Инферно

Он очнулся от боли. Спина горела так, будто её жгли калёным железом. Джисон попытался пошевелиться и закричал — крик вышел сиплым, почти беззвучным. Он лежал на чём-то твёрдом и холодном, вокруг было темно, только вдалеке мерцал тусклый свет. Где он? Память возвращалась урывками: катакомбы, поцелуй Сынмина, толчок… падение. А потом пустота. — Нет… — прошептал он, пытаясь подняться. — Нет, нет, нет… Спина взорвалась новой вспышкой боли, и он снова рухнул, чувствуя, как по лопаткам течёт что-то тёплое и липкое. Кровь. Он ощупал себя. Одежда была на нём — та, в которой он ушёл на задание. Но крыльев… крыльев не было. Вместо них — рваная, саднящая кожа, покрытая глубокими шрамами. — Нет… — повторил он, и на этот раз в голосе звучали слёзы. Где-то рядом послышались шаги, голоса. — Сюда! Здесь кто-то есть! Фонари ослепили. Джисон зажмурился, чувствуя, как сильные руки подхватывают его, приподнимают. — Парень, ты как? Что случилось? Вызовите скорую! Он открыл глаза. Над ним склонилось лицо в полицейской форме. Обычное человеческое лицо. Без рогов, без чешуи, без хвоста. — Я… — голос сорвался. — Где я? — В центре Сеула, парень. Ты в переулке за магазином. Что с тобой? Ты весь в крови! Сеул. Дом. Он вернулся. Джисон закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя. В себя он пришёл уже в больнице. Белый потолок, белые стены, запах лекарств. Рядом сидел менеджер — бледный, встревоженный, с телефоном в руках. — Очнулся! — воскликнул он, заметив, что Джисон открыл глаза. — Слава богу! Ты как? Что случилось? Мы обыскались! Ты исчез прямо с концерта, прошло уже… — он посмотрел на часы, — семь часов! Полиция, фанаты, репортёры — весь интернет гудит! Семь часов. А ему показалось, что прошла вечность. — Я… — Джисон попытался сесть, и спина отозвалась острой болью. — Что с моей спиной? — Врачи сказали, какие-то странные раны. Будто тебя кто-то полосовал ножом. Ты помнишь, что произошло? На тебя напали? — Не помню, — автоматически ответил Джисон. — Ничего не помню. Он врал. Он помнил всё. Каждую секунду, каждый взгляд, каждое прикосновение. Но говорить об этом было нельзя. Менеджер вздохнул с облегчением. — Ладно, главное, что живой. Врачи говорят, шрамы останутся на всю жизнь, но со временем станут менее заметны. Ты как себя чувствуешь? Голова не кружится? — Нормально. — Джисон смотрел в потолок и думал о том, что еще вчера он лежал в обнимку с Сынмином и чувствовал себя самым счастливым на свете. А теперь… Теперь он один. В мире, где нет ни рогов, ни хвостов, ни магии. Где есть только белые стены, больничная койка и разбитое сердце. — Я хочу домой, — сказал он тихо. — Скоро, скоро. — Менеджер похлопал его по руке. — Отдохни пока. Джисон закрыл глаза. Перед внутренним взором стояло лицо Сынмина — его улыбка, его глаза, его голос, полный боли: «Прощай». — За что? — прошептал он в пустоту. — Почему ты меня отправил? Ответа не было.

***

Жизнь в Сеуле вошла в привычную колею удивительно быстро. История о таинственном исчезновении Джисона разлетелась по всем новостям, подогрев интерес. Концерты, интервью, съёмки — график был расписан на месяцы вперёд. Джисон улыбался, шутил, пел. Делал всё, что от него требовалось. Но внутри была пустота. Спина болела по ночам. Шрамы — широкие, рваные — напоминали о том, что Инферно не было сном. Они зудели, ныли, не давали забыть. А еще было жарко. Всегда, температура тела понизилась до тридцати четырех градусов и повышаться не планировала. Он пытался искать информацию. Про другие миры, про порталы, про магию. Всё, что находил, было либо откровенным бредом, либо слишком фантастичным, чтобы быть правдой. Никаких следов. Никакой надежды.

***

Прошло полгода. Джисон стоял за кулисами, слушая гул заполненного зала. Сегодня был большой концерт — выступление, о котором он мечтал годами. Тысячи фанатов, огни, камеры. Он должен был быть счастлив. Но в груди зияла дыра. — Выход через пять минут! — крикнул помощник. Джисон кивнул, поправил микрофон и вышел на сцену. Свет ослепил. Крики оглушили. Он запел, и тело двигалось на автомате, голос лился сам собой, а мысли были далеко-далеко, в том мире, где осталось его сердце. Концерт пролетел как одно мгновение. Автограф-сессия — ещё быстрее. Джисон улыбался, подписывал альбомы, шутил с фанатами, но внутри было пусто. Искра, которая всегда горела в груди, погасла в тот самый момент, когда он потерял сознание в Инферно. Или, может, чуть позже — когда очнулся в своей постели в Сеуле и понял, что всё это был не сон. Что Сынмин остался там. Один. Без него. Он механически ставил автографы, пока не заметил этот взгляд. Парень в очереди — высокий, в глубоком капюшоне, в огромной толстовке, скрывающей фигуру — смотрел на него так, что у Джисона перехватило дыхание. Глаза. Тёмные, почти чёрные, с вертикальными зрачками, которые на секунду полыхнули алым. Время остановилось. Крики фанатов исчезли, свет померк, остались только они двое. Сынмин. — А к тебе не так просто подобраться, Хан Джисон, — одними губами, почти беззвучно, прошептал он. Маркер выпал из рук. Джисон шагнул вперёд, не видя ничего, кроме этих глаз, не слыша ничего, кроме бешеного стука собственного сердца. Он протянул руку и коснулся его лица. Тёплая кожа. Чуть шершавая на скулах — чешуя, которую он помнил каждым нервным окончанием. — Ты… ты здесь… — голос сорвался в хрип. Сынмин поймал его ладонь и прижал к своей щеке, закрывая глаза на секунду — будто сам не верил, что это реально. — Я не мог не прийти. Ты очень красиво поешь. Джисон засмеялся сквозь слёзы — нервно, облегчённо, счастливо — и, забыв о камерах, о фанатах, о целом мире, поцеловал его. Зал взорвался криками. Камеры защелкали часто-часто, как пулемёты. Менеджеры за сценой, кажется, начали падать в обморок. Но Джисону было плевать. Когда они оторвались друг от друга, он увидел замерший зал. Сотни глаз, сотни телефонов, сотни открытых ртов. — Прости, — шепнул Сынмин, и в его глазах плескалась та самая боль, которую Джисон носил в себе полгода. — Что так долго. — Ты здесь, — только и смог ответить Джисон. — Ты здесь. Он снова обнял его, прижимаясь всем телом, вдыхая знакомый запах — пепла и свечей, дыма и чего-то такого родного, что слёзы потекли с новой силой. — Как ты… как ты нашёл меня? — Долгая история, — в уголках губ Сынмина мелькнула тень той самой редкой улыбки. — Может, расскажу, когда на нас перестанут пялиться? Джисон только сейчас осознал, где они. Фанаты неистово орали, кто-то плакал, кто-то снимал, менеджеры уже пробивались сквозь толпу с явным намерением оттащить таинственного незнакомца. Охрана напряглась. — Надо уходить, — выдохнул Джисон, схватил Сынмина за руку и потащил за кулисы, не оглядываясь. Он вёл его через лабиринт коридоров, мимо изумлённых сотрудников, мимо открытых гримёрок, пока не нашёл пустую. Влетел внутрь, захлопнул дверь и щёлкнул замком. Они стояли друг напротив друга в тесной комнате, заваленной вешалками с костюмами и коробками. Единственная лампочка над зеркалом бросала жёлтый свет, выхватывая из полумрака остро скулы Сынмина, блеск чешуи на висках, его тёмные глаза, в которых сейчас не было ничего, кроме Джисона. Внутри что-то оборвалось. Полгода. Полгода боли, пустоты, бесконечных ночей, когда он просыпался в холодном поту, снова и снова переживая тот момент — толчок в грудь, падение в колодец, этот страшный шёпот: «Прощай. Живи». А он жив. И Сынмин тоже. Джисон рванул вперёд, врезаясь в него, вжимая в стену, обхватывая лицо ладонями — чтобы видеть, чтобы убедиться, что это не сон, не галлюцинация, не очередной жестокий обман уставшего мозга. — Живой, — выдохнул он между поцелуями. — Живой, живой, живой… Сынмин не говорил — только прижимал его к себе так сильно, что, казалось, хрустнут кости, и целовал в ответ. Жадно, отчаянно, будто пытался напиться им, надышаться, заполнить пустоту разлуки. — Как ты… — Джисон рвал с него толстовку, путаясь в ткани, не в силах ждать ни секунды. — Как ты выжил? Как ты попал сюда? — Потом, — голос Сынмина сел до хрипоты. — Всё потом. Он не договорил. Джисон уже целовал его шею, лихорадочно, жадно, проводя языком по бьющейся жилке, чувствуя, как под губами пульсирует жизнь. Они раздевали друг друга торопливо, срывая пуговицы, разрывая ткань, не заботясь ни о чём. Толстовка Сынмина полетела в угол, за ней — майка Джисона, и когда их кожа наконец встретилась, Джисон застонал от этого ощущения. Горячая. Живая. Родная. — Сынмин… — шептал он, покрывая поцелуями его грудь, плечи, ключицы. — Сынмин, Сынмин, Сынмин… Он опускался всё ниже, выцеловывая каждый сантиметр, каждую родинку, каждую линию мышц. И находил новое. Шрамы. Тонкие, белые, уже зажившие, но всё ещё заметные. На рёбрах. На животе. Один — длинный, наискосок через всё плечо. Джисон замер, провёл по нему пальцами, чувствуя, как сердце сжимается от боли. — Что это? — голос дрогнул. — Сынмин, что… — Не думай об этом, — выдохнул Сынмин, притягивая его к себе за затылок, заставляя поднять голову. Он поцеловал его — глубоко, медленно, давая почувствовать каждую секунду этого момента. И Джисон сдался. Они повалились на узкий диванчик, стоящий у стены. Джисон упал на спину, утягивая Сынмина за собой, и тот оказался сверху, нависая над ним, опираясь на руки. Крылья за спиной распахнулись рефлекторно, заполняя собой половину гримёрки, но сил в них почти не было — они обмякли, бессильно опали по бокам, только нервно подрагивали от переполнявших его эмоций. Сынмин наклонился и поцеловал его — долго, тягуче, смакуя каждое прикосновение губ. А потом оторвался и снова принялся изучать его тело. Каждую линию, каждый изгиб Он целовал его ключицы, спускаясь ниже. Облизывал впадинку между грудных мышц, чувствуя, как под языком бешено колотится сердце. Проводил губами по рёбрам, задерживаясь на каждом новом рубце — и Сынмин вздрагивал, выдыхал его имя, запускал пальцы в его волосы. — Сынмин… — голос Джисона срывался. — Пожалуйста… — Что? — Сынмин поднял голову, глядя на него из-под влажной чёлки. Глаза его горели не меньшим огнём. — Что ты хочешь? — Тебя. — Джисон сглотнул, и кадык его дёрнулся. — Просто будь со мной. Весь. Сынмин улыбнулся — той улыбкой, которой он не видел казалось вечность. Наклонился, коснулся губами его губ, прошептал: — Я твой. Весь. И поцеловал. Диван жалобно скрипнул, когда Сынмин прижался к нему всем телом, когда их бёдра встретились, когда жар стал невыносимым. Джисон обхватил его ногами, притягивая ближе, выгибаясь навстречу, и Сынмин зарычал от этого движения — глухо, по-звериному, чувствуя, как внутри закипает лава. — Я люблю тебя, — выдохнул Джисон ему в губы. — Я так сильно люблю тебя, Сынмин. Не смей больше бросать меня. Никогда. — Обещаю, — ответил тот, глядя прямо в глаза. — Никогда. За тонкой дверью всё ещё орали фанаты, носились менеджеры. Но здесь, в этой тесной гримёрке, был только их мир. Только их дыхание, их шёпот, их губы, их тела, сплетённые в едином ритме. Сынмин двигался медленно, почти нежно, хотя внутри всё горело желанием сорваться в пропасть. Он хотел запомнить каждое мгновение. Каждый вздох. Каждый стон, срывающийся с губ Джисона. Каждую дрожь его тела под своими руками. Сынмин притянул его за шею, наклоняясь, и прошептал в самые губы: — Ты — лучшее, что было в моей жизни. Джисон зажмурился, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Счастье было физически ощутимым — тёплым, тягучим, заполняющим каждую клеточку. — А ты — моя жизнь, — ответил он. — Вся. Целиком. И они провалились друг в друга, наконец-то перестав бояться, что это сон. Минут через двадцать, а может, и больше — Джисон потерял счёт времени, растворившись в Сынмине — реальность ворвалась в гримёрку грохотом. Дверь содрогнулась от удара. Ещё один. И ещё. — ДЖИСОН! — голос менеджера, полный ярости и паники. — НЕМЕДЛЕННО ОТКРОЙТЕ! — Твою ж… — Джисон отпрянул от Сынмина, лихорадочно оглядываясь в поисках одежды. Сынмин уже подхватывал с пола толстовку, натягивая через голову. На губах его играла та самая редкая, хулиганская улыбка, от которой у Джисона всегда подкашивались колени. — Весело у вас тут, — прокомментировал он, застёгивая штаны. — Заткнись и помоги мне! — Джисон прыгал на одной ноге, пытаясь натянуть джинсы. Дверь затрещала. Ещё удар — и петли не выдержали. В проём ворвались охранники, за ними — разъярённый менеджер, красный, как рак. — ДЖИСОН! ТЫ С УМА СОШЁЛ?! — заорал он. — КАМЕРЫ! ФАНАТЫ! РЕПУТАЦИЯ! А НУ УБРАТЬ ЭТОГО! Охранники рванули к Сынмину, целясь схватить за руки. Но Сынмин — дракон, принц, мятежник, прошедший через десятки битв — даже не напрягся. Он просто шагнул в сторону, уходя от захвата, и оказался рядом с Джисоном. — Бежим? — спросил он, глядя на него с вызовом. Джисон расхохотался. По-настоящему, впервые за полгода. — Бежим! Он схватил Сынмина за руку, и они рванули к чёрному выходу, который Джисон знал как свои пять пальцев. За спиной орал менеджер, топали охранники, но это было только смешнее. Они вылетели на служебную лестницу, перепрыгивая через ступеньки, скатились вниз, ворвались в какой-то коридор, потом в другой. Смех душил, не давая дышать, но Джисон не мог остановиться. Потому что Сынмин был рядом. Потому что его ладонь была горячей и настоящей. Потому что они снова были вместе. — Куда теперь? — выдохнул Сынмин, когда они выскочили через запасной выход в какой-то переулок. — Ко мне, — ответил Джисон, не раздумывая. — Тут недалеко. Они побежали дальше, петляя по ночным улицам, срезая через дворы, и Джисон чувствовал себя мальчишкой, сбежавшим с уроков. Только вместо школы — концерт, вместо учителей — разъярённый менеджер, а вместо наказания — счастье, сжимающее его ладонь. Влетели в подъезд, в лифт, и только когда двери закрылись, Джисон перевёл дух, прижимаясь лбом к холодному зеркалу. — Твои охранники не очень шустрые, — заметил Сынмин, тяжело дыша, но с той же улыбкой. — Ты еще не видел моих фанаток, — фыркнул Джисон. — Они быстрее. — Я стоял в очереди на концерт всю ночь. Думаю я больше тебя знаю о твоих фанатках. Квартира встретила их тишиной и полумраком. Джисон включил свет, скинул кроссовки и только сейчас понял, как дрожат руки. Адреналин отпускал, оставляя после себя опустошение и невероятную, почти болезненную радость. — Проходи, — махнул он в сторону гостиной. — Располагайся. Сынмин вошёл, оглядываясь с любопытством. Его взгляд скользил по стенам, по полкам с наградами, по дивану, по огромному телевизору. Всё здесь было чужим, непривычным — и в то же время пропитанным Джисоном. — У тебя тут… мягко, — сказал он наконец, проведя рукой по спинке дивана. — Привыкай. — Джисон уже рылся в баре. — Будешь? У нас тут покрепче вашей золотухи будет. Он налил виски в два стакана, протянул один Сынмину. Тот взял, понюхал с сомнением, сделал маленький глоток — и сморщился так, что Джисон снова расхохотался. — Ну и гадость, — вынес вердикт Сынмин, но стакан не поставил. — Зачем вы это пьете? — Привыкнешь, — повторил Джисон, усаживаясь на диван. — Раздевайся давай. Сынмин стянул толстовку, оставшись в одних штанах. Ему и правда было жарко — видимо, магия Инферно всё ещё бурлила в крови, не находя выхода в этом мире без Искры. Он сел рядом, и Джисон сразу придвинулся, прижимаясь к его боку, кладя голову на плечо. — Рассказывай, — попросил он тихо. — Всё. С того самого момента. Сынмин сделал ещё глоток — на этот раз сморщился меньше — и заговорил. — Штурм прошёл почти по плану. Император мёртв. Джисон вздрогнул, но промолчал. — Чан теперь на троне. — В голосе Сынмина послышалась тень улыбки. — Наш Чан — император. Народ принял, даже обрадовались. А Минхо теперь при нём — официально, как супруг. Они справляются. — Это хорошо, — выдохнул Джисон. — Это правда хорошо. Сынмин помолчал. И Джисон почувствовал, как напряглось его тело под рукой. — Но не все… не все выжили. Сердце пропустило удар. — Феликс… — голос Сынмина сел. — Его поймали. До того, как мы успели прорваться. Пытали. Отрубили крылья. Джисон замер. Перед глазами встало веснушчатое лицо, вечная улыбка, маленькие крылышки, которые так смешно трепетали, когда Феликс радовался. — Он жив, — быстро добавил Сынмин, почувствовав его состояние. — Чонин его выходил. Но… он уже не полетит. Никогда. Джисон сглотнул ком в горле. Больно. Как будто ножом по сердцу. Но он знал — будет хуже. Потому что Сынмин ещё не закончил. — Чанбин… — Сынмин замолчал. Надолго. Так надолго, что Джисон перестал дышать. — Нет, — прошептал он, уже зная ответ. Зная по тому, как дрогнул голос, как Сынмин сжал стакан так, что, кажется, стекло сейчас треснет. — Пожалуйста, нет… — Он погиб героем, — голос Сынмина звучал глухо, будто издалека. — Каким и был всегда. Прикрывал нас, когда мы вытаскивали Феликса. Принял удар на себя. Джисон зажмурился, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Чанбин. Огромный, молчаливый, с этими смешными ушами, которые всегда вздрагивали, когда он смотрел на Хёнджина. Чанбин, который учил его драться и кормил яблоками. Который говорил, что маленьких не обижает. — А Хёнджин? — выдохнул он. — Жив. — Сынмин обнял его, прижимая крепче. — Тяжело, но жив. Йеджи с ним, не отходит. Держится. Джисон уткнулся лицом ему в плечо и зарыдал. Беззвучно, сотрясаясь всем телом. Сынмин молча гладил его по голове, по спине, по крыльям, которые всё ещё безвольно висели за спиной. — Сколько? — спросил Джисон, когда смог говорить. — Сколько времени прошло у вас? — Двадцать три цикла, — тихо ответил Сынмин. — Я хотел найти тебя раньше, — голос Сынмина дрогнул, впервые за весь разговор. — Правда. Но портал под замком завалило при штурме. А найти новый… это было не просто. — Ты здесь, — прошептал Джисон, поднимая голову и глядя на него заплаканными глазами. — Ты всё-таки здесь. Это главное. Сынмин смотрел на него долго. В тёмных глазах плескалась боль — за погибших, за потерянное время, за те двадцать три года, которые они могли бы быть вместе. — Я не мог не найти тебя, — сказал он наконец. — Ты — мой дом, Джисон. Помнишь? Ты сам это сказал. Но я ни капли не жалею, что отправил тебя обратно в этот мир. Я бы… я не пережил, если с тобой что то случилось. Джисон всхлипнул и поцеловал его. Солёный, горький, но такой живой поцелуй. Они сидели в тишине, обнявшись, слушая дыхание друг друга. За окном шумел ночной Сеул, где-то вдалеке выли сирены, но здесь, в этой маленькой квартире, было тепло и безопасно. Потому что они были вместе. — Я люблю тебя, — прошептал Джисон. — Знаю, — ответил Сынмин, и в голосе его впервые за вечер появилась та тёплая, почти нежная нотка. — Я тоже. Джисон улыбнулся сквозь слёзы и прижался к нему крепче.