Инферно

Они стояли на той самой скале, с которой Сынмин когда-то сбросил Джисона, заставляя лететь. Тогда здесь было холодно, ветрено и страшно. Сейчас — тихо. Ветер почти стих, две звезды мягко освещали мир, и в этом свете даже острые камни казались не такими враждебными. Сынмин смотрел вдаль, на бескрайнее море, расстилающееся у подножия. Джисон стоял рядом, чувствуя, как ветер перебирает его волосы, как подрагивают крылья за спиной — они уже окрепли, снова могли нести его, но сегодня он не хотел никуда лететь. Сегодня он хотел быть здесь. С ним. — Джисон, — голос Сынмина прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово отдавалось эхом в груди. Джисон повернулся к нему. Сынмин медленно, почти трепетно закатал рукав рубашки. Обнажил руку до локтя — где тонкая кожа без чешуи, где сквозь бледную синеву угадывалась пульсация вен. Соллимун. Самое уязвимое место. Самое сокровенное. И протянул Джисону. Не говоря ни слова. Не объясняя. Просто протянул — как протягивают самое дорогое, что у них есть. Как отдают себя целиком. У Джисона перехватило дыхание. Он знал, что это значит. Знал с того самого дня, когда Сынмин впервые рассказал ему о соллимуне. Касаться можно только того, кому доверяешь безоговорочно. Того, кого любишь. Того, с кем готов разделить не только тело, но и душу. Он посмотрел в глаза Сынмину. В них не было страха. Только тихая, спокойная уверенность и что-то такое тёплое, от чего сердце сжималось. Джисон не стал спрашивать. Не стал говорить, что недостоин, что боится, что ещё не готов. Вместо этого он медленно, так же закатал рукав на своей левой руке. Обнажил такую же тонкую кожу, такую же голубоватую пульсацию вен. И протянул Сынмину свою руку. Они стояли друг напротив друга на краю скалы. Две руки замерли в воздухе, почти соприкасаясь. Тишина стала оглушительной. А потом они коснулись одновременно. Мир взорвался. Это нельзя было описать словами. Это нельзя было сравнить ни с чем, что Джисон когда-либо испытывал. В одно мгновение он перестал быть просто собой. Он был Сынмином. Он чувствовал, как его маленьким дракончиком впервые подбрасывают в воздух — мама, молодая, красивая женщина с длинными, тонкими рогами, смеётся, ловит его, а ветер щекочет ещё неокрепшие крылья. Он чувствовал запах её волос — который помнил всю жизнь. Он чувствовал тепло её рук, её любовь, такую огромную, что, казалось, сам мир становится меньше. А потом — холод. Он видел, как мать падает. Как отец стоит над ней с окровавленными руками. Как её глаза, ещё секунду назад полные жизни, стекленеют, глядя в пустоту. Он чувствовал ту боль — нет, не физическую, ту, что разрывает грудную клетку изнутри, ту, после которой невозможно дышать. Он чувствовал, как маленький Сынмин зажимает рот рукой, чтобы не закричать, потому что если закричит — отец убьёт и его. Как он сидит в углу, сжавшись в комок, и смотрит, как уносят тело матери. Как в груди вместо сердца поселяется ледяная глыба. Годы одиночества. Годы боли. Годы, когда единственным другом была тьма. А потом — искра. Первая встреча с Чаном, который не побоялся подойти к «сыну убийцы». Первая улыбка Минхо, который, будучи котёнком, умудрялся быть дерзким даже когда его хотели убить. Первый раз, когда он подумал: «А ведь можно жить иначе». И дальше — войны, потери, кровь. Каждый шрам на теле Сынмина отзывался болью в его собственном теле. Каждая смерть, которую видел Сынмин, проходила перед глазами Джисона. Каждая ночь, проведённая в одиночестве, каждая бессонная звезда, каждый миг отчаяния — всё это было теперь в нём. Слишком много боли. Слишком много. Джисон почувствовал, как по щекам текут слёзы. Он не мог их остановить, не пытался. Потому что вместе с болью приходило и другое. Он чувствовал, как Сынмин впервые увидел его — растерянного, грязного, с крыльями, которые он ещё не умел складывать. Как что-то дрогнуло в груди, что-то, чего не было уже много лет. Как страх за этого странного чужака смешался с нежностью. Как каждое его «Сынмин» отзывалось теплом. Он чувствовал, как Сынмин стоял на этой самой скале, глядя вниз, и думал: «Он должен научиться летать. Он должен быть сильным. Он должен выжить. Потому что если с ним что-то случится, я этого не переживу». Он чувствовал тот момент, когда Сынмин понял — окончательно, бесповоротно, навсегда: «Я люблю его. Я пропал». А потом — боль от разлуки. С которой Сынмин жил долгие циклы. Пустота в груди, холод в сердце, отчаяние, когда он понял, что портал завален и он не может сразу же последовать за ним. Бешеные поиски, бессонные ночи, страх, что Джисон уже забыл его, что нашёл кого-то другого, что… Джисон всхлипнул, чувствуя, как внутри всё переворачивается. А Сынмин — Сынмин улыбался. Он стоял напротив, держа его за руку, и улыбался. Нежно. Тихо. Так, как умел только он. Потому что в этот момент он чувствовал то же самое. Он чувствовал Джисона. Он чувствовал тот день, когда маленький Джисон впервые вышел на сцену — крошечный, в нелепом костюме, с дрожащими коленками, но с такой верой в себя, что зал ахнул. Он чувствовал его радость, его гордость, его счастье. Он чувствовал бесконечные тренировки, боль в связках, усталость, когда хочется лечь и не вставать, но надо — ради мечты. Он чувствовал его любовь к музыке, такую чистую, такую искреннюю, что она заполняла всё пространство внутри. Он чувствовал его одиночество. Толпы людей вокруг, любовь миллионов — и никого, с кем можно просто помолчать. Никого, кто увидел бы его настоящего, не прикрытого улыбкой айдола. Он чувствовал тот миг, когда Джисон впервые увидел его в полумраке пещеры. И вместо страха — любопытство. Вместо отвращения — восхищение. Он чувствовал, как росло это чувство. Как каждое «Сынмин» становилось теплее. Как в груди расцветало что-то, чему нет названия, но что сильнее любой магии. И он чувствовал ту же боль разлуки — с другой стороны. Пробуждение в своей постели в Сеуле, пустоту, отчаяние, бесконечные ночи, когда он снова и снова прокручивал в голове тот момент: «Прощай, Хан Джисон. Живи». Как он ненавидел эти слова. Как он хотел крикнуть в пустоту: «Я не хочу жить без тебя!» Их воспоминания смешались. Их чувства переплелись. Джисон уже не знал, где заканчивается он и начинается Сынмин. Потому что они стали одним целым. Одним существом в двух телах. Слишком много боли. Слишком много слёз. Но и слишком много любви. Такой огромной, что, казалось, сама вселенная могла бы поместиться в ней. Джисон открыл глаза. По щекам текли слёзы, губы дрожали, но он смотрел на Сынмина и не мог отвести взгляд. — Там… так много боли, — прошептал он, сглатывая противный ком в горле. — Сынмин… как ты… как ты пережил это? Сынмин смотрел на него. В его глазах тоже стояли слёзы — Джисон чувствовал их, потому что они были и его тоже. Но он улыбался. Так нежно, так светло, что у Джисона перехватило дыхание. — Ты, — ответил Сынмин тихо. — Ты появился. И я понял, что ради этого стоило жить. Джисон всхлипнул и шагнул вперёд, прижимаясь к нему, пряча лицо в его плече. Сынмин обнял его, прижал к себе, укрывая крыльями от ветра. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон куда-то в его рубашку. — Я так сильно люблю тебя, Сынмин. Ты даже не представляешь. — Представляю, — в голосе Сынмина послышалась та самая тёплая, чуть хриплая усмешка. — Я теперь всё о тебе знаю. Джисон поднял голову, заглянул в его глаза. Сквозь слёзы, сквозь боль, сквозь всё, что они только что пережили вместе, он улыбнулся. — И всё равно любишь? — И всё равно, — серьёзно ответил Сынмин. — Наверное, даже больше. Джисон рассмеялся — сквозь слёзы, сквозь спазм в горле, сквозь ту невероятную нежность, которая разрывала грудную клетку. Ветер стих. Две звезды замерли в небе. Мир остановился, давая им этот момент — момент, когда две души стали одной. И больше никогда не будет по-другому. Они снижались медленно, не желая, чтобы этот полёт заканчивался. Ветер играл с волосами, ласково касался крыльев, и Джисон в который раз поймал себя на мысли, что хочет запомнить этот момент навсегда. Внизу, на холме, распахнулась дверь, и оттуда вышли двое. Минхо — даже отсюда было видно, как он размахивает хвостом и что-то кричит, задрав голову к небу. Чан стоял рядом, пытался его утихомирить, но получалось плохо — по тому, как Минхо дёргался и жестикулировал, было ясно: спорить с ним бесполезно. Они часто вот так сбегали из замка. Официально — чтобы «отдохнуть от суеты». Неофициально — просто скучали. По дому на холме, по старой кухне, где Наён всё ещё пекла свой хлеб (теперь уже для удовольствия, а не для выживания). По вечерам у камина, по бесконечным спорам и смеху. Все остальные давно перебрались в город. Там, внизу, под защитой новых законов, они могли жить обычную жизнь. Без страха. Без боли. Без необходимости каждую ночь ждать нападения. Ники открыл салон красоты — говорят, очередь к нему расписана на циклы вперёд. Феликс, несмотря на всё, что случилось, нашёл себя в музыке — теперь он учил детей петь, и его маленькая школа при храме всегда была полна смеха. Чонин с Рюджин открыли настоящую лечебницу — туда приезжали даже из дальних деревень. Хёнджин… Хёнджин жил. Тяжело, с болью в глазах, но жил. Йеджи была рядом, Лиа помогала, и потихоньку шрамы на его душе начинали затягиваться. А этот дом на холме остался их убежищем. Местом, куда можно было прилететь, когда хотелось тишины. Когда хотелось вспомнить, с чего всё начиналось. — Эй, вы там! — голос Минхо долетел до них, когда они были уже в паре метров от земли. — Летите ужинать, пока Чан всё не слопал! — Я вообще-то рядом стою! — возмутился Чан, и даже отсюда было видно, как он закатил глаза. — И что? — Минхо дёрнул хвостом. — Это ничего не меняет! Джисон рассмеялся, коснувшись ногами травы. Сынмин приземлился рядом, всё ещё держа его за руку. Минхо тут же подлетел к ним, сверкая глазами. — Ну чего так долго? Мы тут замёрзли уже вас ждать! — Ты не можешь замёрзнуть, — лениво заметил Сынмин. — У тебя шерсть. — Шерсть греет, но не защищает от ветра! — парировал Минхо. — И вообще, не умничай, летун. Идите есть, пока Наён не обиделась. — Наён не обижается, — подошёл Чан, и в его глазах светилась та самая тёплая улыбка, которую Джисон помнил с самой первой встречи. — Она просто ворчит. Но вы и правда задержались. — Мы летали на скалу, — ответил Джисон, чувствуя, как щёки заливает краска. — Просто… хотели побыть вдвоём. — Ой, всё с вами понятно, — Минхо закатил глаза, но в его голосе не было ни капли злости. Только тепло и та особенная кошачья нежность, которую он прятал за вечным ворчанием. — Ладно, идите уже. Я там рыбу пожарил, между прочим. Сам. Без помощи! Он повернулся к Сынмину. Тот смотрел на него — в тёмных глазах плескалась та же мысль. Та же благодарность. Та же любовь. — Идём? — спросил Сынмин, чуть сжимая его пальцы. Джисон улыбнулся. Посмотрел на дом, где горел тёплый свет. На Минхо, который уже тащил Чана внутрь, на ходу рассказывая что-то про свой гениальный рецепт. На небо, где две звезды начинали клониться к закату. — Идём, — ответил он. Но вместо того чтобы пойти, взял Сынмина за руку, крепко сжал и шагнул вперёд. Ветер подхватил их, крылья расправились сами собой, и они взмыли в воздух — всего на пару метров, просто чтобы сделать круг над домом. Просто чтобы ещё немного побыть в полёте. Вместе. Джисон смотрел на Сынмина, на этого дракона, который когда-то казался ему страшным чудовищем, а стал самым родным существом во вселенной. И думал: «Вот оно. Мой дом. Моя семья. Моя жизнь». Он прижался к Сынмину крепче и отдался ветру.