Эвергрин 2015

      Акари ещё раз оглядела комнату — медленно, с лёгким поворотом головы, будто каждый предмет был личным оскорблением. Взгляд задержался на облупившейся краске, на стопке книг, на старом ковре. Плечи напряглись, губы сжались в тонкую линию — брезгливость проступила так явно, что воздух в комнате словно потяжелел. Потом взгляд вернулся к Лилиан.       Рука поднялась сама собой — пальцы скользнули к рыжим прядям, нежно, почти робко. Кончики коснулись волос у виска, провели по ним вниз, укладывая непослушную прядь за ухо. Касание длилось на мгновение дольше, чем требовалось, — тёплое, сухое, с едва уловимым ароматом цветов. Пальцы задержались у мочки, потом медленно, нехотя отстранились. — Ты же не против, что я буду звать тебя Огонёк? — голос Акари был тихим, ровным. — Это… часть воспоминаний, к которым я не смогу вернуться. Но могу создать… новое.       Лилиан стояла неподвижно, чувствуя, как тепло от чужого прикосновения разливается по коже виска, смешиваясь с привычной болью.       Она не спрашивает. Она уже решила. — Не против, — ответила она спокойно. — Если тебе так удобнее.       Из коридора донёсся тяжёлый, раздражённый вздох, а через секунду — громкий хлопок двери. Элиас ушёл к себе. Лилиан не обернулась, но краем сознания отметила:       Он всё слышал. И бесится.       Акари улыбнулась — безупречно, холодно. — Благодарю. Мы начнём с малого. С того, чтобы заполнить эту комнату. Сделать её… пригодной. Для нас обеих.       Она поднялась с кровати — плавно, платье скользнуло по матрасу с тихим шелестом. Подошла к окну, провела пальцем по стеклу. Палец оставил след во влажной пыли, но Акари тут же стёрла его тыльной стороной ладони, будто прикосновение осквернило её кожу. — Сначала нужно проветрить. Потом — убрать лишнее. Оставить только то, что необходимо. То, что… заполняет пространство правильно.       Она обернулась к Лилиан. — Поможешь мне, Огонёк?       Лилиан усмехнулась, шагнула ближе. — Конечно. Начнём с того, что тебе действительно не нравится. Покажи.       Акари стояла посреди комнаты, держа в руках старую футболку Лилиан, которую та небрежно бросила на спинку стула. Пальцы были вытянуты, словно ткань могла ужалить. Ноздри дрогнули. Она медленно, с видимым усилием опустила футболку в корзину для белья — движение слишком медленное, слишком демонстративное. — Эта… материя, — произнесла она размеренно, — пропитана потом и пылью. Её место не здесь.       Она наклонилась к стопке книг, взяла верхнюю двумя пальцами за корешок. Книга была потрёпанной, с загнутыми уголками, и когда Акари подняла её, с неё посыпалась пыль. Она замерла, глядя на серые хлопья, осевшие на ладони. Потом резко стряхнула их и отложила книгу на подоконник, как дохлую мышь.       Лилиан сидела на краю кровати, поджав ноги, и наблюдала. Она не притворяется.       Ей правда противно. Не просто от грязи — от того, что приходится касаться её руками. — Ты всегда так убираешься? — спросила Лилиан. — Словно каждый предмет может тебя укусить?       Акари выпрямилась, держа на вытянутой руке пустую бутылку из-под воды, валявшуюся под кроватью. — Я привыкла, чтобы вещи служили. А не требовали от меня прикосновений. — Она поставила бутылку у двери, словно та была ядовитой. — Это непривычно. И крайне неприятно.       Лилиан откинулась назад, опираясь на локти. — Тогда зачем ты это делаешь? Могла бы просто сказать: «Огонёк, убери». Я бы не отказалась.       Акари посмотрела на неё прямо. — Потому что я здесь. В этом месте. И если я не прикоснусь к нему сама, оно никогда не станет моим. — Она наклонилась, взяла с пола носок — серый, с дыркой. Пальцы дрогнули, ноздри снова сузились. Она бросила его в корзину, будто обожглась. — Но некоторые вещи требуют слишком большой жертвы.       Лилиан рассмеялась — коротко, без злобы. — Ты только что чуть не умерла от носка. Это было почти мило.       Акари выпрямилась, сложила руки перед собой — идеально светский жест, за которым угадывалось напряжение. — Мило? — повторила она тихо. — Возможно. Но я предпочитаю, чтобы вещи были чистыми. На своих местах. Без этих… остатков чужой жизни.       Она скользнула ближе к Лилиан — расстояние сократилось до полушага. Тепло её тела и тяжёлый цветочный аромат обвили девушку. — Я могу показать, как это делаю я, — произнесла она тихо, почти шёпотом.       Она медленно подняла правую руку. Браслет Бюро тускло блеснул. Пальцы другой руки легли на металл, задержались, пробуя на прочность.       Лилиан смотрела на браслет, потом на лицо Акари.       Она предлагает снять его. Прямо здесь. Прямо сейчас.       Внутри вспыхнуло острое, почти болезненное любопытство. Увидеть настоящую Акари. Без подавления. Без цепей. Но под любопытством лежал холодный расчёт. Если она снимет его здесь, и что-то пойдёт не так — Бюро узнает. Инспекция. Штрафы. Элиас взбесится. Риск был реальным, как запах сырости за окном. — Нет, — ответила Лилиан спокойно, глядя прямо в красные глаза. — Пока не сниму. Покажи, как делаешь с браслетом. Если потом я решу, что хочу увидеть по-настоящему — только тогда сниму его с тебя.       Она чуть наклонила голову, позволяя прядям снова упасть на щёку. — Учись по-человечески. Мне интересно, сколько ты выдержишь, прежде чем сломаешься от одного грязного носка.       Акари замерла на мгновение. Потом опустила руку — медленно, без разочарования, только с лёгким наклоном головы, будто приняла вызов. — Что ж, доверие — вещь обоюдная. Я доверю тебе закончить уборку самой. Будь любезна, скажи, как закончишь.       Она развернулась — движение точное, без суеты — и вышла из комнаты. Дверь осталась приоткрытой.       Лилиан осталась одна. Стояла неподвижно несколько секунд, глядя на пустой дверной проём.       Ушла. Просто ушла. Как будто я её действительно обидела отказом.       Внутри шевельнулось раздражение.       Она не привыкла к отказам. Но вместо того чтобы давить, просто отступила. Классический ход. Теперь я чувствую себя виноватой.       Она опустила взгляд на разбросанные вещи. Носок торчал из корзины, бутылка стояла у двери, книги на подоконнике выглядели ещё неряшливее после того, как Акари их трогала.       Она нарочно оставила всё в таком виде. Чтобы я сама закончила. Чтобы потом комната выглядела идеально — и это была моя заслуга, а не её.       Лилиан подошла к корзине, схватила носок и с силой затолкала его на дно. Потом присела на корточки, начала собирать книги — быстро, зло, вымещая на страницах досаду.       Через десять минут комната выглядела почти прилично. Лилиан выпрямилась, отряхнула руки. Подошла к шкафу, достала тряпку и начала стирать пыль по-настоящему — методично, с такой силой, будто хотела стереть не только грязь, но и саму память о том, как Акари смотрела на неё.       Она ждёт. И я знаю, что она вернётся. Снова. И снова. Пока я не скажу «да». Она точно знала: она готова.       Но Лилиан не была готова.       Сквозь стихший шум возни и шорох тряпки дверь приоткрылась шире. Акари вошла без стука, и воздух, казалось, расступился перед ней, пропуская внутрь не столько тело, сколько саму её присутствие. На пороге она замерла, медленно обвела комнату взглядом. Плечи её чуть расслабились, губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка — та самая, что никогда не доходила до глаз. — Ты ещё не начинала?       Она ступала так, словно пол под ногами был хрупким фарфором. Подняла руку, провела пальцем по верхней кромке шкафа — пыль собралась влажными серыми комьями. Акари замерла, глядя на собственный палец, и на мгновение в её идеальной неподвижности мелькнуло нечто, похожее на брезгливость, которую она даже не пыталась скрыть. Потом медленно стряхнула пыль в сторону.       Наклонившись, мыском туфли она поддела край ковра. Ткань отогнулась, обнажив чёрные пятна с зеленовато-серым налётом, слишком похожим на плесень. Акари выпрямилась, не сказав ни слова, лишь чуть склонила голову, разглядывая следы с холодным любопытством исследователя, изучающего редкий, но неприятный экспонат.       Взгляд её скользнул к окну, к тому месту, где Лилиан «протёрла» стекло рукавом толстовки. Пятно исчезло, но вокруг него пыль осталась, размазанная неровными полосами — будто кто-то специально развёл грязь шире.       Акари наконец повернулась к Лилиан — медленно, с тем же спокойным достоинством. — Или всё-таки примешь мою помощь?       Рука с браслетом не потянулась к девушке. Она поднялась к собственному лицу, и тусклый металл поймал луч полуденного солнца, пробившийся сквозь грязное стекло. Короткая, почти ослепительная вспышка ударила Лилиан прямо в глаза.       Та стояла посреди комнаты, руки в карманах джинсов, плечи напряжены, и смотрела на браслет. Потом перевела взгляд на Акари — на идеально симметричное лицо, холодные красные глаза, на эту вежливую улыбку. Пальцы Лилиан под тканью джинсов сжались в кулак. Внутри всё неприятно заныло — привычная ломота в пояснице и тяжесть внизу живота сегодня казались особенно невыносимыми, добавляя к раздражению противный, выматывающий фон.       Она не злится, не торжествует. Просто показывает: я могу убрать всё за секунды. Но не буду. Пока ты не попросишь. Пока не снимешь свою гордость первой. — Нет. — Голос Лилиан прозвучал тише, чем ей хотелось бы, но твёрдо. — Я сама.       Акари чуть наклонила голову — жест вежливого, чуть насмешливого согласия. — Как пожелаешь, Огонёк.       Акари замерла лишь на миг. Потом опустила руку — медленно, без тени разочарования. Короткий кивок, словно она подписывала ничего не значащий документ. — Ну тогда уже приступай к уборке. — Голос её был ровен, вежлив, но каждое слово ложилось на кожу, как холодный шёлк. — Я искренне надеюсь, что первая ночь у нас пройдёт в чистоте и… тесноте.       Последнее слово она выделила едва заметной паузой, позволив ему повиснуть в воздухе. И вышла, оставив дверь приоткрытой ровно настолько, чтобы в коридор угадывался кусочек кухни.       Лилиан рванула тряпку из таза с такой силой, что тот едва не улетел. Пыль с верхней полки она смахивала не тщательно, а остервенело, будто хотела стереть не грязь, а память о том, как Акари смотрела на неё секунду назад. Комья летели на пол, она подбирала их и с силой швыряла в мусорное ведро. Когда через двадцать минут, тяжело дыша, она наконец выпрямилась и, поморщившись, прижала ладонь к ноющей пояснице, комната выглядела иначе. Ковёр, который она со злостью пинала и комкала ногами, сбивая его в сторону, чтобы добраться до пятен с невиданной жизнью под ним, теперь лежал криво, зато почти чистый — пыль и сор вылетели в распахнутое окно и утонули в тумане над болотом. Шкаф блестел, книги стояли ровно. Запах сырости почти ушёл — холодный воздух, вползая внутрь, приносил с собой запах мокрой земли и гниющих листьев.       Удовлетворение от того, что комната снова стала её, мешалось с тлеющим раздражением. Лилиан вышла на кухню.       Акари сидела за столом, глядя в окно на болото. Она обернулась не сразу. — Закончила? — тихо спросила она, без улыбки.       Лилиан прислонилась к косяку, скрестив руки на груди, стараясь унять дрожь в пальцах. — Закончила. Чисто. Можешь проверить.       Акари медленно поднялась. Прошла в комнату, огляделась. Её взгляд уже не был брезгливым. Она провела пальцем по покрывалу — движение вышло почти одобрительным. — Приемлемо. — Она повернулась к Лилиан, шагнула ближе. Не касаясь, но позволяя своему запаху снова обвить девушку. — Чистота приятна. Теснота — тоже. Спасибо, Огонёк. Первая ночь обещает быть… интересной. Я буду ждать.       Она прошла мимо, едва задев плечом косяк, и скрылась в направлении кухни.       Лилиан стояла, глядя на пустой дверной проём.       Поблагодарила. И сделала так, будто это она сделала одолжение. А теперь ждёт ночи.       Лилиан медленно закрыла дверь, присела на край кровати, глядя в пол. Тело ломило сильнее обычного.       Видимо, эти две недели дадут о себе знать ещё не раз. Интересно, сколько она продержится с браслетом. И сколько продержусь я, прежде чем захочу снять его сама.       Акари вернулась в комнату Лилиан с небольшой потёртой сумкой из серой ткани, висевшей на плече так небрежно, будто та была пуста. Она открыла шкаф, провела пальцами по полкам — медленно, оценивающе, — и выбрала самый дальний угол, где пыли было меньше. Повесила сумку на крючок, аккуратно расправив складки, словно это был не старый мешок, а шёлковый халат. Потом открыла её. И достала амфору.       Она просто не могла там поместиться — ни по размеру, ни по весу. Глиняная, тяжёлая на вид, с широким горлом и двумя ручками в виде извивающихся змей, она выглядела так, будто весила не меньше пуда. Но Акари держала её в одной руке, без малейшего усилия, словно пустую стеклянную вазу. Узоры на амфоре, тёмно-красные и чёрные, рельефно выступали на глине: переплетённые тела демониц и змей, хвосты, скользящие в самые интимные места, лица, искажённые в мучительном экстазе. Краска выглядела свежей, будто нанесена вчера, хотя от амфоры явно пахло пылью веков и чем-то сладко-терпким. — Ну, зови нашего хозяина, отметим новоселье? — Акари вышла на кухню, поставила амфору на стол. Глухой, тяжёлый стук глины о дерево подтвердил, что сосуд реален, тяжёл и никуда не исчез.       Лилиан замерла в дверях комнаты.       Сумка была обычной. Амфора — настоящей. И она просто вынула её оттуда, как из шляпы фокусника — только без кролика.       Любопытство кольнуло остро. Ей отчаянно захотелось подойти, провести пальцами по этим извивающимся телам, проверить, тёплая ли глина, реальны ли рельефы. Она даже шагнула вперёд, но тут же заставила себя остановиться.       Не сейчас. Не показывай, что тебя это так зацепило.       Вместо этого она просто вышла на кухню следом, стараясь, чтобы шаги звучали ровно и безразлично.       Элиас сидел на балконе, докуривая сигарету. Когда Лилиан появилась в дверях, он обернулся — медленно, с тяжёлым вздохом. — Что? — Она зовёт отметить новоселье. — Лилиан кивнула на кухню, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — С амфорой.       Элиас затушил окурок о перила, встал. Прошёл внутрь, остановился у порога кухни.       Акари стояла у стола, пальцы легко, почти ласково лежали на горле амфоры. Она повернула голову к нему — неспешно, грациозно. — Хозяин дома, — голос её был тих, на губах едва заметная улыбка. — Первая ночь в новом месте требует… ритуала. Амфора содержит вино, выдержанное дольше, чем существует ваша страна. Оно греет изнутри. Заполняет пустоты. Помогает забыть о сырости и тесноте — или, напротив, ощутить их глубже.       Она взяла три обычных потёртых стакана из кухонного шкафа Элиаса и поставила их рядом с амфорой. Пальцы её скользнули по глине, словно гладили кожу. — Я не настаиваю. Но отказ может показаться невежливым. А я так ценю вежливость.       Элиас смотрел на амфору. На узоры. На лица демониц, перекошенные в экстазе. Желудок сжался от привычной брезгливости.       Тварь. Притащила свою порнуху из другого мира и называет это вином.       Но сознание зацепилось за слова «заполняет пустоты».       Деньги. Тысяча двести в неделю. Полтора миллиона в конце.       Он сглотнул и шагнул к столу. — Наливай. — Он сел, стараясь не смотреть на амфору. — Только без твоих ритуалов. Просто вино.       Акари наклонила амфору. Тёмно-рубиновая, густая жидкость полилась в стаканы, с лёгким золотистым отблеском на свету. Запах ударил в нос — сладкий, тяжёлый, с нотами дыма и чего-то, напоминающего нагретую солнцем кожу.       Она подвинула стаканы Элиасу и Лилиан, свой взяла последней, поднесла к губам, но не отпила — только вдохнула аромат, позволяя ему задержаться в лёгких. — За новоселье, — голос её был едва слышен, но каждое слово ложилось отдельно. — За сближение.       Лилиан поднесла стакан к губам первой. Вино обожгло горло — сладко, горячо, с привкусом, который задерживался на языке дольше, чем должно. И почти сразу внутри разлилось странное тепло. Оно не снимало боль полностью, но словно окутывало её мягким пульсирующим коконом, превращая привычную ломоту в нечто почти… приятное. Лилиан моргнула, удивлённая, и сделала ещё глоток.       Элиас последовал за ней. Глоток, потом ещё один. Вино текло в горло обжигающе гладко, и вдруг — словно кто-то невидимый обнял его сзади. Не сильно, но крепко. Тепло разлилось по груди, по плечам, по позвоночнику — не как похоть, а как воспоминание о том, что кто-то когда-то держал тебя в объятиях просто так. Без условий. Без причин. Просто потому, что ты есть. Элиас замер, уставившись в стакан. Горло сжалось — не от вина.       Акари отпила наконец — медленно, смакуя. Губы её остались сухими, но глаза чуть потемнели. — Какое… приятное тепло. — Она поставила стакан и села напротив них — идеально прямо, руки сложены на столе. Взгляд скользнул от Элиаса к Лилиан и обратно — неспешно, оценивающе. — Расскажите мне о себе. Чем наполненны ваши жизни. Я слушаю. Очень внимательно.       Элиас кашлянул — коротко, хрипло. — Я… заполняю жизнь книгами. Старыми. И сигаретами. — Он не смотрел на Акари, только на стакан. — И чтобы никто не лез в мою голову.       Голос его звучал тише обычного.       Лилиан усмехнулась — криво, почти зло. Тепло внутри боролось с привычным раздражением, делая её слова особенно колкими. — А я люблю копаться в чужом. В вещах, в людях, в секретах. Разбирать по частям. Смотреть, что спрятано внутри.       Она подняла взгляд на Акари и замерла. Та смотрела прямо на неё — и в этом взгляде не было ни холода, ни тепла. Только тихое, почти ласковое внимание. — Как любопытно. — Акари сделала паузу, позволяя словам осесть в тишине кухни.       Акари сделала ещё один маленький глоток, поставила стакан и откинулась на спинку стула, словно всё происходящее было лишь приятным фоном к её собственному спокойствию. Пальцы её скользнули по краю стакана — лёгкое, задумчивое движение. — Не знаю, как я буду жить в этом мире. — В голосе её не было осуждения, только лёгкое, почти искреннее удивление. — Тут даже вина приличного нет. Сплошь какой-то примитивный перебродивший виноградный сок. Неужели вам… — она сделала паузу, позволяя вопросу повиснуть в воздухе, — …этого хватает?       Элиас смотрел в свой стакан. Тепло от вина всё ещё сидело в груди — мягкое, настойчивое, — но теперь оно не успокаивало, а скорее мешало, как незваный гость, который пришёл и отказывается уходить. Он сжал челюсти, чувствуя, как раздражение поднимается выше, перекрывая странную нежность, разлитую по венам. — Нам хватает. — Он отрезал, глядя куда-то в сторону, на облупившуюся краску стены. — Не всем нужно вино старше страны, чтобы почувствовать себя… заполненными.       Лилиан молчала. Она вертела стакан в пальцах, глядя, как рубиновая жидкость медленно стекает по стенкам. Тепло внутри не уходило — оно сидело глубоко, в солнечном сплетении, странно контрастируя с привычной ломотой в пояснице. Боль то отступала, растворяясь в этом странном ощущении, то возвращалась с новой силой, делая каждое движение особенно резким. Она поставила стакан на стол — чуть громче, чем следовало. — Мне хватает. — Она подняла взгляд на Акари. — Но я не против попробовать что-то… посерьёзнее. Если ты считаешь, что это вино — всего лишь закуска.       Акари чуть наклонила голову — движение грациозное, почти сочувственное. — Я не настаиваю. Просто… наблюдаю. Вы оба пьёте так осторожно. Словно боитесь, что тепло разольётся слишком глубоко и выплеснется наружу. А я… привыкла, чтобы всё заполнялось до краёв. Без остатка.       Элиас фыркнул — коротко, без веселья. — Мы не боимся. Мы просто не любим, когда кто-то решает за нас, сколько именно тепла нам нужно.       Акари улыбнулась — тонко, едва заметно. — Конечно. Выбор всегда за вами. Я лишь предлагаю… познакомиться глубже. Когда будете готовы.       Она взяла амфору, чуть наклонила её над своим стаканом — но не налила. Просто позволила аромату подняться вверх, смешаться с воздухом кухни.       Лилиан сделала ещё глоток — медленнее, чем раньше. Тепло усилилось. Теперь оно сидело не только в груди, а где-то ниже, в животе, в бёдрах — по-прежнему нежное. Она поставила стакан, посмотрела на Акари прямо. — А если мы не будем готовы никогда?       Акари чуть приподняла бровь — движение почти незаметное, но полное удивления. — Значит, не будете, — произнесла она тихо, без осуждения, только с лёгким, почти сочувственным вздохом. — Хотите, чтобы всё было как всегда — кто я такая, чтобы учить вас наслаждаться новым. Но тогда зачем вообще согласились на участие в программе? Я просто пытаюсь быть хорошей гостьей, которая не просто живёт у вас на шее, но делится чем-то, что в нормальной среде вам недоступно. Если вам это не нужно, только скажите. Вино не бесконечно, и мне незачем тратить его на тех, кому оно не нужно. И это касается не только вина.       Она отодвинула свой стакан на полсантиметра от края стола — жест точный, демонстративный, но без агрессии. Пальцы легли на горло амфоры, словно она уже готовилась убрать её. Взгляд её скользнул по лицам обоих — спокойно, без давления, только с той же светской вежливостью, которая делала каждое слово чуть острее.       Элиас смотрел в свой стакан. Тепло от вина всё ещё сидело в груди, мягкое и настойчивое, но теперь оно мешало — как незваный гость, который пришёл и отказывается уходить. Он сжал челюсти, чувствуя, как раздражение поднимается выше, перекрывая странную нежность, которую вино разливало по венам. — Я подписал это пьяным, — буркнул он наконец, не поднимая глаз. — Думал, шутка. Или мелкая подработка. Не думал, что придётся… делиться чем-то.       Лилиан сидела неподвижно, пальцы всё ещё обхватывали стакан. Она не отпила больше — просто вертела его в руках, глядя, как рубиновая жидкость медленно вращается. Тепло внутри не уходило, оно сидело глубоко, в солнечном сплетении, и от него хотелось одновременно прижаться к столу и одновременно встать и уйти.       Она права. Мы сами впустили её. А теперь показываем, что не хотим того, ради чего она здесь. — Ты права, — произнесла Лилиан наконец, глядя прямо на Акари. — Мы согласились. Значит, должны хотя бы попробовать. Но не потому, что ты хорошая гостья. А потому что любопытно. Что будет, если мы перестанем сопротивляться.       Акари чуть наклонила голову — движение медленное, одобрительное. — Любопытство — хороший мотив. Лучше, чем жалость или долг. — Она снова взяла свой стакан, сделала крошечный глоток, смакуя. — Тогда продолжим. Медленно. Без спешки. Пока вино не кончится. А потом… посмотрим, останется ли что-то после него.       Она поставила стакан обратно, сложила руки на столе. Взгляд её задержался на Лилиан чуть дольше — не настойчиво, просто с лёгким интересом. — Расскажи мне, Огонёк. Что именно ты хочешь заполнить в своей жизни? Секретами. Чужими вещами. Заполнить внутри себя. Что там… пустует?       Лилиан молчала несколько секунд. Потом медленно подняла стакан, сделала глоток — осознанно, не отводя глаз от Акари. — Не знаю, — ответила она наконец. — Но если это вино действительно показывает, каково это… быть желанной, то, наверное, именно этого. Быть желанной. Без условий.       Акари улыбнулась — тонко, едва заметно. — Тогда мы на правильном пути.       Элиас молчал. Он допил свой стакан одним глотком — резко, почти зло. Тепло разлилось сильнее, заполняя пустоту, которую он годами старался не замечать. Он отставил стакан, встал. — Я на балкон. Курить.       Он вышел, не дожидаясь ответа. Дверь балкона хлопнула за ним с раздраженным звоном.       Акари посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на Лилиан. — Он ушёл, чтобы не показывать, насколько ему уже тепло. — Она налила себе ещё немного. — А ты останешься?       Лилиан не ответила сразу — просто сделала ещё глоток. Тепло внутри стало почти невыносимым: нежным, обволакивающим, заставляющим до ломоты в костях хотеть, чтобы кто-то обнял и не отпускал. — Останусь, — сказала она наконец. — Пока вино не кончится.       Акари чуть наклонила голову — движение мягкое, почти одобрительное. Потом протянула руку через стол: длинные, прохладные пальцы легли на запястье Лилиан. Лёгко, без нажима, только кончиками, словно пробуя, не отшатнется ли. А затем аккуратно, но уверенно сжала ладонь и потянула, будто приглашала пересесть на неудобный угловой диван рядом с собой.       Диван стоял впритык к столу, жёсткий, с выпирающими пружинами под старым пледом. Место рядом с Акари было тесным — их бёдра почти неизбежно соприкоснулись бы, плечи оказались бы близко, дыхание — слышно.       Лилиан замерла на мгновение. Пальцы Акари лежали на её запястье — сухие, тёплые, с едва уловимым ароматом того же дымно-цветочного масла. В касании не было требования, принуждения, но сквозила та же спокойная уверенность, что и во всех жестах гостьи: «Ты ведь не откажешь в такой мелочи».       Внутри Лилиан вспыхнуло сразу несколько чувств — коротких и острых, как вспышки.       Она трогает. Первая. Не волосы, не щёку — руку. И так, будто это нормально. Будто мы уже близки.       Сердце стукнуло сильнее — не от страха, а от внезапного осознания: это не случайность.       Это проба. Первый шаг за грань вежливости. Если откажу — она отпустит. Улыбнется, скажет «как пожелаешь» и вернется к своему стакану. Но тогда я останусь той, кто отступил первой. А если соглашусь — это будет мой выбор. И она это знает.       Лилиан медленно выдохнула через нос. Пальцы её не дрогнули в чужой ладони — только чуть сжались в ответ, проверяя, не отпустит ли Акари первой. Она встала — спокойно, будто это было её собственное решение. Перешагнула через ножку стула, прошла два шага и опустилась на диван рядом.       Теснота ощутилась сразу: бедро к бедру, ткань джинсов коснулась шёлка платья, плечо почти упёрлось в плечо гостьи. Диван скрипнул под двойным весом, пружины прогнулись, заставив их сесть ближе, чем Лилиан рассчитывала. Она не отодвинулась. Только повернула голову, глядя на Акари сбоку — прямо, без улыбки, но и без вызова.       Теперь мы сидим вплотную. И она ждёт, что я сделаю дальше. А я жду, что сделает она.       Внутри тепло от вина смешалось с новым ощущением — лёгким, почти приятным напряжением в груди. Не страх. Не отвращение. Просто любопытство, острое и жгучее: что будет дальше?       Акари мягко, почти покровительственно обняла Лилиан за плечи — движение плавное, уверенное, но без малейшего давления. Рука легла на спину чуть ниже лопаток, ладонь раскрылась, прижимая девушку ближе ровно настолько, чтобы та почувствовала сквозь шёлк тепло тела и ту спокойную нерушимую опору, которую Акари воплощала собой. Пальцы не гладили, не сжимали — просто лежали, тёплые и неподвижные, словно напоминая: здесь можно опереться, если вдруг захочется.       Лилиан не отстранилась. Только чуть повернула голову, чтобы видеть профиль гостьи — идеальную линию скулы, красные глаза, устремленные в полумрак кухни. — Быть человеком... несправедливо, — заговорила Акари тихо, с лёгкой, почти сочувственной грустью. — Короткая жизнь — это ещё полбеды. Самое тяжёлое — как вы её проживаете. День за днём в потоке мелких хлопот, в бесконечном «потом». А когда оглядываетесь — уже поздно. Слишком поздно, чтобы заполнить ту пустоту, что росла внутри все эти годы.       Она сделала паузу — ровно такую, чтобы Лилиан успела почувствовать этот образ: разваливающийся старик у окна, смотрящий на закат с единственной мыслью — «всё могло быть иначе». — Я наблюдаю за этим давно. И каждый раз думаю: как странно, что существа с такой короткой жизнью тратят её на то, чтобы отказывать себе и отрицать себя. Пока не станет слишком поздно.       Акари не смотрела на Лилиан. Взгляд её оставался устремлённым куда-то вперёд, в темноту за окном, где туман над болотом уже полностью скрыл вязы. Рука на спине девушки не шевельнулась — просто лежала, тёплая, спокойная.       Лилиан молчала. Тепло от вина всё ещё разливалось по телу, смешиваясь с теплом чужой ладони.       Она не предлагает ничего. Не говорит «я могу заполнить твою пустоту». Просто показывает зеркало. И ждёт, посмотрю ли я в него.       Особенно зацепило это — «слишком поздно». От него внутри кольнуло чем-то холодным и липким, как болотный туман. Она медленно выдохнула и чуть плотнее прижалась плечом к плечу Акари — движение почти незаметное, но осознанное. Не ответ. Не согласие. Просто... проверка: уйдёт ли та в свою философию или останется здесь, с ней?       Акари не отреагировала внешне. Только уголок её губ дрогнул в едва видимой улыбке — спокойной, без торжества. Она ждала.       Элиас толкнул дверь балкона плечом — сильнее, чем требовалось. Дверь скрипнула, впуская холодный воздух с болота, пропитанный запахом мокрой земли и табачного дыма. Он вошёл и замер в дверном проёме.       Картина, открывшаяся ему, была до оскомины интимной. Лилиан сидела на диване, вжатая в угол, и к ней вплотную, почти накрывая своим телом, прижималась Акари. Рука гостьи лежала на спине девушки — собственническим, расслабленным жестом, словно так и должно быть. Плечо Лилиан упиралось в плечо Акари, рыжие пряди касались чёрно-красного шёлка. Они не шевелились. Не разговаривали. Просто сидели — в тишине, которая была плотнее любого разговора.       Элиаса полоснуло острым, почти физическим чувством: его вычеркнули. Из кухни, из этого молчаливого диалога, из жизни сестры. Брезгливость к «твари» смешалась с чем-то липким и горячим, чему он упорно отказывался давать имя.       Акари обернулась первой — медленно, плавно, словно нехотя отрываясь от созерцания. Красные глаза в полумраке кухни казались почти чёрными. Ни удивления, ни вызова. Только спокойное, чуть насмешливое внимание. — Вернулся, хозяин дома, — произнесла она тихо, размеренно. — А мы тут как раз о полноте бытия рассуждали. О том, как её часто не хватает... самым неожиданным людям.       Лилиан не шелохнулась, только уголок её рта дрогнул в лёгкой, почти незаметной усмешке, адресованной куда-то в пространство между братом и гостьей. Она не отводила взгляд от стакана на столе.       Элиас сглотнул. Горло пересохло — не от вина. Ему захотелось рявкнуть, разорвать этот круг, вышвырнуть эту тварь из дома. Но слова застряли в глотке комом тоски по тысяче долларов в неделю. Вместо этого он просто прошёл к столу, плеснул себе вина, щедро, не глядя, так что несколько капель упало на столешницу. — Продолжайте, — буркнул он, не глядя на них. Сел на стул напротив — подальше, чем раньше — и сделал глоток. Вино обожгло горло, но внутри теперь смешивалось с чем-то горьким и тяжёлым.       Акари чуть наклонила голову, не убирая руки со спины Лилиан. — Мы говорили о пустотах, — произнесла она спокойно. — О том, как люди их заполняют суетой, а потом жалеют. Ты тоже... чувствуешь пустоту, хозяин дома?       Элиас стиснул стакан. Пальцы побелели на костяшках. — Нет, — отрезал он. — Мне хватает.       Лилиан наконец подняла взгляд. Посмотрела на брата — прямо, без улыбки. — Тогда зачем вернулся? — спросила она тихо. — Мог бы курить на балконе до утра, да и вино тебе, вроде, не понравилось.       Элиас не ответил. Только сделал ещё глоток.       Акари не стала продолжать. Просто сидела неподвижно, и её спокойствие, как тягучий мед, начало растекаться по кухне. Элиас, всё ещё сжимавший стакан, вдруг почувствовал, как хватка ослабла сама собой. Плечи, напряженные до ломоты, чуть опустились. Злость никуда не делась — она просто ушла вглубь, придавленная чем-то тяжёлым и тёплым, от чего веки отяжелели.       Лилиан, всё ещё державшая стакан двумя руками, медленно поставила его на стол. Пальцы разжались. Выдохнула — не вздох облегчения, а просто выпустила воздух, задержавшийся в груди неизвестно с какого момента.       Тишина стояла плотная, но не гнетущая. Слышно было, как за окном, в тумане, перекликаются лягушки, да где-то в соседней квартире за стеной бубнит телевизор. Время текло медленно.       Лилиан чуть шевельнулась, словно просыпаясь. Акари отреагировала мгновенно — рука, всё ещё лежавшая на спине девушки, мягко скользнула выше, к лопаткам. Ладонь надавила, прижимая к себе на секунду, а затем властно, но без рывка, потянула вверх, помогая подняться. Жест был до оскорбительного естественным, будто они делали это тысячу раз.       Лилиан встала. Послушно, без единой мысли о сопротивлении. Посмотрела на Акари снизу вверх — взгляд чистый, без вопросов. — Огонёк, — произнесла Акари тихо, размеренно. — Я много слышала про местные домашние водопады. «Душ», кажется? Покажешь, как они работают?       Голос её оставался ровным, светским, будто она спрашивала дорогу до библиотеки.       Лилиан моргнула, прогоняя остатки оцепенения. Коротко кивнула. — Конечно. Идём.       Она вышла из кухни первой — шаг ровный, но какой-то слишком покорный. Акари последовала за ней, неспешно, платье шелестнуло по порогу. Элиас остался сидеть за столом. Он смотрел им вслед, но не встал. Только пальцы сильнее сжали пустой стакан — жест, который должен был вернуть ощущение контроля, но не вернул.       Она уводит её. В ванную. В душ. А я сижу здесь.       Он налил себе ещё — резко, почти злобно. Но пить не стал. Просто смотрел на рубиновую поверхность и чувствовал, как внутри разливается что-то горькое, липкое, очень похожее на страх. Только непонятно — за себя, за Лилиан или за ту тонкую грань, которую они только что все вместе перешагнули.       Лилиан вошла первой. В тесной ванной кафель холодил ступни даже сквозь носки. Она потянулась к смесителю, собираясь объяснить, как ловить температуру в старых трубах, чтобы не ошпариться ледяной водой после кипятка. — Вот здесь горячая, здесь холодная, если повернуть до конца, то...       Она обернулась — и язык прилип к нёбу.       Акари стояла полностью обнажённой. Кожа — молочная, с перламутровым отливом — казалась нереальной. Ни морщинки, ни складки, ни единой родинки или волоска ниже шеи. Тело было совершенным той пугающей нечеловеческой красотой, от которой перехватывает дыхание: плавные изгибы, точёные мышцы, тонкая талия. Грудь — две небольшие высокие полусферы, слишком симметричные, чтобы быть естественными, но Лилиан вдруг с пугающей уверенностью поняла: если коснуться, они окажутся тёплыми. Живыми. Податливыми ровно настолько, насколько нужно.       Только браслет Бюро — грубый чёрный металл на тонком запястье — выглядел чужеродно, как ржавый гвоздь, вбитый в белый мрамор.       Акари стояла спокойно, руки расслабленно опущены вдоль тела, взгляд устремлён не на Лилиан, а куда-то поверх её плеча — на смеситель. Будто нагота была самым обыденным состоянием в ванной, а вопрос о душе — единственным, что имело значение. Почему Лилиан всё ещё одета — это, видимо, её личная странность, которую гостья готова терпеливо переждать.       Лилиан почувствовала, как жар ударил в щёки — не от стыда, а от внезапного, почти болезненного осознания:       Она не позирует. Она просто есть. И ей действительно всё равно, смотрю я или нет.       Внутри всё сжалось.       Это не провокация. Не соблазн. Она ждёт инструкцию. Как будто я — та, кто должен показать, как работает техника. А она — та, кто просто хочет помыться. — Вот здесь поворачиваешь — горячая, — голос вышел на удивление ровным. — Здесь — холодная. Если слишком сильно — сначала кипяток, потом ледяная. Нужно ловить середину.       Акари кивнула — медленно, внимательно. — Благодарю, Огонёк.       Она шагнула к душевой кабине — плавно, без тени неловкости. Браслет глухо звякнул о стекло, когда она потянулась к ручке. Лилиан стояла, не в силах отвести взгляд. Не потому что не могла — потому что не хотела.       Она войдёт под воду. И будет стоять там, будто я не смотрю. А я смотрю. И она это знает.       Акари повернула вентиль. Вода зашумела — сначала холодная, потом горячая. Пар пополз вверх, обволакивая её тело белёсой дымкой. Она стояла под струёй, запрокинув голову, позволяя воде стекать по лицу, шее, груди, животу — и всё это выглядело так естественно, будто она делала это каждый день своей бесконечной жизни.       Лилиан наконец моргнула. Сделала шаг назад, к двери. Не потому что хотела уйти — просто чтобы дать себе пространство для дыхания. — Если что не так — кричи, — выдохнула она. — Я... в коридоре.       Акари не ответила. Только чуть повернула голову в её сторону — красные глаза блеснули сквозь пар — и уголок губ дрогнул в той тонкой, едва уловимой улыбке.       Лилиан вышла, закрыв дверь без звука. Прислонилась спиной к стене в коридоре. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, тяжело, так что пульс отдавался в висках и кончиках пальцев. Слишком сильно. Слишком часто. Словно она только что пробежала кросс, а не простояла три минуты в дверях ванной.       Она не пыталась меня соблазнить. Она просто была собой. И этого хватило.       Элиас вышел из кухни, всё ещё сжимая пустой стакан — пальцы побелели на стекле. Он шагнул в коридор, узкий, пропахший сыростью, и сразу увидел Лилиан.       Она стояла, прижавшись спиной к стене напротив двери в ванную. Руки опущены, ладони вжаты в бёдра. Дышала глубоко, слишком глубоко — как человек, который пытается убедить себя, что всё под контролем. Щёки горели неровными пятнами, губы приоткрыты, взгляд расфокусированно скользил по полу, не замечая ничего.       Элиас замер в двух шагах.       Лилиан медленно подняла голову. Их взгляды встретились — коротко, без слов. Она не улыбнулась. Не отвела глаза. Просто смотрела — спокойно, но в глубине зрачков плескалось что-то новое, почти незнакомое. Или хорошо забытое? — Ты... в порядке? — спросил он тихо. Голос сел, как после долгого крика.       Лилиан моргнула. Потом медленно кивнула — один раз, без лишних движений. — В порядке. Просто... она в душе. Показывала ей, как работает смеситель.       Ровный тон, будто о погоде. Но Элиас услышал — лёгкую, почти незаметную дрожь в конце фразы.       Он шагнул ближе. Стакан в руке звякнул о стену — он даже не заметил, как поставил его на тумбу. — Она... что-то сделала?       Лилиан чуть покачала головой. И тут же поморщилась — едва заметно, скорее рефлекторно. Пальцы правой руки на секунду прижались к низу живота, словно там что-то кольнуло, и так же быстро отпустили. — Нет. Просто стояла. Обнажённая. И ждала, пока я объясню, как включить воду. — Она замолчала. Пальцы правой руки невольно коснулись запястья левой — там, где минуту назад лежала ладонь Акари. — И всё. Просто стояла. Как будто это нормально. Как будто я должна была... не знаю. Раздеться тоже? Или просто смотреть дальше?       Элиас стиснул зубы так, что желваки заходили под кожей. Внутри снова полыхнуло то холодное, липкое чувство — теперь острее, приправленное чем-то, чему он отказывался давать имя.       Она показала ей себя. Полностью. А мне — только спину, когда уходила из кухни. — И ты просто объяснила? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Лилиан усмехнулась — криво, безрадостно. — Да. Объяснила. А потом вышла. Потому что... — она запнулась, подбирая слова, и вдруг выдала честно, почти с вызовом: — Потому что если бы осталась — не знаю, что бы произошло. И это меня напугало. Не она. А то, что я сама не знаю.       Она оттолкнулась от стены, выпрямилась. Теперь стояла прямо напротив него — близко, но не касаясь. — А ты? — спросила она тихо. — Ты ведь тоже почувствовал. Это вино. Оно... меняет. И она знает, как это работает.       Элиас отвернулся. Посмотрел в сторону балкона, где на перилах всё ещё дымилась недокуренная сигарета. — Я ничего не чувствую, — соврал он. — Просто устал.       Лилиан чуть наклонила голову, глядя на него сбоку — тем самым взглядом, каким смотрела на чужие секреты, когда разбирала их по частям.       Из ванной слышался ровный, монотонный шум воды. Акари всё ещё стояла под душем. Элиас и Лилиан замерли в коридоре, прислушиваясь. Слов не было — только тяжёлая тишина, в которой каждый думал о своём.       Элиас первым нарушил молчание — хрипло, с деланым равнодушием: — Я... пойду спать. Завтра лекции. У тебя тоже.       Лилиан кивнула, не глядя на него. — Спокойной ночи.       Он прошёл мимо неё, не касаясь. Дверь его спальни закрылась — неплотно. Лилиан осталась одна в коридоре, прислушиваясь к шуму воды. А потом — тишина.       Вода перестала течь. Лилиан замерла, сама не зная почему. Сердце снова ускорило бег. Она смотрела на дверь ванной, как кролик на удава, и не могла заставить себя уйти.       Дверь открылась без звука. Акари вышла — и Лилиан перестала дышать. Обнажённая, да. Но не это было главным. На ней не было ни капли воды. Ни единой. Волосы лежали на плечах абсолютно сухими, идеально ровными волнами, будто она не стояла под душем, а только что вышла из гримёрки. Кожа сияла в полумраке коридора матовым, тёплым светом. Без влаги. Без пара. Без единого признака того, что несколько минут назад она была под струёй воды.       Акари не обратила на Лилиан внимания — или сделала вид. Прошла мимо неё по коридору, бесшумно, грациозно, оставляя за собой только лёгкий аромат дыма и цветов.       Дверь спальни Элиаса была приоткрыта — на самую малость. Достаточно, чтобы он мог видеть коридор, если захочет. И он захотел. Увидел. Сухую. Идеальную. Обнажённую. Идущую мимо его двери, даже не взглянув в его сторону.       Внутри полыхнуло таким жарким, таким липким, таким постыдным чувством, что Элиас едва не задохнулся. Она даже не смотрит. Как будто меня нет. Как будто я — пустое место в собственном доме. А я стою тут, подглядываю, как последний извращенец... и не могу отвести взгляд.       Он с силой захлопнул дверь. Громко. Слишком громко для поздней ночи.       Лилиан вздрогнула от звука, но не обернулась. Она смотрела, как Акари скрывается в их общей спальне. И через несколько секунд, повинуясь непонятному импульсу, шагнула следом. Дверь за ней закрылась тихо.       В коридоре воцарилась тишина. Только из-за двери Элиаса доносилось приглушённое ругательство — кажется, он споткнулся о собственную обувь в темноте.       Лилиан лежала на кровати — на боку, лицом к двери, под тонким одеялом до подбородка. Глаза открыты, дыхание ровное, но слишком внимательное. Она не спала. Ждала.       Акари остановилась у края кровати. Мгновение просто стояла — силуэт в полумраке, освещённый только слабым светом уличного фонаря, пробивавшимся сквозь щель в шторах. Потом медленно откинула край одеяла — движение плавное, без спешки, будто это был самый естественный жест в мире. Легла рядом.       Матрас прогнулся под её весом — едва заметно. Тело Акари оказалось близко — так близко, что Лилиан почувствовала исходящее от кожи тепло и лёгкий, почти неуловимый аромат — дымно-цветочный, тот же, что витал вокруг неё весь вечер. Но кожа была сухой. Ни следа влажности от душа. Только чистое, ровное тепло.       Ни прикосновения. Ни давления. Только присутствие.       Акари легла на спину, руки вытянуты вдоль тела, взгляд устремлён в потолок. Грудь поднималась и опускалась в ровном, спокойном ритме.       Лилиан не отодвинулась. Только чуть повернула голову — чтобы видеть профиль гостьи в полумраке.       Как будто вода просто стекла с неё, не коснувшись. Или... не захотела касаться.       Акари не повернулась. Только губы чуть дрогнули — в той самой тонкой улыбке, которая не доходила до глаз. — Спокойной ночи, Огонёк, — произнесла она тихо, почти шёпотом. — Теснота... приятна.       Лилиан молчала. Только медленно выдохнула. Пальцы под одеялом сжались в кулак — не от страха, а от внезапного, почти болезненного осознания.       Она здесь. Рядом. Просто лежит. Как будто это её кровать. Её комната. Её ночь.       Она не ответила. Только чуть придвинулась — на полсантиметра. Не касаясь. Но достаточно, чтобы почувствовать тепло чужого тела сквозь тонкую ткань одеяла.       Акари не шелохнулась. Только дыхание стало чуть глубже — словно она наконец позволила себе расслабиться.       Лилиан закрыла глаза. Сердце колотилось где-то в горле — гулко, часто, сбиваясь с ритма.       Завтра. Завтра я спрошу, как она стала сухой, хотя фена нет, а полотенце я забыла ей дать. Но не сегодня. Сегодня просто... теснота.       Дыхание Акари — ровное, глубокое — действовало как гипноз. Лилиан чувствовала его всем телом, каждой клеткой. И через несколько минут, сама не заметив как, провалилась в сон — тяжёлый, без сновидений, но почему-то не пугающий.       Акари лежала неподвижно ещё долго. Глядя в потолок. Слушая дыхание девушки рядом. И только когда оно стало совсем глубоким и ровным, уголок её губ дрогнул снова — в той же едва заметной улыбке. Потом и она закрыла глаза.