Эвергрин 2015

      2007. Форт-Дикс, Нью-Джерси       Виктор Рейес никогда не думал, что будет орать «я инженер!» так, как орут «я не хочу умирать» — с той же смесью надежды на чудо и животного ужаса.       В очереди перед ним переминался с ноги на ногу мужик в трениках и ватнике; ещё полчаса назад он чинил холодильники в Бруклине, а теперь зачем-то получал автомат. Сзади в спину дышал пацан, который только вчера сдал на права и, кажется, до сих пор не понимал, где находится. — Я инженер! — Вик сунул свой диплом в самое лицо сержанту, бумага жалобно хрустнула в вспотевшей ладони. — Магистратура! Сопромат! Я мосты считаю, вы охренели?!       Сержант посмотрел на него долгим, мутным взглядом человека, который видел уже сотню таких Викторов и знает, что будет дальше. Будто Вик предложил ему не диплом, а рассчитать нагрузку на этот бесконечный, залитый осенней грязью плац. — Сынок, — голос сержанта звучал устало, как у врача, который сообщает плохие новости, — там, — он махнул стволом автомата куда-то за горизонт, где небо выглядело так, будто его подрисовывали пьяные художники-сюрреалисты, — из дырок лезут твари. И нам, если честно, насрать, что ты там считаешь. Считать ты теперь будешь мины. Или трупы. Как пойдёт. — Я не умею... — Две недели, — перебил сержант, уже теряя к нему интерес. — Научишься. А потом — в поля. Следующий!       Вик сглотнул, чувствуя, как диплом противно липнет к пальцам. В очереди сзади уже напирали.       Учебка. День первый       Инструктор, немолодой уже мужик с фамилией Долбня на нашивке и глазами человека, который видел слишком много, чтобы чему-то удивляться, разложил на столе железки. ФАБ — толстая, как поросёнок, клеймор — поизящнее, с хитрой маркировкой. — Это ФАБ, — он лениво ткнул пальцем в болванку. — Фугасная авиабомба. Падает сверху. Рвёт всё. Вопросы?       Кто-то сзади, видимо, самый смелый или самый тупой, подал голос: — А это чего? — А это клеймор, — Долбня перевернул мину, демонстрируя рядком маркировку. — Ставится перед тварью. Тварь бежит. Тварь подрывается. Тварь дохнет. Или не дохнет. — Он сделал паузу и добавил с какой-то мрачной весёлостью: — Зависит от твари. Вопросы?       В строю нервно захихикали и тут же заткнулись. Долбня обвёл взглядом эти перекошенные лица, заляпанные пятнами грязи и страха. — Значит, так, — он взял со стола ФАБ, будто взвешивая её на руке. — Вы все, птенчики, раньше жили в красивой сказке. Думали, мир — это физика. Что мосты стоят, потому что нагрузки инженеры посчитали. Что дома не падают, потому что чертежи правильные.       Он небрежно бросил бомбу обратно на стол. Грохот получился знатный. — Забудьте эту сказку. Там, куда вы поедете, физика работает через раз. Иногда тварь дохнет от клеймора, как миленькая, а иногда она просто... — Долбня щёлкнул пальцами перед лицом стоящего рядом бойца, от чего тот дёрнулся, — перешагивает через него. И тогда дохнете вы. Всё ещё вопросы есть?       Вик сглотнул. Диплом инженера казался теперь не пропуском в тёплое место, а насмешкой. — А если я... — начал он тихо, но Долбня его уже услышал. — А, инженер, — Долбня посмотрел на него с внезапным, нехорошим интересом. — Мосты, говоришь, строил? — Да. — Ну-ка, иди сюда.       Вик вышел из строя, чувствуя спиной взгляды десятка глаз. — Вот смотри, — Долбня обнял его за плечи, разворачивая лицом к забору, за которым начиналась серая, выжженная равнина. — Вон там, за забором, две недели назад из дыры вылезла тварь. Небольшая. С крупную собаку. Она прошла сквозь бетонную стену, сожрала троих и ушла обратно. — Он помолчал, давая Вику прочувствовать картинку. — Вопрос к инженеру: какую, мать его, марку бетона надо было заказывать, чтобы стена держала?       Вик открыл рот. Потом закрыл. Где-то в голове лихорадочно защёлкали счётные машинки, пытаясь применить формулы прочности к ситуации, где формулы были просто неприменимы. — То-то же, — Долбня убрал руку и повернулся к столу. — Учите матчасть, сапёры. Жить хотите — учите. Потому что та тварь, может, и сдохла потом. Но троих парней это уже не вернёт.       Учебка. День пятый       Ночью казарма гудела по-своему: где-то всхрапывал во сне Чарли, кто-то бормотал, пережёвывая кошмары, а с верхних нар доносился мерный, почти успокаивающий храп — человеку было плевать на дыры в небе, он просто хотел выспаться.       Вику снились формулы. Не те, из учебников по сопромату, где элегантные интегралы сходились к правильным ответам, а балки прогибались ровно настолько, насколько им положено по ГОСТу. Другие. Чудовищные конструкции, где в знаменателе вдруг появлялся икс. А икс — это была «тварь». И на ноль делить было нельзя, потому что если тварь равна нулю, то её вообще нет, но она была — она, блядь, была — и значит, уравнение летело в бездну, а следом за ним летел он сам, Виктор Рейес, инженер-мостостроитель, не сдавший экзамен по высшей алгебре ада.       Он проснулся рывком, будто его выдернули из петли. Сердце колотилось где-то в горле, майка прилипла к спине. Вокруг было темно и тихо. И в этой тишине — резко, но метко, как выстрел снайпера — за стенами учебного корпуса включилась сирена.       Звук был негромкий, далёкий, но он пробирал до костей. Не учебная тревога, не сигнал к обеду — другой. Тягучий, низкий вой, от которого хотелось вжаться в койку и стать как можно меньше, чтобы тебя не нашли.       Вик замер, глядя в потолок. Рядом кто-то перестал храпеть. Вся казарма затаила дыхание, превратившись в один огромный, напуганный организм.       Сирена выла секунд тридцать. Потом оборвалась. И снова — тишина. Только где-то далеко, за забором, тявкнула собака, и тут же испуганно замолкла.       Вик выдохнул. Медленно, стараясь не шуметь, лёг на спину и уставился в темноту. Заснуть он уже не пытался — просто лежал и смотрел, как на потолке медленно проступает серый, брезентовый рассвет. В голове, как заевшая пластинка, крутились формулы. Те, новые. С иксом в знаменателе.       Учебка. День десятый — Клеймор работает по площади, — Долбня чертил на доске схемы, похожие на веера или на разлетающиеся осколки стекла. Вик заучивал их как молитвы — наизусть, с каждым росчерком мела. — Ставишь веером. Одна тварь ловит — дохнет. Три ловят — дохнут. Если тварь одна, но большая...       Долбня обернулся, обводя взглядом притихший класс. Кто-то из пацанов на задней парте судорожно дописывал, высунув язык от усердия. Чарли, сидевший рядом с Виком, даже не делал вид, что слушает — он просто смотрел в окно, на тусклое, подрисованное небо, и мелко тряс ногой. — ...то лучше беги сразу. Или молись. Что успеешь. — А если она быстрая? — спросил парень с первой парты. — Если быстрая, — Долбня подошёл к его парте и наклонился, — то ты уже труп, ты не успел спросить. Вопросы есть?       Вопросов не было. Вернее, их было столько, что ни один не лез наружу.       Долбня выпрямился и вдруг, обойдя ряды, остановился прямо над Виком. Тот почувствовал тяжёлый взгляд на своём конспекте, где аккуратным инженерным почерком были вычерчены углы разлёта, сектора поражения, радиусы. — Слушай, инженер, — Долбня говорил тихо, почти ласково, но от этой ласки по спине побежали мурашки. — Ты мне нравишься. Ты тупишь меньше других. Но запомни одну вещь.       Он наклонился к самому уху Вика, так что край его жёсткой щетины царапнул щёку. — Там, куда вы поедете, правил нет. Совсем. Там, где прошла тварь, иногда перестают работать приборы. Иногда люди сходят с ума. Иногда стена, сквозь которую она прошла, наутро становится непроходимой. Почему? — Долбня хмыкнул, и от этого звука у Вика свело челюсть. — Хуй знает. Наука отдыхает. Понял?       Вик кивнул, не в силах выдавить ни слова. — И ещё, — Долбня выпрямился, но с места не отошёл. — Твоя задача — не понять. Твоя задача — выжить. И чтобы твой взвод выжил. И если для этого надо будет заминировать детский сад — ты заминируешь детский сад. И будешь спать спокойно. Сумеешь?       Вик поднял глаза. Долбня смотрел на него в упор, и в этом взгляде не было ни злобы, ни насмешки. Была только бесконечная, выжженная усталость человека, который уже минировал. — Сумею, — сказал Вик. Голос не дрогнул, что было приятной неожиданностью. — Хорошо, — Долбня похлопал его по плечу и направился к доске. — А теперь ещё раз про углы. Потому что повторение — мать учения. А учение — мать выживания.       После занятий Вик вышел на крыльцо и закурил. Он не курил с третьего курса, но сейчас почему-то захотелось. Пальцы слегка подрагивали, когда он щёлкал зажигалкой.       Мимо прошёл Чарли, сунул руки в карманы, сплюнул. — Чего он к тебе привязался? — Не знаю, — Вик затянулся и закашлялся. — Наверное, инженеров жалеет. — А чего их жалеть?       Вик посмотрел на окурок, на серое небо, на забор, за которым иногда выли твари. — Затем, — сказал он, — что инженеры привыкли всё считать. А тут считать нечего. Только делать.       Чарли пожал плечами и ушёл в казарму. А Вик ещё долго стоял на крыльце, смотрел, как тает сизый дым, и пытался понять, в какой момент его красивая, правильная жизнь превратилась в сплошной икс в знаменателе.       2007. Декабрь. Первая командировка       Грузовик трясло на разбитой дороге так, что зубы стучали в такт подвеске. Вик сидел в кузове, вцепившись в ящик с минами как в последнее, что ещё имело смысл, и смотрел на небо.       Небо было не такое, как надо. Совсем не такое. Будто кто-то взял акварель и размазал горизонт мокрой кистью — серая муть, лиловая полоса, а в одном месте, далеко-далеко, но видно даже отсюда, небо было разорвано. Как старая ткань, которую тянули, пока она не лопнула, и теперь из прорехи сочился мутный, больной свет. — Красиво, да? — спросил сидящий напротив парень.       Лет девятнадцать-двадцать, гражданская куртка, не по размеру большая, автомат держит так, будто это змея, которая может укусить. Руки трясутся. И глаза — пустые, но не от спокойствия, а от перебора впечатлений. Барни, кажется. Или нет. Какая разница. — Моя девушка говорит, это как северное сияние, — добавил он. — Только другое.       Он теребил ремень автомата, крутил пряжку туда-сюда. Металл блестел на тусклом свету. — Твоя девушка дура, — ответил Вик, не глядя на него. — Это рана. И мы сейчас едем её зашивать минами.       Парень — Барни, точно Барни — сглотнул, кадык дёрнулся под тонкой кожей. — А если не получится?       Вик вспомнил слова Долбни. «Там нет правил. Совсем». — Получится, — сказал он. И сам себе не поверил. — Должно.       Грузовик тряхнуло на очередном ухабе, ящик с минами подпрыгнул, и Вик на секунду представил, что будет, если детонатор сейчас сработает. Представил — и отогнал мысль. Бесполезная. Там, куда они едут, даже смерть, наверное, работает как-то иначе.       Где-то вдалеке завыло. Низко, тягуче, будто огромная труба гудит на ветру. Или не труба. — Слышали? — Барни вжал голову в плечи. — Ветер, — сказал Вик.       Врать он умел плохо. Но Барни, кажется, поверил. Или сделал вид.       Вик закрыл глаза и попытался вспомнить формулы. Красивые. Из учебника, где всё сходится, балки не падают, а мосты стоят века. Не получалось. В голове была только тряска, холодный металл ящика под пальцами и этот вой — то ли ветер, то ли нет, то ли показалось.       2008. Форт-Детрик, Мэриленд. Временный научный центр по изучению аномальных явлений — Доктор Фостер? Присаживайтесь.       Майкл не присел. Он замер ровно посередине кабинета, заложив руки за спину, и уставился в окно. За окном рос дуб. Совершенно обычный дуб — Майкл специально проверил, нет ли там гнилой древесины, аномальной коры или признаков фотосинтеза с отклонениями. Дуб был как дуб. Это немного успокаивало. — Я не понимаю, зачем я здесь, — сказал он, не оборачиваясь. — Моя специализация — квантовая хромодинамика. Вы, очевидно, перепутали... — Мы ничего не перепутали, доктор.       Майор Джонсон сидел за столом, заваленным бумагами так плотно, что казалось, ещё одна — и конструкция рухнет. Сам майор выглядел так, будто не спал не то что неделю — месяц. Глаза красные, но взгляд цепкий. — У нас проблема, — продолжил он. — Вы — один из лучших физиков-теоретиков на восточном побережье. Нам нужны ответы. — Ответы на что?       Джонсон протянул папку. Тонкую, как издевательство. Майкл пролистал. Графики, спектрограммы, показания датчиков. Знакомо до зубной боли, но... — Это ошибка, — сказал он через минуту. — Ваши датчики сломаны. Энергия не может появляться из ниоткуда. Это нарушает первый закон... — Мы знаем, что нарушает. — ...термодинамики, — Майкл поднял глаза. — Здесь написано, что объект излучает энергию, которую неоткуда взять. Это всё равно что стул, который движется сам, не получая пинка. — У нас есть такие стулья, — спокойно ответил Джонсон. — Много. Они движутся.       Майкл моргнул. Поправил очки — жест, который он ненавидел, но ничего не мог с собой поделать. — Мне нужны данные, — сказал он уже тише. — Настоящие. А это... — он потряс папкой, — артефакты измерения. Шум.       Джонсон молча снял трубку: — Сержант, занесите.       Через минуту на столе стоял металлический ящик. Солдат вышел, щёлкнув каблуками. — Откройте, — сказал майор.       Внутри лежал камень. Самый обычный на вид — серый, с ладонь размером, будто из ближайшего карьера привезли. Если бы не одно «но»: камень пульсировал. Мягким синеватым светом, в такт чему-то, что Майкл чувствовал где-то в зубах — низкая, едва уловимая вибрация, от которой заныли пломбы. — Что это? — Мы не знаем, — Джонсон подошёл ближе. — Появился после того, как одна из тварей... растворилась. Лежит в контейнере третий месяц. Иногда светится, иногда нет. Иногда рядом с ним часы останавливаются, иногда — идут точнее швейцарских.       Майкл протянул руку. — Не советую. — Почему? — Прошлый парень, который его трогал, сейчас в психушке. Говорит на языке, которого не существует.       Рука замерла в сантиметре от камня. Пульсация отражалась в зрачках Майкла синими вспышками. — Вы шутите. — Доктор Фостер, — Джонсон сказал это абсолютно спокойно, и от этого спокойствия мороз пошёл по коже, — у нас год назад открылись врата в неизвестно что. Оттуда вылезли твари. Мы половину поубивали, половину заперли. А их хлам остался. И этот хлам делает с реальностью такое, что вашим гарвардским профессорам и не снилось.       Майкл смотрел на камень. Камень пульсировал, отсчитывая секунды чужого времени. — Мне нужно подумать. — Думайте. Лаборатория, доступ ко всем материалам, зарплата в три раза выше университетской. Условие одно: вы работаете на нас. — А если откажусь?       Джонсон усмехнулся одними уголками губ: — Вернётесь в Гарвард, будете читать лекции про кварки. А по ночам вспоминать этот камень и гадать: что бы я узнал, если бы не струсил?       Майкл молчал долго. Камень пульсировал. — Мне нужен отдельный кабинет, — сказал он наконец. — И чтобы военные не дёргали каждые пять минут. — Будет. — Я приступаю завтра. — Почему не сегодня? — Сегодня мне нужно... пересмотреть кое-что.       Он вышел, не попрощавшись. Джонсон посмотрел на закрытую дверь, потом на камень. — Держись, умник, — сказал он тихо. — Ты ещё даже не представляешь, во что влез.       Ночь. Мотель в двух милях от форта       Номер был дешёвый — пахло сыростью и старым табаком, кондиционер под окном дребезжал, как трактор на холодную. Майкл сидел на кровати в трусах и майке, смотрел в стену и не видел её.       Перед ним на тумбочке лежал лист бумаги. Один единственный, вырванный из блокнота. На листе — уравнение. Красивое, выверенное, как швейцарские часы. Оно описывало поведение кварков в условиях высоких энергий.       Три года. Три года жизни, три года ночей в лаборатории, всё это ради одного листа бумаги. Чтобы доказать, что мир устроен логично. Что хаоса нет, есть только непознанные закономерности. Что всё можно посчитать.       За окном завыло. Или просто ветер в проводах. Майкл уже не различал.       А теперь какой-то камень из ниоткуда пульсировал синим светом и сводил людей с ума. И этот камень ломал всё. Всю его красивую, стройную, выверенную картину мира.       Майкл взял лист. Посмотрел на него долго, будто прощаясь. Провёл пальцем по формулам, которые знал наизусть. И медленно, аккуратно, без надрыва — просто констатируя факт — разорвал пополам. Потом ещё раз. И ещё.       Бумажные обрывки упали на пол, смешались с пылью и чужими окурками. — Три года, — сказал он вслух. Голос звучал пусто, как в пустом ведре. — Три года, чтобы понять, что я ничего не понимаю.       Он лёг на кровать, уставился в потолок. Там было пятно от протечки — очертаниями похожее на карту неизвестной страны.       За окном выл ветер. Или не ветер. В голове пульсировал камень — в такт сердцу, в такт пульсу, в такт этому чёртовому вою. Они сливались в один ритм, и Майкл вдруг подумал: а может, это одно и то же? Может, вой — это голос камня? Может, камень — это просто застывший звук?       Мысль была дурацкая, не научная. Он отогнал её. Но она вернулась. Она возвращалась всю ночь.       2008. Форт-Детрик. Лаборатория Майкла — Это не данные. Это мусор.       Майкл отодвинул планшет с такой брезгливостью, будто сержант положил ему на стол использованный бинт. Даже не посмотрел — просто отодвинул, продолжая что-то помечать в своём блокноте. Идеально ровным почерком, без единой помарки.       Сержант технической службы, притащивший распечатки, переступил с ноги на ногу. Он стоял здесь уже три минуты, а Майкл так и не предложил ему присесть. Не потому что злился — просто не подумал. — Сэр, это последние замеры с точки прорыва 7-Браво. Три прибора, дублирующие показания, протоколы заверены... — Я вижу, что там написано. — Майкл наконец поднял глаза. — Показания флуктуируют с частотой, невозможной для заявленных характеристик датчиков. Это либо брак вашей аппаратуры, либо...       Он запнулся. «Либо то, что вы там измеряете, не подчиняется законам физики» — эту фразу он произносить не хотел. Даже мысленно. — Приборы новые, сэр. — Сержант говорил устало, видимо, спорить с гражданскими специалистами ему приходилось часто. — Проверены до и после. Работают штатно. — Тогда ваши люди неправильно их установили. Возможно, не учли магнитное поле местности, хотя я в трёх предыдущих меморандумах указал, что... — Людей ставил лейтенант Рейес. Он инженер. Толковый. Если бы была проблема с установкой, он бы... — Мне плевать, как его зовут. — Майкл уже рылся в бумагах на столе. — Мне нужны чистые данные. Без шума. Чтобы я мог построить модель. А это... — он ткнул пальцем в планшет, — просто набор цифр, которые ведут себя так, будто им плевать на математику.       Сержант вздохнул. — Доктор Фостер, там, куда мы ставим приборы, математике тоже плевать на нас. Иногда.       Майкл поднял глаза. — Что вы имеете в виду? — Ничего, сэр. — Сержант забрал планшет. — Передадим лейтенанту. Скажем, данные не подошли. Он привык. — Что значит — привык?       Но сержант уже вышел.       2008. Точка прорыва 7-Браво. За час до этого — Твою мать.       Вик стоял на коленях в холодной грязи и смотрел на прибор, который только что перестал подавать признаки жизни. Экран погас, лампочки не горели, и даже привычного гудения трансформатора не было — только тишина и ветер, тянущий с поля сухую траву. — Опять? — спросил Мёрфи.       Он стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу, и каждые пять секунд оглядывался на горизонт — туда, где небо было чуть-чуть не того цвета. Автомат висел на плече стволом вниз, палец лежал на предохранителе. Мёрфи его всё время трогал, проверял, будто боялся, что тот сам собой снимется. — Лейтенант, может, ну его? Поставим как есть, они там сами разберутся... — Не разберутся. — Вик выдохнул и начал копаться в потрохах прибора. — Там сидит умник, которому нужны идеальные данные. А мы ему привозим это. — А мы привозим то, что есть, — Мёрфи говорил тихо. Слишком тихо. — Потому что здесь нихера не работает как надо. Скажите ему. — Я ему не скажу. — Вик нащупал перегоревший контакт. Или не перегоревший. Он просто... перестал быть. Будто его стерли ластиком. — Потому что он сидит в теплом кабинете и знать не знает, как здесь пахнет. — А как здесь пахнет? — спросил Мёрфи.       Вик посмотрел на него. Мёрфи был новенький. Попал в часть две недели назад. Ещё не нюхал. — Страхом, — сказал Вик. — Здесь пахнет страхом. И еще озоном, когда вот-вот что-то откроется. И если озон почуешь — беги. Не спрашивай куда. Просто беги. — А вы бегали?       Вик отвернулся к прибору, взялся за паяльник. — Я инженер. Мне бежать некуда. Я чинить должен.       Он не добавил: «И хоронить». Мёрфи ещё не готов был такое услышать. Да и сам Вик не был готов это говорить.       2008. Три месяца назад. Точка прорыва 3-Альфа       Самым страшным было то, что тварь походила на человека. Не щупальца, не клыки и даже не горящие глаза, а обычная баба в платье, стоящая посреди поля и спокойно наблюдавшая. Вик тогда возился в машине с аппаратурой, когда услышал крики. Не боевые — другие. — Стоять! Стоять, мать вашу! Не стрелять, там люди!       А потом люди пошли на своих.       Тридцать местных: мужчины, женщины, дети. Те, кто не успел уехать. Они молча вышли из домов и направились к оцеплению, глядя перед собой пустыми глазами. А за ними, в платье, шла Она. И улыбалась. — Лейтенант! — голос капитана взорвался в рации. — Что там по приборам?! — Ничего, — Вик уставился на датчики, показывающие ровный фон. Ноль аномалий. Ноль угрозы, пока в полукилометре тридцать человек шли умирать. — Твою мать, приборы ничего не видят! — В смысле не видят?! — В прямом! Для них там пусто!       Капитан принял решение за три секунды. Те, кто служил, знают: три секунды — это вечность. — Огонь по толпе, — сказал он. — На поражение.       Вик не стрелял. Он смотрел, как падают дети, женщины, мужчины, которые минуту назад были людьми. А потом упала Она. Тоже от обычной свинцовой пули. И в тот же миг все — все! — приборы Вика взбесились, зашкалили, выдали небывалые цифры... и разом сдохли.       Вик сидел в машине, смотрел на мертвые экраны и слушал, как затихают крики. Своих. Чужих. Уже не разобрать.       Он научился этому за последний год. Смотреть на гражданских, ставших марионетками, и думать: «Они уже не люди». Смотреть на тварей, которые улыбаются, и думать: «Это просто цель». Смотреть в зеркало и убеждать себя: «Ты еще жив, значит, все правильно делаешь».       Помогало. Почти всегда. Расчеловечить и забыть. Другого выхода не было.       2008. Точка прорыва 7-Браво. Настоящее время — Готово, — Вик захлопнул крышку прибора. — Должно работать. — А если нет? — Мёрфи покосился на потухшие экраны. — Значит, опять повезем этому умнику его любимые каракули. — А если он опять скажет, что данные плохие?       Вик посмотрел в сторону горизонта. Там, где небо было чуть-чуть не того цвета, чем положено небу по уставу. — Значит, приеду к нему лично. И покажу, где можно взять хорошие данные.       Мёрфи замер. Вик выдержал паузу, глядя, как напарник медленно покрывается потом, и только потом хлопнул его по плечу: — Шучу. Иди в машину. Надо валить, пока эта хрень снова не открылась.       Мёрфи выдохнул и поплелся к бронетранспортеру. Вик задержался. Оглянулся на место, где минуту назад его приборы контакты потеряли — будто их никогда и не было. Достал флягу, глотнул.       Расчеловечить и забыть. Он уже почти научился.