Правила вне очереди

***

                           Машина неслась сквозь ночь, и Тэхён всё еще считал.       Тридцать четыре. Тридцать пять. Тридцать шесть.       Дорога прыгала под колесами — грунтовка, потом асфальт, потом снова грунтовка. Чонгук вел молча, вцепившись в руль так, что костяшки пальцев побелели. Его профиль четко вырисовывался в свете приборной панели — напряженная челюсть, сжатые губы, пирсинг, поблескивающий при каждом неровном вздохе.       Тридцать семь. Тридцать восемь. Тридцать девять.       В салоне пахло страхом — Тэхён знал этот запах, въевшийся в кожу после многих операций. Но сейчас к страху примешивалось что-то еще. Что-то теплое, живое, то, чему он не мог дать названия.       Сорок. Сорок один. Сорок два.       Первые огни пригорода показались на горизонте. Сначала редкие, потом чаще, потом город обрушился на них всей своей неоновой мощью. Чонгук вздохнул — глубоко, судорожно, будто вынырнул из-под воды.       — Мы почти дома, — сказал он. Голос хрипел, срывался.       — Да.       — Ты как?       — Считаю.       Чонгук скосил глаза, и в этом взгляде мелькнуло что-то — нежность, смешанная с болью.       — Можешь перестать, — сказал он. — Мы в безопасности.       — Я знаю.       — Тогда остановись.       Тэхён попытался. Правда, попытался. Но цифры продолжали всплывать в голове — сорок три, сорок четыре, сорок пять. Тело не слушалось, продолжало жить в том режиме выживания, который включился в лесу.       — Тэхён, — голос Чонгука стал мягче. — Посмотри на меня.       Он посмотрел. В полумраке салона лицо Чонгука казалось вырезанным из камня — резкие линии, глубокая тень под скулами, блеск глаз.       — Мы живы, — сказал Чонгук. — Мы выбрались. Всё позади.       — Да.       — Ты можешь отпустить.       — Я пытаюсь.       — Я знаю. Я помогу.       Он протянул руку и сжал его ладонь. Тепло разлилось по коже, поднялось выше, достигло груди. И цифры остановились. На сорока семи.       — Спасибо, — выдохнул Тэхён.       — Всегда пожалуйста.       Они въехали в город. Участок встретил их слепящим светом прожекторов и суетой людей в форме. А потом — объятия. Много объятий.       Чимин повис на Тэхёне, рыдая в плечо и бормоча что-то бессвязное. Тэхён чувствовал, как его друг дрожит, как слезы заливают рубашку, и сам едва сдерживался, чтобы не разрыдаться.       — Идиот, — шептал Чимин между всхлипами. — Идиот, я чуть с ума не сошел. Три часа неизвестности. Три часа! Я уже похороны мысленно организовывал!       — Я здесь, — Тэхён гладил его по спине. — Я живой.       — Знаю. Но всё равно — идиот.       Хосок тряс Чонгука за плечи и смеялся сквозь слезы. Его обычно идеальная укладка разметалась, глаза покраснели, но улыбка сияла на пол-лица.       — Живой, гад! — орал он. — Живой! А я-то думал, что скажу твоей маме? Что сына в лесу забыли?       — Хосок, задушишь, — прохрипел Чонгук, но сам обнимал его в ответ.       Юнги стоял в стороне, прислонившись к стене. Просто стоял и смотрел. Но в этом взгляде было столько облегчения, столько тепла, что Тэхёну захотелось подойти и обнять его тоже.       Сокджин подошел первым. Красивый, собранный, даже в три часа ночи выглядящий как с обложки журнала. Но глаза — глаза выдавали всё. Красные веки, темные круги, воспаленные белки.       — Где вы были? — спросил он. Голос звучал хрипло, будто он кричал несколько часов подряд. — Что случилось? Почему вы уехали? Мы обыскались, подняли на уши все службы, у нас тут чуть инфаркт не случился…       — Потом, — Чонгук поднял руку. — Всё потом. Сейчас мы просто хотим домой.       — Вас нужно допросить…       — Завтра, хён. — В голосе Чонгука звучала такая усталость, что Сокджин замолчал. Замолчал и кивнул.       Намджун, стоявший рядом, положил руку ему на плечо.       — Завтра так завтра, — сказал он. — Езжайте. Отдыхайте. Завтра с утра жду.       Они сели в такси и поехали к Чонгуку. Всю дорогу молчали. Тэхён смотрел в окно на проплывающие огни и чувствовал, как адреналин уходит, оставляя после себя звенящую пустоту. Тело налилось свинцовой тяжестью, веки слипались, но спать не хотелось. Хотелось просто сидеть и чувствовать, что это закончилось.       Дома было тихо. Чонгук включил свет в прихожей — мягкий, теплый, совсем не такой, как тот слепящий свет прожекторов в участке. Прошел на кухню, налил воды из фильтра. Протянул стакан Тэхёну.       — Пей.       Тэхён выпил. Вода была холодной, обжигающей горло. Он осушил стакан до дна и поставил на стол.       — Нам нужно поговорить, — сказал Чонгук.       — Знаю.       — О том, что случилось.       — Знаю.       — Тэхён…       — Я не знаю, что это было, — перебил Тэхён. Голос звучал тихо, но твердо. — Но я знаю, что хочу повторить. Без зрителей. Без пистолета. Без страха.       Чонгук смотрел на него долго, очень долго. В его глазах метались тени — страх, надежда, неверие. Потом он шагнул ближе. Один шаг. Второй. Они стояли друг напротив друга, разделенные только воздухом, который вдруг стал густым, как патока.       — Ты серьезно? — спросил Чонгук.       — Я никогда не был серьезнее.       — Тэхён…       — Чонгук, — Тэхён взял его лицо в ладони. Кожа под пальцами была теплой, чуть влажной, живой. — Заткнись.       И поцеловал.                     

***