Эвергрин 2015

      Конец августа 2015 года. Воздух тяжёлый, пропитанный запахом мокрой коры и прелой листвы, но жара ещё не думает отпускать: днём душно, вечером липко, и даже ночь не приносит облегчения.       Элиас просыпается около полудня. Шторы в его комнате задёрнуты всегда и наглухо — свет режет глаза, а кондиционер сломан уже второй месяц. Он лежит на смятой простыне, уставившись в потолок, где расползается бурое пятно от прошлогодней протечки, и пытается вспомнить, пил ли он вчера или просто курил до четырёх утра. Обычно — и то, и другое. — Чёрт... — сипло бормочет он в пустоту, тянется к пачке сигарет на подоконнике, но рука застывает на полпути. Вместо этого он хватает телефон.       В мессенджере три непрочитанных от Дамиана. Тот всегда слишком бодрый для восьми утра, даже когда пишет в полдень:       «Брат, сегодня в подвале Старого корпуса. Приходи, у Рэйчел новый ритуал на „открытие третьего глаза“. Без шуток, она вчера видела тени в зеркале. Пиво беру я».       Элиас печатает одной буквой: «н». Потом скроллит ленту. Мемы про иномирцев, очередная петиция «Unhuman Lives Matter!» с улыбающимся оборотнем в галстуке, пост от Kappa Delta Rho с намёком, что «некоторые гости лучше бы остались в анклаве». Он морщится и смахивает уведомление. Опять эта хрень.       Пальцы сами скользят дальше по экрану, останавливаясь на вчерашней переписке с Дамианом. Тот прислал фотографию: они с Рэйчел в подвале, на заднем плане — наспех нарисованный мелом круг и оплывшие свечи. Рэйчел, как всегда, смотрит в камеру исподлобья, сложив руки на груди. Подпись под фото: «Она говорит, круг надо чертить кровью. Я предлагаю начать с твоей. Приедешь?». Элиас тогда отмахнулся, даже не ответив. Сейчас, глядя на снимок, он почти слышит её голос — низкий, режущий, без лишних слов. В прошлый раз, когда он всё же притащился на один из их «ритуалов», она молчала часа три, а под конец выдала: «Ты даже не веришь, Кроу. Зачем приходишь? Скучно?». Он не нашёлся, что ответить. Было скучно. И сейчас скучно.       Он выходит из чата и натыкается на новое сообщение. Эмма. Рыжая, с вороньим крылом на ключице. Она прислала очередной рисунок — женская фигура в маске, изгиб спины, тени на стене. Снизу подпись: «А что бы ты почувствовал, если бы такое нарисовали с тебя?». Элиас кривит губы, печатает: «Стыд. И желание сжечь оригинал». Отправляет, даже не перечитав. Эмма ответит ещё через пять минут какой-нибудь колкостью — она всегда отвечает.       Он откладывает телефон на грудь и смотрит в потолок, где бурое пятно расползается всё шире с каждой осенней грозой. Мысли тянутся лениво, как туман над болотом. О книгах, которые надо бы вернуть в библиотеку. О том, что сигареты заканчиваются. О покере в братстве на прошлой неделе, когда он спустил почти все деньги, что мать прислала на учебники. Азарт — единственное, что ещё заставляет сердце биться чаще. Даже когда проигрываешь.       Взгляд падает на стопку книг у кровати. Сверху — потрёпанный Лавкрафт, заложенный на середине. Рядом валяется открытка — одна из его коллекции: особняк в готическом стиле, подпись выцветшими чернилами «Greetings from Innsmouth». Он купил её на блошином рынке за пять долларов. Просто потому что понравилось ощущение — будто держишь в руках кусочек чужой, давно умершей тайны.       Кофеварка на кухне издаёт последний предсмертный хрип и замолкает. Пора вставать.       На кухне он наливает себе кружку — чёрную жижу, которая даже паром не пахнет. Пьёт, стоя у окна, глядя на болото. В тумане снова кто-то мерещится — тень, человек? Он отворачивается первым, как всегда. Идёт в комнату, падает на кровать, берёт в руки Лавкрафта. Читает страницу, перечитывает — мысли не складываются в слова. За окном начинает моросить.       К вечеру, если хватит сил, он, наверное, выползет в «The Hollow». Посидит в углу, послушает, как местные пьяницы обсуждают прорыв 2007-го. Может, кто-то подсядет. Может, спросит про иномирцев. Может, в этот раз он не будет отмалчиваться. А, к чёрту. Скорее всего, просто будет пить виски и смотреть в одну точку.       Он закрывает глаза. Вентилятор гудит. День тянется. Завтра будет такой же.       Прошло три дня. Или четыре — Элиас сбился со счёта где-то между второй и третьей бессонной ночью. Рутина текла своим чередом: кофе, сигареты, туман за окном, сообщения от Дамиана с очередными приглашениями на ритуалы, на которые было лень тащиться. Он уже почти поверил, что так и будет всегда. А потом зазвонил телефон.       Телефон на тумбочке ожил, запел старую мелодию, от которой у Элиаса всегда сводило зубы. Он нашарил аппарат, не открывая глаз, поднёс к уху. — Да? — собственный голос прозвучал так, будто он только что выполз из могилы. — Элиас, это мама, — голос в трубке был ровным, таким, каким сообщают о смерти дальней родственницы, которую всё равно придётся хоронить. — Лилиан приезжает сегодня. Поезд в десять сорок пять. Встретишь.       Он сел, потирая лицо ладонью. Мелькнула мысль: может, это продолжение вчерашнего кошмара? Но голос матери звучал слишком реально. — Лилиан? Какая Лилиан? — Твоя двоюродная сестра. Дочь тёти Марты. Третья школа за год, Марта решила, что у тебя она хоть немного остепенится. Билет куплен, вещи отправлены. Через полтора часа поезд. У тебя есть машина, так что без фокусов. — Мам, я... — он глянул на часы. Девять семнадцать. — Это шутка? — Я не шучу, когда речь о детях семьи. Ключи у неё будут, адрес знает. И, Элиас, постарайся хотя бы не выглядеть так, будто только что вскрыл себе вены. Она и так нервничает.       Связь оборвалась.       Элиас уставился в телефон.       Двоюродная сестра. В моей квартире. На неопределённый срок.       Мысль была настолько абсурдной, что он коротко, безрадостно рассмеялся. Потом встал, прошлёпал в ванную, плеснул в лицо холодной водой. Из зеркала на него смотрел он сам: тёмные круги под глазами, волосы дыбом, щетина уже перешагнула грань «недельной». Он дёрнул выключатель — лампочка над зеркалом мигнула и погасла. Конечно.       Через двадцать минут старый Ford F-150 1998 года, с ржавчиной по аркам и вмятиной на капоте от чьего-то пьяного «приветствия», закашлялся и завёлся с третьего раза. Элиас вырулил со двора, сунул в зубы сигарету и поехал встречать судьбу.       Вокзал Салема встретил его запахом мокрого бетона и дешёвого кофе из автомата. Поезд уже стоял у платформы — старый Amtrak, вагоны в потёках грязи. Люди выходили лениво, с чемоданами на колёсиках. Элиас припарковался, вышел, сунул руки в карманы джинсов и принялся высматривать среди выходящих рыжую макушку.       Она появилась почти последней. Лилиан Рид, девятнадцать лет. Волосы до плеч — цвет, балансирующий между рыжим и медным. Веснушки по носу и щекам. Взгляд настороженный, как у кошки, которую только что вытащили из переноски. Чёрная толстовка с капюшоном, потёртые джинсы, тяжёлые ботинки. За спиной — огромный рюкзак, в руке — чемодан на колёсиках, который она тащила за собой с таким видом, будто он лично её оскорбил.       Она заметила его почти сразу. Подошла, остановилась в двух шагах. Окинула взглядом с головы до ног — медленно, без тени смущения. — Ну, привет, двоюродный брат, которого я видела последний раз, когда мне было десять, — произнесла она с лёгкой, язвительной улыбкой. — Ты выглядишь так, будто тебя только что эксгумировали.       Элиас выдохнул дым в сторону. — А ты выглядишь так, будто решила, что здесь фестиваль гранжа. Остальные вещи где? — Всё здесь. — Она похлопала по рюкзаку и кивнула на чемодан. — Мама сказала, остальное пришлют почтой. Если я не сожгу твой дом в первую же неделю.       Он молча взялся за ручку чемодана и покатил его к пикапу. Лилиан пошла рядом, не отставая ни на шаг, и в её походке чувствовалась та же настороженная готовность к бою, что и во взгляде. — Слушай, — начала она, когда они подходили к пикапу, — я в этом цирке не по своей воле не меньше твоего. Но если мы оба будем делать вид, что ненавидим друг друга, ближайшие месяцы станут адски весёлыми. Так что давай хотя бы притворимся, что способны на нейтралитет.       Элиас открыл заднюю дверь, закинул чемодан внутрь. — Нейтралитет я потяну. Вопрос в том, сколько ты продержишься, прежде чем начнёшь рыться в моих вещах.       Она усмехнулась, забираясь на пассажирское сиденье. — О, я рыться не начинаю. Я сразу закапываюсь. Так что если у тебя есть скелеты в шкафу — считай, они уже обречены.       Он захлопнул её дверь, обошёл машину, сел за руль. Двигатель кашлянул, но тронулся. Они выехали со стоянки.       Некоторое время в кабине висела тишина — тягучая, как тот самый туман над болотом. Лилиан уткнулась в окно, разглядывая проплывающие мимо вязы, покосившиеся заборы, привычные вывески, но здесь, в этом сыром полумраке, выглядищее чужеродно. Элиас курил, выставив локоть в приоткрытое окно, и думал о том, что его аккуратно выстроенное одиночество только что дало трещину.       Через пару минут Лилиан повернула голову. Вопрос прозвучал буднично, как просьба передать соль: — Кстати. У вас тут правда иномирцы живут? В смысле, в кампусе? Мне подруги писали — только об этом и трещат.       Элиас даже не повернулся. Только пальцы сильнее сжали руль. — Живут. Квартиры сдают тем, кто готов за бабки терпеть рядом «гостей из другого мира». Люди продаются дешевле, чем кажется.       Лилиан хмыкнула. Не осуждающе, не удивлённо — скорее с интересом. — А тебе самому не любопытно? Вживую увидеть? Не на картинках, не в этих дурацких видосах, где все носятся с ними, как с котятами. Настоящих.       Он промолчал. Только уголок рта дёрнулся — то ли усмешка, то ли гримаса.       Остаток пути они проехали молча. Но тишина стала другой — не гнетущей, а настороженной, как перед знакомством с новым зверем в клетке. Лилиан постукивала пальцами по колену в каком-то своём ритме. Элиас курил одну за другой, и пепел сыпался на мокрую обочину.       Когда пикап наконец вполз во двор старой двухэтажки, солнце уже висело низко, окрашивая болото в грязно-оранжевый. Элиас заглушил мотор, вышел, молча вытащил чемодан сестры. Лилиан спрыгнула следом, закинула рюкзак на плечо. — Добро пожаловать в хоромы, — буркнул он, поднимаясь по скрипучей лестнице. — Второй этаж. Ступенька шатается — не споткнись. Лет десять уже шатается.       Дверь квартиры открылась с тяжёлым вздохом. В нос ударила знакомая смесь: старое дерево, табачный дым и кисло-сладкий запах вчерашней еды, которую он забыл убрать. Лилиан вошла следом, огляделась медленно, будто фотографировала каждый угол. — Уютно, — произнесла она без тени улыбки. — Прямо как в фильмах про студентов, которые вот-вот сойдут с ума. Или уже сошли.       Элиас бросил ключи на стол, прошёл на кухню, включил кофеварку. — Спальня слева — твоя. Кровать, шкаф, окно на болото. Если ночью лягушки заорут — не пугайся, они не кусаются. Обычно.       Она прошла в указанную комнату, бросила рюкзак на пол, открыла шкаф. Пусто. Только пара вешалок и старый плед на верхней полке.       Вернулась на кухню, прислонилась к косяку. — Мама, как всегда, драматизирует. Сказала, меня «выгнали в третий раз»... — А выгнали-то за что? — перебил Элиас, даже не обернувшись. Он возился с кофеваркой, спиной к ней, но в голосе сквозила привычная язвительность. — Квартира съёмная, между прочим. Если ты собираешься жечь мебель или устраивать ритуалы в ванной — ремонт будешь отрабатывать сама.       Лилиан усмехнулась. — Расслабься. Ничего я жечь не собираюсь. Я вообще сдала экзамены и поступила сюда сама. На первый курс. Искусство и литература. Просто мама никак не смирится, что я сделала это без её разрешения.       Элиас замер с кружкой в руке. Медленно поставил её на стол. — То есть ты не на перевоспитание? — Нет. Я приехала учиться. И заодно посмотреть, как ты тут выживаешь в одиночестве. Мама думает, я буду под твоим присмотром. На деле — всё ровно наоборот.       Он фыркнул. — Отлично. Мало мне было собственных тараканов, теперь ещё и соседка, мечтающая покопаться у меня в голове.       Лилиан улыбнулась — широко, почти невинно. — Только в самом интересном. Обещаю не трогать порножурналы девяностых, если они у тебя под матрасом. — Их там нет. — Значит, под кроватью.       Он не ответил. Налил кофе в две кружки, одну протянул ей. Она сделала глоток и скривилась. — Господи, это что, растворимая смола? — Добро пожаловать в реальность. Привыкнешь.       Остаток дня прошёл в странном, натянутом перемирии. Лилиан разобрала вещи — методично, без суеты. Вытащила ноутбук, пару книг в потрёпанных обложках, стопку тетрадей, чёрный свитер с дыркой на локте. Потом села на кровать и уткнулась в телефон, иногда хмыкая над экраном.       Элиас курил на балконе, глядя, как туман ползёт по болоту. Изредка до него доносились звуки: скрип половиц, стук выдвигаемых ящиков, шорох страниц. Сестра осваивала территорию. Он не вмешивался. Пусть ищет. Всё равно ничего, кроме пыли и скелетов его одиночества, не найдёт.       К вечеру она вышла на кухню, открыла холодильник и уставилась внутрь с таким видом, будто увидела там труп. — У тебя там только пиво, кетчуп и что-то, что когда-то было йогуртом. — Питание студента. — Тогда я схожу в магазин. Есть хочешь?       Он пожал плечами. — Не откажусь от нормальной еды. Если ты умеешь готовить.       Лилиан усмехнулась. — Умею. Но ты будешь мыть посуду. — Договорились.       Она ушла, хлопнув дверью. Элиас остался один. Посидел за столом, глядя в пустоту, потом перебрался на балкон с сигаретой. Туман уже подползал к ступеням, фонари во дворе зажглись мутным жёлтым светом. Он курил и думал о том, что тишина закончились. И, кажется, навсегда.       Лилиан вернулась с пакетами, нагруженная так, будто собралась кормить роту солдат. На кухне запахло луком, специями и чем-то горячим. Элиас даже не вышел с балкона — просто слушал, как она гремит посудой, напевая под нос какую-то мелодию. Когда ужин был готов, она позвала его коротко: «Жратва готова, иди, пока не остыло».       Ели молча. Лилиан — быстро, но аккуратно, Элиас — ковыряясь в тарелке, как будто еда была подозрительной. На самом деле он просто не привык, чтобы кто-то готовил для него. Особенно — кто-то, кого он не звал. — Спасибо, — выдавил он, когда тарелка опустела. — Не за что. Посуда за тобой.       Он помыл. Она ушла в свою комнату. В квартире снова стало тихо, но тишина была другой — настороженной, как перед грозой. Элиас лёг на кровать, уставился в потолок и понял, что не слышит шагов сестры. Спит? Читает? Просто сидит в темноте? Он не знал. И это раздражало.       Утро следующего дня началось с того же настойчивого стука в дверь, только теперь Лилиан не ждала ответа. Она вошла, уже полностью собранная: чёрные джинсы, ботинки, лёгкая куртка поверх толстовки, рюкзак на плече. Волосы собраны в высокий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к вискам от утренней влажности. От неё пахло кофе — тем самым, нормальным, который она, видимо, сварила, пока он досматривал остатки сна. — Вставай. Ориентация через сорок минут. Я не пойду одна в толпу первокурсников, которые будут делать селфи на фоне готических арок. Ты идёшь.       Элиас приоткрыл один глаз. Голова гудела — не от похмелья, а от вчерашнего. Перед глазами всё ещё стояла Лилиан с кастрюлей, и это раздражало сильнее, чем хотелось бы признать. — Иди без меня. Я тебе не нянька.       Она подошла ближе, наклонилась над кроватью, упёрлась руками по обе стороны от его головы. Лицо оказалось слишком близко — запах шампуня, цитрусовый и свежий, перебивал затхлость комнаты. — Ты идёшь. Потому что если я потеряюсь в кампусе, мама пришлёт мне ещё одну лекцию о том, как ты плохо за мной присматриваешь. А я эти лекции на дух не переношу. Хочу, чтобы ты просто встал и пошёл.       Он смотрел на неё снизу вверх. В глазах сестры — та же смесь вызова и любопытства, что и вчера. Она специально. И ей это нравится. — Ладно, — выдавил он. — Дай пять минут.       Она выпрямилась, удовлетворённо кивнула и вышла, оставив дверь открытой.       День прошёл в странном, почти мирном ритме. Лилиан таскала его по корпусам, впитывала информацию, фотографировала расписания, знакомилась с парой первокурсников. Элиас курил на лавочках и отвечал односложно, когда она спрашивала про преподавателей. К обеду они зашли в «The Crow's Nest» — забегаловку на краю кампуса, где подавали бургеры и кофе в бумажных стаканчиках. Лилиан заказала двойной чизбургер и картошку, Элиас — просто чёрный кофе. — Ты всегда так мало ешь? — спросила она, жуя. — Когда нервничаю — да. — А ты нервничаешь?       Он пожал плечами. — Скоро семестр. И ещё Дамиан написал, что у них в подвале опять что-то «сработало». Я не хочу знать подробности.       Лилиан улыбнулась краешком рта. — А я хочу.       Домой вернулись ближе к вечеру. Туман уже полз по болоту, заволакивая окна серой пеленой. Лилиан сразу ушла в душ — сказала, что «воняет потом и старыми книгами», и закрылась в ванной. Элиас остался в гостиной, включил вентилятор, лёг на диван с телефоном. Глаза слипались. Он не заметил, как задремал — просто провалился в тяжёлый, душный сон, полный обрывков чужих разговоров и запаха болотной тины.       Проснулся оттого, что телефон выскользнул из пальцев и гулко стукнулся об пол. В квартире было тихо — слишком тихо. Он сел, потёр лицо, прислушался. Из ванной доносился шум воды. Лениво поднялся, прошёл по коридору — всё ещё полусонный, не думая ни о чём, кроме того, что надо умыться и лечь нормально.       Дверь в ванную была приоткрыта. Замок сломался ещё прошлым летом, и Элиас привык просто толкать её плечом. Он толкнул. Дверь открылась шире.       Лилиан стояла спиной к нему — только что вышла из душа. Капли воды стекали по лопаткам, по позвоночнику, по ягодицам, сбегали вниз по бёдрам и терялись в складочках между ног. Волосы мокрыми прядями прилипли к шее и плечам. Она вытиралась большим полотенцем — медленно, с ленцой, проводя им по рукам, по животу, по внутренней стороне бедра. Кожа блестела в тусклом свете лампочки над зеркалом. Она не обернулась сразу — сначала замерла, прислушиваясь к шагам. Потом медленно повернула голову.       Элиас стоял в дверях, вкопанный. Сон слетел мгновенно. Он почувствовал, как кровь приливает к лицу — не от возбуждения, а от жгучего, почти физического стыда, от которого перехватило горло и вспотели ладони. — Я... — голос сел. — Дверь... замок...       Лилиан не вскрикнула. Не прикрылась судорожно. Она просто стояла, держа полотенце в опущенной руке, и смотрела на него спокойно, почти с интересом. Потом медленно, демонстративно, продолжила вытирать шею — движение плавное, неспешное, как будто она была одна. — Я знаю, что замок сломан, — произнесла она тихо. — Ты говорил об этом в первый день. Но ты всё равно вошёл.       Он сделал шаг назад — спина упёрлась в косяк. — Я не... я не думал... я спал, проснулся и...       Она повернулась к нему полностью. Полотенце теперь висело в пальцах на уровне груди — не прикрывая, а просто существуя. Капля воды скатилась с ключицы, скользнула между грудей, исчезла где-то у пупка, оставив мокрый след на коже. — Ты всегда так врываешься в ванную к девушкам? — спросила она с лёгкой, почти игривой улыбкой. Но в глазах плескалась странная смесь — озорство и одновременно что-то тёмное, закипающее, готовое выплеснуться. — Нет. То есть... ты же... сестра. Двоюродная. Я не думал, что...       Лилиан шагнула ближе. Один шаг. Второй. Теперь между ними оставалось меньше метра. Она чуть наклонила голову, глядя снизу вверх. — А если бы я не была двоюродной? — голос стал тише, почти шёпотом. — Ты бы всё равно извинился и убежал? Или остался бы посмотреть?       Элиас сглотнул. Горло пересохло так, что стало трудно дышать. — Я ухожу.       Он развернулся, сделал шаг к выходу — и вдруг её пальцы вцепились в его запястье. Резко. Больно. Не прохладно, как в первый раз, а горячо — ладонь у неё вспотела, или просто вода не успела остыть. — Стоять.       Голос изменился. Игривость испарилась, осталась только та самая закипающая злоба, которая теперь плескалась уже не только в глазах, а во всей её напряжённой фигуре.       Элиас замер, не решаясь обернуться. — Ты серьезно думаешь, что можно вот так просто зайти, поглазеть и уйти? — слова шипели, врезались в спину. — Вломиться к сестре в душ, увидеть её голой, а потом сделать вид, что ничего не было? «Извините, ошибся дверью»?       Она дёрнула его за руку, разворачивая к себе. Лицо у неё теперь было красным — не от смущения, от злости. Веснушки на носу будто потемнели. — Ты хоть представляешь, каково это — стоять здесь, мокрой, голой, и чувствовать на себе чужой взгляд? Неважно, брат ты или кто. Взгляд есть взгляд.       Элиас открыл рот, чтобы ответить, но она не дала. — Знаешь что? — она отпустила его запястье и вдруг поморщилась — коротко, едва заметно, прижав свободную руку к низу живота. Всего на секунду. — Иди. Проваливай. Но запомни: если ещё раз так сделаешь — я тебе глаза выцарапаю. Не потому что я стеснительная. А потому что это моё тело, и я сама решаю, кому на него смотреть.       Она отвернулась, наконец запахивая полотенце. Движения стали резкими, злыми. — И дверь эту грёбаную почини. Чтобы ни один извращенец больше не мог зайти без спроса.       Элиас стоял, вжимаясь в косяк. Слова застревали в горле. Он видел, как дрожат её пальцы, сжимающие край полотенца. Видел, как она снова чуть заметно морщится — то ли от боли, то ли от злости. — Лил, я... прости. Правда. Я не специально. Я спал, проснулся, не подумал... — Не подумал, — передразнила она, не оборачиваясь. — Классика. Мужики никогда не думают. Особенно когда речь идёт о том, чтобы посмотреть на голую бабу.       Она резко развернулась, подошла к двери и, не глядя на него, захлопнула её прямо перед его лицом.       Элиас остался в коридоре. Смотрел на облупившуюся краску, на дверную ручку, которая всё ещё хранила тепло её ладони. Сердце колотилось где-то в горле. В ушах звенело от её голоса, от этих слов — «извращенец», «чужой взгляд».       Он медленно побрёл в свою комнату. Лёг на кровать поверх одеяла, уставился в потолок. Вместо мыслей — только картинка: капля воды, скатывающаяся по её коже, и её глаза — сначала озорные, потом злые, полные той самой закипающей ярости, которую он совсем не ожидал увидеть в сестре, которую помнил десятилетней девчонкой.       Он не спал почти до рассвета. А когда провалился в тяжёлый, душный сон, ему снилось болото и кто-то, стоящий в тумане и не отводящий взгляд.       Следующий день начался с того же настойчивого стука в дверь, но в этот раз Лилиан не вошла сразу. Элиас слышал, как она стоит за дверью, потом короткий вздох — и три удара повторились. — Вставай, — голос был ровным, деловым, без вчерашней игривости. — Мне нужно в деканат. Бумаги подписать, пропуск забрать. Сама не разберусь, там все кабинеты как лабиринт. Идём.       Он сел на кровати, провёл рукой по лицу. Голова гудела — не от похмелья, а от недосыпа и вчерашнего, которое всё ещё стояло перед глазами. Подошёл к двери, открыл.       Лилиан стояла в коридоре — уже одетая, с рюкзаком за спиной. Чёрные джинсы, ботинки, лёгкая куртка поверх толстовки. Волосы собраны в высокий хвост, несколько прядей выбились и прилипли к вискам. Но под глазами — лёгкие тени, которых вчера не было, и двигалась она чуть скованнее, чем обычно.       Она не смотрела ему в глаза. Просто протянула кружку с кофе. — Пей. Выходим через десять.       Элиас взял кружку. Пальцы на миг коснулись её пальцев — она отдёрнула руку быстрее, чем следовало. — Лил, я... — начал он, но она перебила, всё ещё глядя куда-то в стену за его плечом. — Не надо. Просто собирайся.       Она развернулась и ушла на кухню. Элиас слышал, как она открыла холодильник, потом аптечку — лёгкий звон пузырьков. Выглянув в коридор, он успел увидеть, как она проглотила таблетку, запив водой из-под крана, и поморщилась — коротко, почти незаметно. Потом заметила его взгляд и захлопнула аптечку резче, чем нужно. — Я сказала — собирайся.       Административный корпус встретил их запахом старой бумаги, полироли для мебели и кофе из автомата. Лилиан молча шла за Элиасом по длинным коридорам, разглядывая таблички на дверях. Он показывал дорогу не оборачиваясь — просто вёл, и этого было достаточно.       У кабинета бухгалтерии она остановилась. — Дальше я сама, — сказала она, берясь за ручку двери. Потом добавила, не глядя на него: — Подожди здесь. Если надо будет — крикну.       И скрылась за дверью.       Элиас остался в коридоре. Прислонился к стене, достал сигарету, повертел в пальцах — курить здесь было нельзя, табличка висела прямо над головой. Сунул обратно в пачку.       Из-за двери доносились приглушённые голоса — Лилиан с кем-то разговаривала, ровно, спокойно. Потом щелчок печати, шорох бумаг.       Она вышла через пять минут. В руках — стопка документов и пластиковый пропуск на шнурке. — Готово, — бросила она, пряча пропуск в рюкзак. — Теперь в деканат. За расписанием.       Они пошли дальше. По пути Лилиан вдруг замедлила шаг, прижала руку к животу, тут же отпустила. Элиас заметил, но промолчал. Она выпрямилась и пошла дальше, делая вид, что ничего не было.       Телефон в кармане завибрировал. Элиас вытащил его, глянул на экран.       Неизвестный номер. Но подпись в конце сообщения заставила пальцы сжаться сильнее.       «Уважаемый мистер Кроу! В соответствии с соглашением от 15.07.2015 уведомляем о прибытии Вашей подопечной сегодня в 14:30. Доставка по адресу. В случае отсутствия — штраф 500$/час. Отдел интеграции Бюро по сверхъестественным делам».       Элиас перечитал дважды. Потом третий раз. Во рту пересохло. — Твою мать. — Что там? — голос Лилиан раздался прямо над ухом. Она стояла в двух шагах, прищурившись, и смотрела на экран.       Он молча протянул ей телефон. Она пробежала глазами текст. Брови поползли вверх, но вместо злости или удивления на лице мелькнуло что-то другое — тот самый азартный интерес, с которым она вчера разглядывала его книги на полке. — Ого, — выдохнула она. — То есть ты... реально подписался на это? Приютить дома... кого? Демона? Вампира? Эльфа с комплексом бога? — Я был пьян, — голос сел окончательно. — Мы в баре сидели с Дамианом, он сказал — приколись, программа такая, бабло платят, я и подписал. Думал, шутка.       Лилиан вернула телефон. Посмотрела на часы — 12:07. — Два с половиной часа. Успеем доехать, прибраться и... ну, морально подготовиться. — Она вдруг усмехнулась — коротко, без злости. — Идём. По пути расскажешь, как именно ты стал идиотом, «который за бабки привёл тварь в колледж».       Элиас сглотнул. В голове крутилось только одно:       Тварь. В моей квартире. Каждый день. 1200 в неделю. Полтора миллиона, если продержится год и не сбежит. — Ты чего застыл? — Лилиан уже отошла на несколько шагов, обернулась. — Идём, говорю. Или ты хочешь, чтобы твоя новая соседка встретила тебя в компании бюрократов из Бюро?       Он догнал её. Они вышли с территории колледжа, сели в пикап. Лилиан молчала всю дорогу, только иногда косилась на него с непонятным выражением — смесь любопытства и лёгкого злорадства. — Злишься на меня? — спросил он, не глядя на дорогу. — Злюсь, — ответила она спокойно. — Но это потом. Сейчас мне просто интересно. Увижу настоящего иномирца раньше, чем половина кампуса. Это ж не каждый день.       Элиас стиснул руль. — Это не игрушка, Лил. — Я знаю. Поэтому и интересно.       Квартира встретила их привычным запахом — табак, старый линолеум, вчерашний ужин. Лилиан скинула рюкзак у двери и прошла на кухню, окинув взглядом гору немытой посуды. — Так, — скомандовала она тоном, не терпящим возражений. — Ты моешь посуду. Я вытираю пыль и собираю твои носки. Чтобы через час здесь было похоже на жильё, а не на свалку. — Мы не обязаны... — Мне плевать. Я не хочу, чтобы первая встреча с гостем началась с твоего белья на видном месте. Шевелись.       Элиас не спорил. Он включил воду, сунул руки в горячую жижу и начал тереть тарелки, глядя, как за окном медленно ползёт туман. Лилиан носилась по квартире, как ураган — открывала окна, трясла пыльные тряпки, сгребала в кучу его футболки и заталкивала в шкаф.       Иногда, проходя мимо, он замечал, как она кривится и прижимает руку к животу.       Через час квартира выглядела почти прилично. Ну, настолько, насколько вообще могла. Лилиан остановилась посреди кухни, уперев руки в боки, и оглядела результаты. — Сойдёт, — вынесла вердикт. — Если он не из тех, кто придирается к пыли под шкафами. — А если из тех? — Тогда будем знакомиться в другом месте. — Скоро будут.       Лилиан кивнула. Подошла к окну, выглянула на улицу. Туман уже почти скрыл деревья. — Слушай, — сказала она, не оборачиваясь. — Я на тебя злюсь. На всё сразу. За вчерашнее. За то, что втянул меня в это, даже не спросив. За то, что я теперь живу в доме, куда привезут чёрт знает кого. И выбора у меня нет.       Пауза. Она провела пальцем по запотевшему стеклу. — И знаешь, что самое бесячее? — она обернулась, и в глазах действительно плескалась злость — усталая, но настоящая. — Мне всё равно любопытно. Хочется посмотреть что привезут. Вблизи. Понять, что это за хрень такая — иномирцы, из-за которых весь кампус и половина мира с ума сходят. И это бесит ещё больше.       Она усмехнулась — криво, без веселья. — Так что да. Я злая, у меня всё болит, я не выспалась, и сейчас сюда ворвётся какая-то тварь из другого мира, которая будет жить с нами в одной квартире. И часть меня хочет просто послать всё к чёрту и уйти. А другая часть — остаться и посмотреть, что будет.       Элиас молчал. Смотрел на неё и видел то, чего не замечал раньше: как она сжимает край куртки, как напряжены плечи, как под глазами залегли тени. — Прости, — сказал он тихо. — Я правда не думал, что так выйдет. — Да знаю, — она отмахнулась. — Ты вообще редко думаешь.       На лестнице раздались шаги. Тяжёлые, уверенные. И ещё одни — лёгкие, почти невесомые.       Три коротких удара в дверь.       Лилиан усмехнулась уголком рта. Злость в глазах никуда не делась, но теперь к ней примешалось что-то ещё — тот самый азарт, который она не могла подавить, даже когда пыталась. — Ладно, — выдохнула она. — Пошли встречать. Посмотрим, что за зверь.       Элиас открыл дверь.       На пороге стоял мужчина лет сорока пяти — серый костюм без галстука, усталые глаза, папка в руках. За его спиной — женщина в такой же униформе, с планшетом и выражением лица, которое яснее всяких слов говорило: «я здесь работаю, а не улыбаюсь». А между ними — она.       Элиас моргнул.       Она была высокой — особенно на каблуках, но не слишком. Чёрно-красный шёлк платья закрывал её от шеи до щиколоток, но ткань обнимала тело так, что становилось тесно даже смотреть. Длинные чёрные волосы с алыми прядями уложены в сложную причёску, удерживаемую золотыми шпильками — черепа и цветы, — мелькнуло где-то на краю сознания. Лицо скрывала маска ханбо — белая с красными акцентами, неподвижная, как фарфор. Глаз за ней не видно, но Элиас вдруг поймал себя на мысли, что она смотрит в ответ. В упор. Сквозь маску.       Мужчина в костюме шагнул первым, протянул руку — короткое, сухое пожатие. — Мистер Кроу? Агент Рейнольдс, отдел интеграции. Это агент Ким. А это ваша подопечная — Акари. В документах Ак’ар’эль-Нефилат, но она предпочитает сокращённую форму.       Элиас пожал руку. Ладонь агента была прохладной и какой-то безжизненной, как всё в этом человеке. — Проходите.       Агенты вошли. Ким сразу направилась к столу, разложила бумаги. Рейнольдс остался стоять, жестом предлагая Акари сесть. Она не села. Сделала шаг в сторону, оказавшись ближе к окну, и медленно повернула голову, оглядывая квартиру. Маска не позволяла увидеть выражение, но плечи чуть напряглись — едва заметно, но достаточно, чтобы Элиас понял: ей здесь не нравится. Совсем.       Лилиан стояла в проёме кухни, скрестив руки. Она не вмешивалась — только смотрела. Взгляд скользнул по платью Акари, по маске, по браслету на запястье. И остановился.       Рейнольдс кашлянул. — Начнём с формальностей. Подпишите акт приёма-передачи. Вот здесь и здесь.       Элиас взял ручку, пробежал глазами текст — стандартные формулировки, штрафы, ответственность. Подписал, даже не дочитав до конца. Ким развернула планшет экраном к нему. — Краткий инструктаж. Браслет-амулет на правой руке вашей гостьи — подавляет все сверхъестественные способности. Снимать разрешено только в пределах этой квартиры. В публичных местах — улица, магазин, любое здание за пределами этих стен — браслет должен оставаться на месте. Снятие на територрии учебного заведения допустимо при согласии и присутствии декана по Интеграции или другого преподавателя. Снятие без разрешения карается немедленным отзывом сертификата социализации и возвращением в анклав.       Акари чуть наклонила голову — жест грациозный, почти церемонный, но в нём не было покорности. — Почётный гость, — продолжила Ким тем же ровным тоном, — подразумевает уважительное отношение. Вы обязаны обеспечивать безопасность, комфорт и конфиденциальность. Она имеет право на отдельную комнату, если таковая имеется, на питание, соответствующее её диетическим особенностям — список в приложении — и на отсутствие дискриминационных высказываний.       Элиас стиснул челюсти. — А если она нарушит? — Жалобы рассматриваются с обеих сторон. Вы можете подать жалобу на любое поведение, которое считаете неприемлемым. Она — на вас. Каждая жалоба изучается индивидуально. Факты, доказательства, свидетели.       Рейнольдс добавил, глядя куда-то поверх головы Элиаса: — Инспекции без предупреждения. Могут прийти завтра в семь утра, могут через три месяца в полночь. Дверь открываете сразу. Если не откроете — штраф и возможное расторжение договора.       Акари наконец заговорила. Голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом — будто каждое слово она пробовала на вкус, прежде чем выпустить. — Благодарю за разъяснения. Я ценю... тщательность, с которой вы оберегаете хрупкий порядок этого мира.       Она медленно повернула голову к Элиасу. Маска оставалась неподвижной, но он почувствовал, как взгляд скользнул по его лицу — задержался на губах, спустился ниже, к шее, к груди. Будто измерял. — Надеюсь, мы найдём... взаимопонимание.       Слова повисли в воздухе. Снаружи — вежливость. Под ними — что-то тёплое, тягучее, обещающее заполнить пустоты, о которых он даже не думал.       Лилиан кашлянула — тихо, но демонстративно.       Рейнольдс не обратил внимания. Протянул Элиасу пластиковую карту. — Ваш идентификатор участника программы. Носите при себе. Деньги начнут поступать с первой недели — тысяча двести долларов еженедельно. Премия по итогам года — при условии положительного отзыва от гостьи и отсутствия инцидентов.       Ким собрала бумаги, защёлкнула папку. — Всё. Мы уходим. Удачи, мистер Кроу. И вам, мисс... Акари.       Дверь закрылась за ними.       Тишина.       Акари стояла посреди комнаты, не двигаясь. Потом медленно подняла руку — браслет на запястье тускло блеснул. Пальцы другой руки коснулись маски, задержались на краю. — Какая… прелестная теснота, — голос Акари прозвучал тихо, почти интимно, и в то же время отчётливо, перекрывая шум дождя за окном. Она повернулась к Элиасу, сделала шаг — плавный, беззвучный, заставивший воздух в прихожей сгуститься. — Вы позволите осмотреться? Хочу понять, куда именно мне предстоит… погрузиться.       Лилиан оттолкнулась от стены. Движения её были лёгкими, почти танцующими — она встала рядом с братом, окинув гостью быстрым, цепким взглядом: от маски ханбо до разреза на шёлковом подоле. — Так, Эл, — она повернулась к нему, в голосе звенела насмешка, но глаза оставались холодно-любопытными. — Вводные: две спальни, крошечная кухня и ванна. Я в одной, ты в другой. Куда планируешь определить почётную гостью?       Элиас замер. Вопрос сестры впился под рёбра острым крючком. Он перевёл взгляд на Акари, которая уже медленно, по-хозяйски оглядывала его жильё, словно приценивалась. Квартира и без того была тесной, а теперь эта… тварь заполнит собой всё.       Акари не шелохнулась. Только повернула голову — плавно, с той аристократической неспешностью, что растягивала время. Маска оставалась неподвижной, но под ней, казалось, промелькнула тень улыбки. — О, как трогательно, — произнесла она, и её бархатный голос обволок тишину. — Вопрос о пространстве… столь интимном, столь ограниченном. Я не претендую на многое, лишь на то, что позволит мне глубже вникнуть в ваш быт. — Она сделала паузу, дав словам повиснуть в воздухе. — Ведь истинное понимание рождается в тесноте. Там, где стираются границы и тает сопротивление.       Элиас оглядел квартиру, и внутри всё сжалось от внезапной паники. Двери в спальни, узкий коридор, крохотная кухня. Взгляд упёрся в угловой диван, который никогда не раскладывался нормально, потому что одна сторона упиралась в холодильник, а вторая — в стену. Жёсткий, с выпирающими пружинами, прикрытый старым пледом. — На кухне есть диван, — выдавил он, кивнув в сторону. — Можно… разложить. Или… — он запнулся, ненавидя себя за то, что приходится это произносить. — Можно поселить тебя в одной из спален. Со мной. Или с Лилиан. Выбирай.       Лилиан, которая только что незаметно поменяла позу, пытаясь унять тянущую боль внизу живота, хмыкнула и скрестила руки на груди. Глаза её блеснули знакомым ехидством. — Ого. Предлагаешь себя в жертву первым? Как благородно. Или думаешь, я с радостью подвинусь и буду спать в одной кровати с… гостьей?       Акари, не обращая внимания на её тон, медленно прошла к кухне. Провела пальцами по спинке дивана — жест грациозный, но с едва заметным отвращением в линии плеч. Ткань под её рукой казалась чудовищно грубой. — Как… очаровательно примитивно, — прошептала она, обернувшись к Элиасу. Взгляд её на мгновение задержался на его лице, скользнул по шее, по плечам. — Диван… столь тесный, столь неудобный. Он едва ли сможет вместить даже одно тело. — Она сделала паузу, давая словам пропитаться двусмысленностью. — Спальня… звучит куда более вместительно. Глубоко. Я бы с удовольствием разделила пространство с кем-то из вас. Тот, кто окажется рядом, получит возможность… полностью раскрыться. Без лишних границ. Без сопротивления. А ваша клетка... — она обвела рукой кухню, — ...она всегда такая опрятная? Или это сегодня уборка в мою честь?       Лилиан усмехнулась, но в улыбке мелькнуло что-то острое — она чуть заметно повела плечом, пытаясь расслабить зажатую спину. — То есть ты предлагаешь либо мне, либо Элиасу стать твоей подушкой безопасности? Интересный выбор.       Акари шагнула к ней — плавно, почти незаметно сокращая расстояние, вторгаясь в личное пространство с той естественностью, с какой дышат. Лилиан не отшатнулась, только напряглась сильнее. — Дитя, — голос Акари стал ниже, интимнее, — я не выбираю подушки. Я выбираю… партнёров, с кем я буду рядом в этой... обители.       Элиас стиснул челюсти так, что зубы скрипнули. Её движение к Лилиан, этот вкрадчивый голос — всё это было неправильно, чужеродно, опасно.       Тварь. Паразит. Деньги. Только деньги. — Решай быстро, — выдохнул он сквозь зубы. — Я не собираюсь стоять тут до ночи.       Акари снова повернулась к нему. Шагнула ближе — теперь к нему. Так близко, что запах её волос — тяжёлый, цветочный, с дымной горчинкой — ударил в ноздри, смешиваясь с запахом сырости и старого табака.       Элиас невольно напрягся всем телом. Её пальцы, длинные, в чёрном лаке, поднялись и зависли в воздухе в сантиметре от его рукава. Кожа под одеждой покрылась мурашками, желудок сжался от инстинктивного желания отшатнуться.       Тварь. Убирайся.       Но где-то глубже, внизу живота, шевельнулось другое — липкое, горячее, предательское. Желание узнать, каково это — позволить ей сломать все границы, которые он так старательно выстраивал. Он стиснул зубы, заставляя себя дышать ровно.       Но Акари не коснулась его. Вместо этого она мягко развернулась, сделала полшага обратно к Лилиан. Движение было текучим, будто она плыла, а не шла. Подняла руку — медленно, демонстративно нежно — и кончиками пальцев поправила выбившуюся прядь рыжих волос сестры. Прядь послушно легла на место, скользнув по щеке Лилиан, а пальцы Акари задержались на мгновение у виска — лёгкое, почти невесомое касание.       Лилиан не отстранилась. Только чуть приподняла бровь, уголок рта дрогнул в полуулыбке — любопытство и боль переплелись в её взгляде. — Если у меня есть право выбора, — произнесла Акари тихо, глядя прямо в глаза Лилиан, — я бы предпочла быть рядом с ней. Мы, девочки, всегда найдём… о чём поговорить и чем заняться в тесноте.       Последнее слово она растянула, позволяя ему повиснуть между ними, наполниться вторым смыслом. Голос оставался светским, вежливым, но интонация скользила по коже, как шёлк по обнажённому бедру.       Элиас почувствовал, как внутри что-то резко оборвалось. Облегчение? Разочарование? Он сглотнул, отводя взгляд в сторону — на облупившуюся краску стены.       Лилиан повернула голову к Акари, не отрывая взгляда от её маски. — Значит, моя комната? — спросила она спокойно, почти деловито, хотя внутри всё дрожало от странного возбуждения. — Кровать довольно узкая. Придётся… прижиматься.       Акари чуть наклонила голову — жест, который у любой другой выглядел бы кокетливым, а у неё казался ритуальным. — Узкая кровать — это лишь повод научиться быть рядом. Без пустот. Без сопротивления.       Она убрала руку от волос Лилиан, но движение было таким неспешным, что пальцы словно невзначай скользнули по шее девушки вниз, к ключице, и только потом окончательно отстранились.       Элиас молчал. Кулак в кармане сжался так, что ногти впились в ладонь.       Пусть забирает её комнату. Пусть. Мне плевать. Главное — деньги. Главное — не я.       Но внутри уже разрасталось другое чувство — холодное, колючее, похожее на ревность, которую он не хотел признавать даже перед собой.       Она не просто коснулась. Она провела пальцами по виску, будто уже знает, где у меня самые чувствительные точки. И не торопится убирать руку. Это не случайность. Это проба.       Лилиан стояла, прислонившись к косяку кухонной двери, и смотрела, как Акари поправляет её прядь. Кожа на виске ещё хранила тепло чужого прикосновения, и оно странно смешивалось с ноющей, тянущей болью внизу живота, превращаясь в нечто новое — острое, тревожное и вязкое одновременно.       Проверяет, отшатнусь ли я или останусь стоять, как сейчас стою — с холодком по спине и этим дурацким теплом там, где болит.       Она не отстранилась. Не потому что испугалась или смутилась — просто захотелось посмотреть, насколько далеко та зайдёт. Кожа под футболкой горела в том месте, где взгляд Акари, скрытый маской, касался её шеи, ключиц, линии груди.       Она не угрожает. Она приглашает. И делает это так, будто уже уверена: я соглашусь. Не сегодня, может быть, но скоро.       Лилиан переступила с ноги на ногу — боль снова кольнула, требуя внимания, но она отмахнулась от неё, как от надоедливой мухи. Внутри шевельнулось что-то хищное, азартное. Не страх. Не отвращение. Любопытство, замешанное на вызове.       Хорошо. Пусть попробует заполнить мою комнату. Пусть попробует заполнить меня.       Она чуть повернула голову, позволяя прядям снова упасть на щёку, — нарочно, чтобы Акари захотела поправить их ещё раз. И улыбнулась одними уголками губ.       Посмотрим, кто кого сломает первым.       Акари изящно развернулась и пошла в сторону комнат — шаг неспешный, каждый каблук опускался с едва слышным стуком, будто она ступала не по потрёпанному линолеуму, а по паркету старого дворца. Платье колыхнулось, обрисовав изгиб бедра, и ткань на мгновение прилипла к коже от влажного воздуха. — Огонёк, — бросила она через плечо, голос прозвучал так, будто это имя они использовали годами. — Покажешь наши... апартаменты?       Лилиан оттолкнулась от косяка. Внутри всё ещё пульсировало странное тепло, смешанное с болью, и она с радостью ухватилась за возможность двигаться, чтобы заглушить этот коктейль ощущений. — Пойдём. Моя ближняя.       Они прошли по узкому коридору. Лилиан толкнула приоткрытую дверь, жестом приглашая следовать. Внутри виднелась кровать с мятым покрывалом, стопка книг на полу, ноутбук на стуле и окно, за которым уже клубился вечерний туман над болотом.       Акари остановилась на пороге, медленно оглядела помещение. Взгляд скользнул по облупившейся краске, по старому ковру с выцветшим узором, по мигающей лампочке. Она коснулась пальцами дверного косяка — лёгкое, почти невесомое прикосновение — и Лилиан заметила, как ту слегка передернуло. — Как… уютно, — протянула Акари, входя наконец. В голосе сквозила та самая брезгливая вежливость, что делала комплимент оскорблением. — Стены такие… близкие. Словно они стремятся обнять, прижать, не дать вздохнуть свободно.       Она подошла к кровати, провела ладонью по покрывалу — медленно, словно гладила не ткань, а чью-то кожу. Потом села на край матраса, скрестив ноги. Платье натянулось на бёдрах, обрисовав их контуры. — Здесь хватит места для двоих. Если лечь вплотную.       Лилиан прислонилась к стене напротив, скрестив руки на груди. Боль внизу живота снова кольнула, но она лишь сильнее прижала локти к рёбрам, сдерживая гримасу. — Значит, ты уже решила, что будешь спать здесь.       Акари наклонила голову. Взгляд из-под маски скользнул по её шее, по ключицам, по линии груди под толстовкой. — Я решила лишь одно: теснота этой комнаты… обещает многое. Мы сможем… поговорить. Узнать друг друга. Заполнить все пробелы во время знакомства.       Она похлопала ладонью по матрасу рядом с собой. — Присядь, огонёк. Расскажи мне о себе. О том, чем ты наполняешь свою жизнь. Я слушаю внимательно. Очень внимательно.       Лилиан не двинулась с места. Только чуть наклонила голову, глядя на гостью сверху вниз. Внутри всё кипело — смесь вызова, любопытства и этой дурацкой, выматывающей боли, которая делала её особенно уязвимой к таким вот… приглашениям. — А если я скажу, что мне нравится копаться в чужих секретах? Разбирать по кусочкам, смотреть, что спрятано под маской?       Акари тихо рассмеялась — низкий, вибрирующий звук, от которого по позвоночнику Лилиан пробежал холодок. — Тогда мы идеально подходим друг другу. Ведь под моей маской… столько всего, что хочется разобрать. Медленно. С наслаждением.       Она откинулась чуть назад, опираясь на руки, — поза расслабленная, но в ней чувствовалось что-то хищное, приглашающее наклониться ближе.       Элиас стоял в коридоре, не входя. Он слышал каждое слово — и каждое из них отзывалось внутри холодной тошнотой.       Пусть забирает её. Пусть. Мне плевать.       Но пальцы на дверном косяке побелели от силы, с которой он сжимал дерево. Он не мог уйти. И ненавидел себя за это.       Акари медленно, грациозно подняла руки и сняла маску. Пальцы скользнули по краям фарфора, и маска отделилась от лица с тихим, почти неслышным вздохом. На одно мгновение она замерла в её ладони — белая, с красными акцентами, — а потом просто… исчезла. Не упала, не растворилась. Просто перестала существовать, будто её никогда и не было. Только лёгкое движение воздуха — и пустота.       Лилиан смотрела на то место, где только что была маска, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Исчезла. Как часть её лица. — Красиво, — выдохнула она, поднимая взгляд. — Очень. Почти слишком.       Акари повернулась к ней. Теперь, без маски, её лицо казалось одновременно прекрасным и пугающим. Кожа — белый мрамор без единой поры. Глаза — красные, с вертикальным зрачком, который сузился, поймав свет лампы. Идеальные губы тронула безупречная, светская улыбка, но до глаз она не дошла. Те остались ледяными, отстранёнными, словно смотрели сквозь Лилиан, сквозь стены, сквозь саму реальность. — Благодарю. Красота — это лишь оболочка. Важно, как она заполнена. — Она сделала паузу. — А ты, огонёк, предпочитаешь смотреть на оболочку или… разбирать её?       Лилиан усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. Боль внизу живота пульсировала в такт сердцебиению, смешиваясь со странным возбуждением. — Я предпочитаю разбирать. Но аккуратно. Чтобы ничего не сломать раньше времени.       Акари откинулась назад, опираясь на локти. Поза была расслабленной, но в ней чувствовалась хищная грация — каждый изгиб тела подчёркивался, словно она позировала для невидимого художника. — Тогда мы действительно найдём общий язык. Разбирать — это искусство. Требует терпения. Тщательного подхода. И желания… проникнуть в суть.       Она произнесла это ровным, светским тоном, но интонация легла на кожу Лилиан, как прикосновение холодного шёлка, оставляя после себя лёгкий озноб.       Элиас всё ещё стоял в коридоре. Он слышал каждое слово, и каждое из них отзывалось внутри тошнотой, смешанной с чем-то липким, болезненно-любопытным.       Она сняла маску. И ничего не изменилось. Только стало хуже.       Он сжал кулак, впиваясь ногтями в ладонь, и заставил себя отвернуться.       Пусть разбирают друг друга. Мне плевать. Деньги. Только деньги.       Но он не ушёл. Остался стоять в коридоре, прислушиваясь к голосам из комнаты сестры, и ненавидел себя за это.