Две стороны одной тени

Кайя открыл глаза за минуту до того, как зазвонил будильник. Эта привычка въелась в него с детства, когда отец, Азем Альбора, был ещё жив и каждое утро будил сыновей одними и теми же словами: «Враг не спит, и вы не имеете права расслабляться». Теперь отца нет, и будить Кайю некому — но внутренний механизм срабатывал сам, словно проклятый часовой, которому неведом отдых. Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна. В зеркале напротив отражался молодой мужчина с тёмными, чуть вьющимися волосами, спадающими на лоб, с резкими, но правильными чертами лица. Чёрные глаза — глубокие, с поволокой, которая появлялась, когда он не высыпался или когда внутри закипала знакомая, липкая тьма. Красивое лицо. Опасное. Женщины заглядывались, мужчины отводили взгляд. Кайя ненавидел это лицо. И любил. Как и всё в этом доме. Он провёл пальцем по шраму на левом предплечье — памяти первой драки в четырнадцать лет. Тогда он впервые понял, что внутри него живёт зверь. Тот дрался с тремя старшими парнями из враждебного клана и не чувствовал боли, пока не очнулся в луже собственной крови с чужими зубами, зажатыми в кулаке. Отец тогда не наказал — только посмотрел долгим взглядом и сказал: «Зверь должен быть на цепи. Иначе сожрёт тебя самого». С тех пор Кайя носил цепь. Толстую, невидимую, но тяжёлую. Особняк Альбора дышал историей. Камни помнили столетия, стены хранили чужие тайны. Для Джихана, старшего брата, это была крепость и трон. Для Кайи, младшего, — клетка. Золотая, роскошная, но клетка. Здесь его считали ребёнком, не способным на серьёзные дела, слишком импульсивным, слишком страстным. «Перебесится», — говорила мать. «Придёт в себя», — вторил Джихан. И только Зеррин... Зеррин смотрела на него иначе. При мысли о ней сердце привычно сжалось. Он представил её лицо: тёмные волосы, обрамляющие точёное лицо, длинные ресницы, отбрасывающие тени на щёки, губы, которые всегда чуть приоткрыты, словно она ждёт поцелуя. Зеррин Альбора — для всех она была просто тихой, скромной девушкой, которую надо пристроить замуж. Для Кайи — светом. Непорочным, чистым, тем самым, что манило его, загнанного зверя, к надежде на спасение. Ради неё он готов был душить зверя. Ради неё сжимал цепь так, что руки немели. А она... она выбрала Байбарса. Кайя сжал переносицу, прогоняя образ. Сколько можно? Сколько лет он будет жевать эту жвачку? Она выбрала Демира — сына их главного врага. Или не выбирала, а просто позволила обстоятельствам решить за неё? Кайя не знал. Знал только, что она до сих пор смотрит на него с той же затаённой нежностью, которая сводит с ума. Она играет с ним, как кошка с мышью. Знает, что он вернётся. — Ты спишь, сынок? Голос матери вырвал его из оцепенения. Садакат стояла в дверях, поджав губы, с тем выражением лица, которое означало: «Я всё знаю, но молчу, потому что воспитанная женщина». Тёмное шёлковое платье, идеальная осанка, седина, тронувшая виски, но не тронувшая властности во взгляде. — Уже нет, мама. — Тогда спускайся к завтраку. Сегодня важный день. Мы должны быть достойны. — Иду, — бросил он и шагнул в душ, надеясь, что ледяная вода смоет хотя бы часть этой боли. Вода обжигала холодом, но внутри горело. Кайя стоял под струями, упёршись ладонями в кафельную стену, и смотрел, как вода уходит в слив, унося с собой пену и — хотелось верить — часть отчаяния. Он представил, как Зеррин сейчас одевается, выбирает платье, которое понравится Демиру. Как красит губы той самой помадой, от которой у Кайи каждый раз перехватывало дыхание. — Хватит, — сказал он вслух. Голос отразился от кафеля, прозвучал глухо и чужо. Выключил воду, закутался в полотенце. Взглянул на себя в запотевшее зеркало, провёл рукой, стирая влагу. Из отражения на него смотрел мужчина с тёмными глазами, в которых плескалась такая тоска, что хоть вой. Красивый. Богатый. Молодой. И совершенно разбитый. — Одевайся, — приказал он себе. — Спускайся. Улыбайся. Играй роль. Он умел играть. Годы тренировок. - - - Завтрак в особняке Альбора — это ритуал. Длинный стол красного дерева, тяжёлая серебряная посуда, слуги, двигающиеся бесшумно, как тени. Аромат свежезаваренного чая смешивался с запахом оливок, сыра и свежих лепёшек. Солнце заливало столовую золотым светом, играло на хрустальных люстрах. Джихан сидел во главе стола, спокойный, как удав, с тем холодным рассудком, который позволял ему управлять обширными территориями у границ Мардина. Сорок два года, но выглядел он старше — груз ответственности, тяжёлые решения, постоянная война с Байбарсами. Короткая стрижка, строгий костюм, цепкий взгляд, который, казалось, видел каждого насквозь. Рядом с ним — Алия, его жена, вдова погибшего Борана, мать маленького Дениза. Она держалась независимо, с той стойкостью, которую воспитали в ней западные ценности. Волосы собраны в аккуратный пучок, на лице — лёгкая улыбка, но в глазах — настороженность. Она чувствовала себя чужой в этом доме, пусть и прожила здесь уже несколько месяцев. Наре, старшая сестра Кайи, сидела чуть поодаль, спрятав эмоции за непроницаемой маской. Тридцать лет, красивая, умная, но словно запертая в стеклянной клетке. Она давно построила вокруг себя невидимый барьер, за которым никто не видел её настоящей. Даже братья. Только иногда, в редкие минуты, Кайя ловил её взгляд — и тогда ему казалось, что за этой бронёй бьётся живое, ранимое сердце. Мать, Садакат, метала взгляды. Она сидела напротив Джихана, выпрямившись, как статуя командора. Её присутствие чувствовалось физически — давящее, оценивающее, контролирующее. — Кайя, — произнесла мать, разрезая тишину голосом, не терпящим возражений. — После завтрака поможешь Алие с документами. У неё сегодня приём в больнице. — Хорошо, — ответил он. Он почувствовал, как внутри закипает привычная смесь ярости и желания. Пальцы сжали вилку так, что металл жалобно скрипнул. — Кайя, — голос Джихана прозвучал твёрдо, как удар хлыста. — Не задерживайся. У нас дела. — Да, брат. Он отодвинул стул, встал из-за стола. Спиной чувствовал взгляды — прожигающие, липкие, не отпускающие. Привычные. Кайя вышел в коридор и прислонился к стене, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле. — Господин Кайя? — тихий голос Кадира вывел его из оцепенения. Помощник стоял рядом, в его добрых глазах читалось беспокойство. — Вам плохо? — Всё нормально, Кадир. Просто... воздуху не хватает. Кадир понимающе кивнул. Он единственный в этом доме знал, что происходит с Кайей. И единственный никогда не осуждал. — Может, прогуляетесь? Я подготовлю машину. — Да. Спасибо. Кайя вышел во двор, вдохнул полной грудью. Воздух Медьята — терпкий, пряный, с нотками специй и нагретой солнцем каменной пыли. Вдали, на холмах, белели древние дома. Красивый город. Древний. И такой же клетка, как особняк. Он сел в машину, завёл мотор и выехал за ворота, не зная, куда едет. Просто подальше. - - - День тянулся бесконечной чередой дел. Кайя двигался на автомате, словно заведённая кукла. Помощь Алие в клинике — он кивал, заполнял бумаги, улыбался медсёстрам, но не слышал ни слова из того, что ему говорили. Встреча с управляющим автосалона — подпись контракта, рукопожатие, стандартные фразы о сотрудничестве. Мысли были далеко. Мысли были о Зеррин. В обед раздался звонок. Кадир. — Господин Кайя, — голос помощника звучал мягко, с той заботливой ноткой, которая всегда появлялась, когда Кадир чувствовал, что молодой хозяин не в себе. — Она с ним. В «Мардин Палас». Обедают. Он представил, как она сейчас сидит напротив Демира в роскошном ресторане «Мардин Палас». Как Демир смотрит на неё своим холодным, расчётливым взглядом. Как его пальцы касаются её руки, когда он подливает вино. Демир Байбарс. Вечный враг семьи Альбора. Сын Надима Байбарса, жестокий, расчётливый, с особой ненавистью к Джихану. И он получает Зеррин. Кайя сжал руль так, что побелели костяшки. Машина вильнула, едва не задев встречный автомобиль. Водитель посигналил, что-то крикнул, но Кайя не слышал. Он заставил себя дышать глубже. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Кайя замер. Машина остановилась на светофоре, и он смотрел прямо перед собой, не видя ни улицы, ни людей, ни солнца. — Господин? Вы меня слышите? — Слышу, Кадир. Спасибо. — Господин, может, вам лучше вернуться домой? Я могу приехать, если нужно... Поговорить. Или просто посидеть рядом. Кайя усмехнулся. Кадир, добрый, преданный Кадир. Он первый замечал изменения в Кайе — малейшую тень на лице, дрожь в голосе. И всегда был рядом, готовый пожертвовать всем ради тех, кто ему дорог. — Не нужно, Кадир. Я справлюсь. Он сбросил вызов и долго сидел в машине, сжимая руль. Светофор сменился с красного на зелёный, потом снова на красный. Сзади сигналили, объезжали, ругались. Кайя не двигался. Потом включил поворотник и развернулся в сторону окраины. - - - Стройка встретила его запахом цемента, ржавого металла и одиночества. Новое здание на окраине, где можно было орать и бить кулаками по стенам, пока кровь не выступит. Здесь никто не видел, как младший сын Альбора превращается в зверя. Кайя вышел из машины, захлопнул дверь и пошёл вглубь недостроенного корпуса. Бетонные стены, голые арматурные прутья, груды кирпича. И тишина — только ветер гуляет в пустых проёмах. Он остановился у колонны и ударил. Раз. Другой. Третий. Кулаки врезались в бетон, сдирая кожу, разнося костяшки в кровь. Боль пришла не сразу — сначала только глухие удары, эхом разносившиеся по пустому зданию. — Почему? — выдохнул он в пустоту. — Почему она? Удар. Ещё один. — Я же любил тебя. Я готов был на всё. Кровь текла по пальцам, капала на цементный пол, смешивалась с пылью. Кайя бил снова и снова, пока боль не стала невыносимой. Только тогда он остановился, прислонился лбом к холодной колонне и зажмурился. Зверь внутри рычал, рвал цепь, требовал выйти и уничтожить Демира. Уничтожить всех, кто посмел отнять у него свет. Но Кайя держал. Сжимал цепь так, что руки немели, но держал. — Не сейчас, — прошептал он. — Не здесь. Он сполз по колонне на корточки, уронил голову на окровавленные руки. И сидел так, пока солнце не начало клониться к закату. - - - В особняк вернулся затемно. В холле было тихо — только слуги бесшумно скользили по коридорам, да где-то наверху играла тихая музыка. Кайя прошмыгнул к лестнице, надеясь остаться незамеченным, но из гостиной вылетел вихрь в пижаме с машинками. — Дядя Кайя! Дениз бросился к нему, обхватил за ноги, прижался щекой к колену. Кайя на секунду замер, потом наклонился и подхватил мальчика на руки. Тёплый, пахнущий детским мылом и молоком, Дениз прижался к его шее и зашептал на ухо: — А я тебя ждал! Мама сказала, ты на работе, а я всё равно ждал! Ты обещал показать мне ту машину, с открывающимся верхом! Кайя прижал его к себе крепче. В груди отпустило — хоть на мгновение. Дениз не знал ни о каких интригах, ни о борьбе за власть, ни о Зеррин. Для него дядя Кайя был просто дядей, с которым можно играть. — Обязательно покажу, маленький. Завтра, хорошо? — Честно-честно? — Честно-честно. Дениз чмокнул его в щёку, выскользнул из рук и убежал обратно в гостиную, откуда доносился голос Алии. Кайя смотрел ему вслед, и тепло, разлившееся в груди, уходило вместе с удаляющимся топотом маленьких ног. Осталась только пустота. Он поднялся к себе, запер дверь и рухнул на кровать, глядя в потолок. Руки саднили, костяшки были разбиты в кровь, но он не чувствовал боли. Только тупую, ноющую пустоту внутри. Телефон завибрировал. Сообщение от Кадира: «Господин, Зеррин-ханым вернулась. Демир провожал до ворот.» Кайя отшвырнул телефон в угол комнаты. Закрыл глаза. Зверь внутри затаился, выжидая. - - - Клуб назывался «The Wall». Место, куда приходят не для того, чтобы быть увиденным, а чтобы спрятаться. Подвал старого здания в лабиринте узких улочек, где даже полиция предпочитала не появляться без особой нужды. Громкая музыка, сигаретный дым, полумрак. Кайя сидел у барной стойки, третий виски таял во льду. Он пил медленно, пытаясь поймать то состояние, когда мысли становятся ватными, а боль — тупой и далёкой. — Ещё один? — бармен кивнул на пустой стакан. — Да. Виски обжёг горло, но внутри было ещё горячее — от стыда, от злости, от любви, которая никак не хотела сгорать. Кайя крутил стакан в пальцах, разглядывая игру света в янтарной жидкости. Мимо прошла девушка, бросила на него быстрый взгляд. Длинные чёрные волосы, короткое платье, хищная улыбка. Кайя даже не повернул головы. Они все одинаковые — охотницы за деньгами и статусом. Увидят дорогую одежду, часы за несколько тысяч долларов — и сразу включают всё своё обаяние. Но Зеррин была другой. Зеррин была светом. Заткнись, — приказал он себе. — Не думай о ней. Но мысли не слушались. Они рисовали картины одна другой мучительнее: вот Демир целует её шею, вот она смеётся над его шутками, вот они вместе входят в спальню... Кайя сжал стакан так, что тот едва не треснул. И тут он почувствовал взгляд. Не тот, который ищет знакомства. Другой — холодный, оценивающий, как у снайпера перед выстрелом. Такой взгляд невозможно спутать ни с чем. Кайя поднял глаза. Она сидела в дальнем углу бара, на высоком стуле, спиной к стене. Идеальный обзор, контроль входа, свобода манёвра. Кто бы она ни была, эта поза говорила о многом. Человек, привыкший к опасности. Человек, который всегда знает, где выход. Светлые волосы — пепельные, почти белые, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались тонкие пряди. Лицо — точёное, с высокими скулами и пухлыми губами, которые сейчас были сжаты в спокойную линию. Кожа — фарфоровая, матовая, без единого изъяна, словно она никогда в жизни не знала южного солнца. Глаза — большие, серые, с холодным стальным блеском, в котором читался острый ум и привычка просчитывать всё на три шага вперёд. Она была молода — может, чуть старше двадцати, но в ней чувствовалась порода. Дорогая одежда: простая белая майка, чёрные брюки, на плечах пиджак явно мужского кроя. Никаких блёсток, никаких попыток привлечь внимание. И при этом она притягивала его так, что Кайя забыл на секунду, какой по счёту виски пьёт. Она смотрела прямо на него. Без улыбки. Без кокетства. Просто смотрела, как смотрят на картину в галерее — оценивая, решая, стоит ли подойти ближе. Туристка, решил Кайя. В Мардине полно таких — приезжают поглазеть на древности. Но обычно они тусуются в других местах. Эта же сидела в полупустом баре в два часа ночи с видом человека, которому здесь всё равно. Он отвернулся к бару, допил виски. Чужое любопытство его не интересовало. — Здесь свободно? Голос низкий, с лёгкой хрипотцой. Акцент мягкий, непривычный для уха, но не режущий, а скорее экзотичный. Кайя поднял глаза. Она стояла рядом. Вблизи контраст стал ещё сильнее. Турецкие девушки — жгучие, смуглые, пахнут специями и солнцем. Она пахла иначе: холодом, дорогим парфюмом с нотками бергамота и чего-то древесного. И кожа — фарфор, почти прозрачная в полумраке клуба. — Свободно, — Кайя кивнул на соседний стул, даже не пытаясь изобразить гостеприимство. Она села. Заказала текилу. И замолчала. Десять минут они просидели молча. Кайя пил виски, она крутила в пальцах стопку, иногда поднося к губам, но не делая глотка. Смотрела куда-то в сторону танцпола, но Кайя кожей чувствовал — она сканирует помещение. Вход, выход, охрану, лица. Та же привычка, что и у него. Та же настороженность загнанного зверя. Странная девушка. — Ты всегда такой молчаливый? — спросила она наконец, не поворачивая головы. — Ты всегда садишься к незнакомым? — ответил он вопросом на вопрос. — Только если они не пытаются меня удивить. — Она повернулась, и Кайя наконец увидел цвет её глаз вблизи. Серые. Холодные, как зимнее море, с серебряными крапинками. Таких глаз он не видел никогда. — А ты не пытаешься. Это... расслабляет. Кайя усмехнулся. Расслабляет. Если бы она знала, что творится у него внутри, не сидела бы так близко. — Расслабляет? Ты в Турции, детка. Здесь ничто не расслабляет. — Я заметила. — Она сделала глоток текилы, поморщилась. — Слишком много камней. Слишком много глаз. Слишком много традиций. У вас даже воздух тяжёлый. — И зачем ты сюда приехала? Она посмотрела на него долгим взглядом. Слишком долгим для простого разговора в баре. — Любуюсь искусством, — сказала она наконец. — В Мардине хорошие галереи. А ещё... отдыхаю. От всего. — Искусством, — Кайя не поверил ни на секунду. Любительницы искусства не сидят в полупустых барах в два часа ночи, не смотрят на вход так, будто ждут нападения, и не носят пиджаки, которые стоят как его часы. Но спрашивать дальше было не в его правилах. Она не спросила, кто он. И он не спросит, кто она. — Меня зовут Хелена, — вдруг сказала она и протянула руку. Тонкие пальцы, короткие ногти без лака. Кайя пожал руку — ладонь у неё была тёплая, несмотря на прохладу вечера. — Кайя. — Красивое имя, — она не улыбнулась, просто кивнула, словно примеряла его звучание к чему-то в своей голове. — Значит, Кайя. И что ты делаешь здесь в такое время? — Убегаю. Она моргнула. Впервые за вечер в её глазах мелькнуло что-то живое — интерес. — От кого? — От себя. Пауза. Она смотрела на него, и Кайя вдруг поймал себя на мысли, что говорит правду. Этой незнакомке, с которой никогда больше не увидится, можно говорить правду. Она уедет, и слова растворятся в воздухе, не оставив следа. — Это самое сложное — убегать от себя, — тихо сказала Хелена. — Себя везде берёшь с собой. Они снова замолчали. Но молчание стало другим — теплее, что ли. Кайя заказал ещё виски, она — ещё текилу. И так прошёл час. Они почти не говорили. Просто сидели рядом, пили и смотрели в разные стороны. Иногда их взгляды встречались, и тогда Хелена чуть заметно приподнимала бровь, словно спрашивала: «Ну что, полегчало?». Кайя в ответ качал головой. И она кивала — понимающе, без лишних слов. В какой-то момент музыка сменилась, стало громче. Хелена поморщилась, отставила пустую стопку и посмотрела на него. — Ты устал, — сказала она. Не спросила, констатировала. — Я вижу это. Спать не хочешь? Или домой не хочешь? — Домой не хочу, — признал Кайя. — Тогда пошли ко мне. Она сказала это так просто, как предлагают кофе или сигарету. Без кокетства, без вызова, без намёка на секс. Просто — пошли, здесь плохо, там может быть лучше. Кайя смотрел на неё и видел: она не ждёт. Ей всё равно, пойдёт он или нет. Если он откажется, она пожмёт плечами, допьёт и уйдёт одна, и даже не оглянется. Эта независимость, эта холодная отстранённость — она задевала. И притягивала. — Пошли, — сказал он. - - - Самолёт приземлился в Мардине в шестнадцать сорок пять по местному времени. Я смотрела в иллюминатор на выжженные солнцем холмы, на россыпь каменных домов, на минареты, врезающиеся в бледное небо, и думала об одном: здесь меня не найдут. По крайней мере, ближайшие пару недель. Двадцать восемь градусов тепла. В Москве сейчас плюс семь и дожди. Хорошее место, чтобы пересидеть, пока страсти улягутся. А заодно и развеяться. Отдохнуть от вечной гонки, от кочевой жизни, от необходимости быть всегда на шаг впереди. Отец, конечно, уже знает, что я сбежала. Оставила записку на кухонном столе: «Уехала в отпуск. Не ищи». Он не поверит ни единому слову, но искать не станет — слишком занят своими разборками. А если и станет... Что ж, я умею прятаться. Я подождала, пока салон опустеет, прежде чем встать. Привычка — не толкаться в проходах, не создавать пробок, не привлекать внимание. Выходить тогда, когда на тебя уже никто не смотрит. В зале прилёта было шумно, пахло специями и чужими духами. Мужчины в дешёвых костюмах тыкали табличками с фамилиями, женщины в платках тащили за руки орущих детей. Я скользнула сквозь толпу, как нож сквозь масло — незаметно, бесшумно, никого не задевая. Багаж получила за три минуты. Чемодан — средний, чёрный, без опознавательных знаков. Внутри только самое необходимое: пара сменной одежды, ноутбук, косметичка и книга по искусству. Остальное куплю на месте. Здесь, кажется, любят торговаться. Это хорошо. Торговля располагает к болтовне, а болтовня — к сбору информации. Хотя в этот раз информация была не главной целью. Я здесь в отпуске. Впервые за долгое время — просто отдых. В такси я назвала отель на окраине. Не самый дорогой, не самый дешёвый. Тот, где не спрашивают паспорт, если платишь наличными. Рикки скинул мне список таких мест ещё неделю назад. Рикки. Я достала телефон, вставила новую сим-карту — третью за последние две недели — и набрала знакомый номер. — Привет, золотце, — голос в трубке был хриплым, как всегда. Ричард Джонсон, мой дворецкий, лучший друг и технический гений, не спал ночами, пил энергетики и говорил, что кофеин заменяет ему кровь. — Долетела? — Приземлилась. Что по гостинице? — Чисто. Владелец — старик, которому плевать на постояльцев, главное — деньги. Соседи — тихие, семейные пары, пара командировочных. Полиция туда не суётся, если нет жалоб. — Хорошо. Что по городу? Рикки хмыкнул. Я услышала стук клавиш — он всегда печатал во время разговора, словно у него было недостаточно рук, чтобы делать это отдельно. — Мардин — городок маленький, но шумный. Кланы делят территорию. Главные — Альбора и Байбарсы. Альбора держат границу, у них старые деньги, обширные земли. Байбарсы — новички, агрессивные, рвутся к власти. Конфликтуют постоянно. Но тебе они не интересны, если ты правда отдыхать приехала. Я усмехнулась. Рикки знал меня лучше всех. Отдых отдыхом, но старые привычки не убьёшь. — А если не совсем отдыхать? — Ну, есть кое-что. — Он снова застучал по клавишам. — В галерее «ArtEast» через неделю открытие. Будут картины местных художников. Но главное — приедет жена нефтяного магната из ОАЭ. Любит бриллианты. По слухам, наденет колье стоимостью в полмиллиона долларов. Я присвистнула. — Полмиллиона? Неплохой бонус к отпуску. — Именно. Если захочешь совместить приятное с полезным, я подготовлю схемы. Но только если ты сама захочешь. Ты же отдыхать ехала. — Посмотрим, — уклончиво ответила я. — Пока просто собери информацию. — Уже в работе. Через час будет. Я сбросила вызов и уставилась в окно. Мардин встречал меня запахом шашлыка и криками муэдзина. Красивый город. Древний. В нём чувствовалась история — тяжёлая, кровавая, но красивая. И колье в полмиллиона долларов — просто приятный бонус, если всё сложится. Если нет — значит, судьба. Отель оказался именно таким, как обещал Рикки: обшарпанный, но чистый, с толстыми стенами и скрипучими половицами. Хозяин, сухой старик с лицом, похожим на печёное яблоко, взял деньги, даже не спросив имени, и кивнул на лестницу: — Второй этаж, номер семь. Завтрак с восьми до десяти. Я поднялась, заперла дверь на два оборота, проверила окна. Окна выходили во двор, где сушилось бельё и орали дети. Отлично. Шумно — значит, никто не услышит, если что. Но шторы я задёрнула плотно. Проверила, закрывается ли задвижка на двери. Привычка, въевшаяся в кровь. Достала ноутбук, подключила VPN, открыла защищённый канал. — Рикки, ты здесь? — Всегда здесь, золотце. — Пробей мне всё по этой выставке. Кто организаторы, кто охрана, есть ли камеры, маршруты патрулей. И по возможности — список гостей. Но без фанатизма. Я ещё не решила. — Уже в работе. Я закрыла ноут и рухнула на кровать, глядя в потолок с пятном сырости. Уснула я быстро — сказалась дорога. Но спала чутко, как всегда. Просыпалась от каждого шороха за стеной, от шагов в коридоре, от далёкого лая собак. К трём часам ночи сдалась, села, закурила у приоткрытого окна, глядя на чужое небо. Здесь звёзды были крупнее. Или казались. — Красиво, — сказала я пустоте. — Но я здесь ненадолго. - - - Утром я решила осмотреть город. Заодно и галерею, о которой говорил Рикки. «ArtEast» располагалась в старом каменном здании с толстенными стенами и узкими окнами. Внутри было прохладно, пахло краской и деревом. На стенах висели картины местных художников — яркие, кричащие, восточные. Мне они не нравились — слишком много эмоций, слишком мало смысла. Но я изображала интерес, медленно проходя от одного полотна к другому, останавливаясь, склоняя голову. За мной следили. Двое охранников — у входа и в глубине зала. Я отметила их, но вида не подала. Профессиональная привычка — всегда знать, кто на тебя смотрит. Один — молодой, скучающий, пялится в телефон. Второй — постарше, внимательный, провожает каждого посетителя взглядом. Интересно. Подошла к столу с фуршетом, взяла бокал с водой. Сделала глоток, оглядывая зал. Гости — человек двадцать. Местные богатеи с жёнами в мехах, пара иностранцев, несколько журналистов с камерами. Я заметила его сразу. Молодой, темноволосый, смуглый, с чертами лица, которые могли бы украсить обложку любого журнала. Высокий, стройный, одет дорого, но небрежно — рубашка расстёгнута на две пуговицы, галстук болтается в кармане пиджака. Он стоял у дальней стены, у картины с изображением дервишей, и смотрел не на картину, а в никуда. В его взгляде было что-то сломанное. Словно внутри него горел огонь, который он пытался задушить, но у него плохо получалось. Красивый. Очень. Но не моего ума дело. Я отвернулась и продолжила осмотр. Запомнила расположение камер, выходов, слепых зон. На всякий случай. Вдруг решусь на колье. К вечеру устала, проголодалась и решила, что заслужила отдых. — Где здесь можно выпить? — спросила я у девушки-администратора, изображая беспечную туристку. Она назвала клуб «The Wall». Сказала, что там бывает «интересная публика». Я поблагодарила и отправилась в отель переодеваться. - - - Клуб оказался именно тем, что нужно: полупустой, громкий, тёмный. Идеальное место, чтобы раствориться. Я села в углу, спиной к стене — чтобы видеть весь зал и вход, — заказала текилу и принялась наблюдать. Народ прибывал. Парочки, компании, одинокие охотницы за приключениями. Я скользила по ним взглядом, не задерживаясь, пока не увидела ЕГО. Тот самый красавчик из галереи сидел у барной стойки. Один. Перед ним стоял стакан с виски, и он смотрел в него так, будто там было написано решение всех мировых проблем. Плечи опущены, спина сутулая — поза человека, который несёт непосильный груз. Я вспомнила информацию Рикки: Альбора и Байбарсы враждуют, у них там какие-то разборки. Может, он из этих? Но какая разница. Я смотрела на него дольше, чем следовало. Что-то в нём цепляло — не только красота. Эта сломанность, эта тьма в глазах... я знала её. Сама носила такую же. Он вдруг поднял голову и встретился со мной взглядом. Чёрные глаза. Горячие. В них плескалась такая боль, что на секунду мне стало почти жаль его. Почти. Он отвернулся первым. Я усмехнулась про себя. Красивый, но явно мучается из-за какой-то девушки. Турецкие страсти. Через полчаса реоила, подошла к нему. Спросила, свободно ли. Села рядом. И мы просидели молча минут десять. Он пил, я крутила стопку. И в этом молчании было что-то... уютное. Не нужно притворяться. Не нужно улыбаться. Просто быть. — Ты всегда такой молчаливый? — спросила я наконец. — Ты всегда садишься к незнакомым? — парировал он. — Только если они не пытаются меня удивить. А ты не пытаешься. Это... расслабляет. Он усмехнулся горько. И я вдруг поняла, что это правда — с ним расслабляет. Потому что ему плевать на меня. Он здесь не за мной, он здесь за забытьём. И это безопасно. Мы обменялись парой фраз — о городе, о музыке, о том, что в Турции слишком много камней. Я сказала, что приехала любоваться искусством и отдыхать. Он не поверил — я видела это по глазам. Но не стал спрашивать дальше. Умный. Или слишком устал для вопросов. А потом, когда клуб начал пустеть, я вдруг поймала себя на мысли, что не хочу уходить одна. Не хочу возвращаться в этот гостиничный номер, где пахнет сыростью и одиночеством. Я посмотрела на него — на этого сломанного красавчика с чёрными глазами — и приняла решение. — Ты устал, — сказала я. — Я вижу это. Спать не хочешь? Или домой не хочешь? — Домой не хочу, — признал он. — Тогда пошли ко мне. Он смотрел на меня долго. Изучающе. Я видела, как в его глазах борются желание и страх, надежда и отчаяние. Исход борьбы был предрешён. — Пошли, — сказал он. Я встала и пошла к выходу. Не оглядываясь. Если он не пойдёт — значит, не судьба. Я не привыкла просить. Он пошёл. - - - Ночь была рваной, жадной, без нежности. Мы набросились друг на друга, как звери — каждый спасался от своей боли, каждый искал забвения в чужом теле. Он был груб, но не жесток. Я отвечала тем же. Никаких поцелуев в губы — это слишком интимное. Только тела, только дыхание, только этот бешеный ритм, заглушающий мысли. Он целовал мою шею, плечи, грудь — жадно, собственнически, оставляя метки. Я впивалась ногтями в его спину, кусала губы, стонала в подушку. Мы не разговаривали. Только звуки — дыхание, хрипы, удары тел. И в этом хаосе было что-то освобождающее. После мы лежали молча. Я смотрела в потолок, он курил, лёжа на спине. В комнате пахло сексом, сигаретами и чужим парфюмом. За окном серел рассвет. — Тебе пора? — спросил он. — Нет. А тебе? — Тоже нет. Я улыбнулась — впервые за вечер. Хороший ответ. Никаких обязательств, никаких ожиданий. Он спросил, как меня зовут. Я сказала — Хелена. И добавила: для здешних Хелена Кралькизи. — Кралькизи? — переспросил он. — Дочь короля? — Бывшего. — Твой отец король? — Был. Умер. — Я соврала легко, привычно. Эта ложь была отработана до автоматизма, как и десяток других имён и биографий. — Соболезную. — Не надо. Я его почти не знала. Он не стал расспрашивать. Умный. Или тактичный. Или просто ему всё равно. Мне было всё равно, что из этого. Мы курили молча, передавая друг другу пепельницу. За окном серел рассвет. Скоро надо будет уходить. Но пока... пока можно побыть рядом с кем-то, кто не требует ответов. Я заснула первой. Редкость для меня — обычно я не сплю с чужими людьми. Но с ним почему-то получилось. Наверное, потому что он был слишком занят своей болью, чтобы представлять угрозу. Или потому что его боль была так похожа на мою. Проснулась я через два часа, как всегда — резко, без перехода. Он спал, разметавшись на подушке, и во сне выглядел моложе и беззащитнее. Тёмные волосы упали на лоб, губы чуть приоткрыты. Красивый. До боли красивый. Я смотрела на него несколько секунд, запоминая черты лица, изгиб губ, тень от ресниц на скулах. Потом встала, оделась, нашарила в сумке визитку галереи. На тумбочке лежал его телефон. Дорогая модель, но без защиты. Я могла бы взять, скачать данные, узнать, кто он... но зачем? Я в отпуске. И он — просто развлечение. Случайный эпизод, который не должен иметь продолжения. Я положила визитку на тумбочку и вышла, стараясь не скрипеть дверью. На улице было свежо. Город просыпался, пахло лепёшками и кофе, где-то запел муэдзин, призывая к утренней молитве. Я шла к отелю и думала: зачем я оставила ему визитку? Просто так? Или чтобы он нашёл меня снова? — Дура, — сказала я себе под нос. — Не нужен тебе этот страдалец. Но где-то внутри шевельнулось что-то тёплое. То, чего не было давно. Маленький, глупый росток надежды, который я старательно поливала цинизмом все последние годы. Я отогнала это чувство. Не до него. У меня отпуск, а он — просто красивое, временное развлечение. Он не знает, кто я. И никогда не узнает.