Эвергрин 2015

      2009. Офис Гаррисона. Где-то в Вашингтоне       Телевизор в углу кабинета работал на mute. Гаррисон давно заметил, что так легче. Картинка без звука — просто мельтешение. Можно не вникать. А вникать уже не хотелось.       Кадры сменяли друг друга. Репортёр на фоне забора с колючей проволокой. Забор где-то в Неваде. Или в Юте. Какая разница. Пастор с Библией наперевес. Кричит. Без звука похож на рыбу. Снова репортёр. Теперь на фоне Пентагона. Гаррисон жевал сэндвич и смотрел, как мир сходит с ума. — ...новое оружие русских, — донеслось из коридора. Чей-то голос. Громкий. Уверенный. — Я вам говорю, это химия. Они научились воздействовать на психику... — Заткнись, Джимми, — ответил другой голос. Усталый. — Какая, нахуй, химия. Ты сам видел, что из дыр лезет. — Видео можно подделать. — Иди нахуй, Джимми.       Гаррисон вздохнул и откусил ещё кусок. Джимми был прав в одном: видео можно подделать. И некоторые подделывали. А некоторые верили подделкам. А некоторые верили, что подделки — это правда, а правда — это подделка.       Гаррисон уже не понимал, во что верить. Он просто работал.       2007. Начало       Тогда всё было по-другому. Гаррисону позвонили в субботу утром. Он как раз собирался на рыбалку. — Срочно в офис. — Сегодня выходной. — Больше нет.       Он приехал. В коридорах бегали люди. Телефоны звонили не переставая. Начальник, красный, потный, орал на кого-то в трубку: «Мне плевать, что у них там! Скажи, что мы разберёмся! Скажи что угодно, только не вешай трубку!».       Гаррисону дали папку. В папке были списки. Фамилии. Адреса. Телефоны. — Кто это? — спросил он. — Гражданские специалисты. Учёные. Инженеры. Все, кто может пригодиться. Надо обзвонить. Сказать, что они мобилизованы. — А если откажутся?       Начальник посмотрел на него так, будто Гаррисон спросил, можно ли не дышать. — Сынок, — сказал он. — Там, — он ткнул пальцем в окно, за которым было обычное вашингтонское небо, — открылись врата в ад. Никто не откажется. Потому что если откажутся — их же первых и сожрут.       Гаррисон тогда ещё не знал, что ад пахнет не серой, а перегоревшими проводами и страхом. И что сожрут не учёных.       2008. Первая командировка       Его отправили в один из временных лагерей. Не в анклав — туда гражданских не пускали. В лагерь для беженцев. Для тех, кого эвакуировали из зон прорывов.       Там Гаррисон впервые увидел их глаза. Пустые. Стеклянные. Смотрящие сквозь тебя. Одна женщина сидела на земле и качала ребёнка. Ребёнок не плакал. Не двигался. Просто лежал и смотрел в небо. — Он не ест, — сказала женщина, когда Гаррисон подошёл. — Третий день. Не ест и не спит. Просто смотрит. — Вы обращались к врачам? — Врачи говорят — нервное. Дают таблетки. А он не глотает. Выплевывает.       Гаррисон посмотрел на ребёнка. Ребёнок медленно повернул голову и посмотрел на Гаррисона. Глаза были чёрные. Совсем. Без белков. Без зрачков. Просто чёрные. Гаррисон отшатнулся. — Вы видите? — спросила женщина. — Вы видите, что с ним? — Я... я сейчас позову кого-нибудь...       Он побежал искать врачей. Когда вернулся с ними через пять минут, женщина сидела на том же месте. Ребёнок лежал у неё на руках. Глаза были обычные. Голубые. Ребёнок смотрел на мать и улыбался. — Всё в порядке, — сказала женщина. — Простите, я, наверное, переволновалась. Он просто устал.       Гаррисон молчал всю дорогу обратно. Он так и не понял, было это на самом деле или ему показалось. Но с тех пор он боялся смотреть детям в глаза.       2009. Офис.       Телевизор всё ещё мельтешил. Теперь показывали военных. Красивые. При погонах. Говорили что-то важное. Гаррисон знал этих двоих. Одного звали полковник Маккензи. Он приходил в офис месяц назад. Требовал увеличить бюджет на «программу изучения трофейных артефактов». Гаррисон тогда подумал: «Трофейных? Мы с ними воюем? А они в курсе?». Второго он не знал. Но выражение лица было знакомое. Такое бывает у людей, которые вдруг получили много денег и власти и теперь боятся, что у них это отнимут. — ...необходимость расширения полномочий... — говорил диктор. Гаррисон прочитал по губам. — ...новые угрозы требуют новых решений... — Новые решения, — буркнул Гаррисон в пустоту. — Новые бюджеты. Новые звёздочки на погоны.       В коридоре снова заорали. — Я сказал, не моя очередь! У меня отчёт по Неваде горит! — А у меня по Аризоне!       Гаррисон вздохнул и выключил звук совсем. Тишина была лучше.       Слухи, которые ходили по офису — Слышал, в Неваде хотят сделать постоянную базу. — Постоянную? Зачем? — Чтобы изучать. Говорят, эти твари... ну, которые не буйные... их можно использовать. — Использовать? Как? — А хрен знает. Но военные уже уши развесили. Им лишь бы повод. — А политики? — А политики в жопе. У них выборы на носу. Им не до тварей. — А если твари на выборы придут? — Ха-ха. Смешно.       Гаррисон слушал и молчал. Он знал больше других. Ему по должности полагалось. Знал, что военные уже разрабатывают планы вторжения под видом «гуманитарной помощи соседям». Канада, например, была слабым звеном. У них там прорыв случился прямо над атомной станцией. До сих пор разбираются.       Знал, что в Техасе нашли группу людей, которые поклонялись тварям. Называли их «ангелами». Пришлось вызывать Нацгвардию.       Знал, что учёные, которые изучали артефакты, начали сходить с ума. Не все. Но достаточно, чтобы это стало проблемой. Один физик из Массачусетса, говорят, теперь разговаривает с камнями. Камни ему отвечают. Во всяком случае, он так думает.       Но самое главное, что знал Гаррисон: это не кончится. Ни через год. Ни через пять. Ни через десять. Дыры открылись не просто так. Они открылись, потому что... никто не знал, почему. И это было самое страшное.       Если бы знали — можно было бы заткнуть. Решить. Победить. А так... — Бюро по иномирцам, — сказал Гаррисон вслух. — Звучит почти официально.       Он посмотрел на бумаги на столе. Среди них была служебная записка. Неподписанная. В ней предлагалось создать постоянную структуру. Bureau of Unhuman Habitation Affairs. BUHA. Бюро по делам иномирцев.       Гаррисон тогда усмехнулся. Звучало как название департамента в городе, где живут пришельцы. Только городом была вся страна. А скоро — и весь мир.       Он отложил записку. Потом достал из ящика бутылку. Налил в кружку. Выпил. — За будущее, — сказал он. — Каким бы оно ни было.       Телевизор. Уже без звука       Кадры сменились. Теперь показывали пастора. Того самого, с Библией. Он стоял на фоне какой-то церкви и размахивал руками. За ним толпа. Тоже размахивала.       Гаррисон прочитал по губам: «...конец близок! Покайтесь!». Он усмехнулся. — Конец, — повторил он. — Если бы ты знал, парень. Конец был в две тысячи седьмом. А теперь просто... послесловие.       Он допил виски и выключил телевизор. За окном темнело. Где-то в Неваде военные ставили новые заборы. Где-то в Техасе люди молились тварям. Где-то в Массачусетсе учёный разговаривал с камнями. А Гаррисон сидел в своём кабинете, смотрел на темнеющее небо и думал об одном: — Интересно, сколько я ещё продержусь, пока тоже не начну слышать голоса.       Небо молчало. Но Гаррисону показалось, что оно улыбается.       2009. Лаборатория Майкла. Форт-Детрик.       На столе лежало семь распечаток. Одинаковые. Майкл смотрел на них уже три часа. Семь замеров одного артефакта. Семь разных приборов. Семь разных дней. Семь разных операторов. Должны быть семь разных результатов. С погрешностью. С отклонениями. С человеческим фактором. А они были одинаковые. До последнего знака. — Этого не может быть, — сказал Майкл вслух.       В лаборатории никого не было. Он говорил с распечатками. С цифрами. С тишиной. — Вы не можете быть одинаковыми. Вы должны отличаться. Хотя бы на йоту. Хотя бы на...       Он замолчал. Потому что цифры молчали. Им было плевать на то, чего они «должны».       Майкл встал. Подошел к окну. Открыл форточку. Холодный воздух ударил в лицо. Помогло. Немного.       Он вернулся к столу. Взял седьмую распечатку. Сверил с первой. Одинаково. — Это системная ошибка, — сказал он. — Сбой в протоколе передачи данных. Надо проверить...       Он знал, что это не системная ошибка. Он проверил уже десять раз. Система работала. Данные передавались корректно. Приборы калибровались. Просто реальность решила, что в этот раз она будет идеально повторяться. Как будто... — Как будто кто-то играет, — сказал Майкл. — Как будто кто-то специально...       Он тряхнул головой.       Не думай так. Не думай про «кого-то». Там никого нет. Там просто... явление. Аномалия. Которую можно изучить.       Но мысль уже засела.       А если есть? Если за цифрами — кто-то есть? И он сейчас смотрит, как ты мучаешься, и ухмыляется?       Майкл закрыл глаза. Он не спал третьи сутки.       Неделей раньше. Разговор с коллегой — Майкл, сходи домой. — Я работаю. — Ты уже не работаешь. Ты сидишь и смотришь в одну точку. — Я анализирую. — Ты смотришь в одну точку уже четыре часа. Я заходил три раза. Ты не реагировал.       Майкл поднял глаза. Перед ним стоял доктор Стивенс. Нейробиолог. Тоже работал на проект. Тоже видел много странного. — У меня данные, — сказал Майкл. — Они не сходятся. — Данные никогда не сходятся идеально. Это нормально. — Эти сходятся. Слишком хорошо.       Стивенс помолчал. Потом сел напротив. — Майкл, — сказал он тихо. — Ты знаешь, что происходит с людьми, которые слишком долго смотрят на это дерьмо? — Я учёный. У меня иммунитет. — Нет такого иммунитета. Я видел. Сначала ты начинаешь видеть закономерности там, где их нет. Потом ты начинаешь видеть... присутствие. Потом ты начинаешь слышать голоса. Потом ты перестаёшь быть учёным и становишься пациентом. — Я не слышу голосов. — Пока.       Майкл посмотрел на него. Взгляд был тяжёлый. Слишком тяжёлый для человека, который просто устал. — Ты мне мешаешь, — сказал Майкл. — Уйди.       Стивенс вздохнул. Встал. У двери обернулся. — Знаешь, что самое страшное в этом всём? — Что? — Что мы даже не знаем, что именно нас сводит с ума. Может, данные. Может, артефакты. Может, просто осознание, что мир не такой, как мы думали. А может... — он запнулся. — Может, они. Те, кто там. Они просто смотрят на нас и думают: «А этот скоро сломается. Интересно, как именно?»       Дверь закрылась. Майкл остался один. Он снова посмотрел на распечатки. Ему показалось, что цифры чуть-чуть изменились. Он протер глаза. Цифры были на месте. Или нет?       2010. Вашингтон. Открытие Бюро.       Гаррисон стоял в толпе и чувствовал, как у него сводит зубы. Слева орали. — Право на жизнь! Право на существование! Нелюди — тоже люди!       Плакаты. Свистки. Молодые лица, красные от крика. ULM. Unhuman Lives Matter. Движение, которое два года назад начиналось с кучки хиппи, а теперь собирало толпы.       Справа орали громче. — Сдохните, твари! Америка для людей!       Флаги. Бейсбольные биты. Рожи, которые Гаррисон видел обычно в криминальных сводках.       А между ними стоял он. Простой бюрократ. С приглашением на церемонию открытия в кармане. И с желанием оказаться где угодно, только не здесь. — ...мы требуем расследования! — надрывался кто-то в мегафон слева. — Военные убивали без суда! В анклавах пытают! — А нас они не пытали?! — орали справа. — Мою сестру сожрали в две тысячи седьмом, а эти пидарасы требуют для тварей прав!       Гаррисон вздохнул и пошёл сквозь толпу. Локтями. Молча. Он не знал, кто прав. Он видел отчёты из анклавов. Там было... разное. Кто-то действительно пытал. Кто-то действительно убивал без суда. А кто-то просто пытался понять, с чем имеет дело.       Он видел гражданских после прорывов. Тех, кто выжил. У них были глаза, которые смотрели сквозь тебя. И они ненавидели военных не меньше, чем тварей. А ещё он видел военных. Тех, кто был на точках. У них были такие же глаза. Только ненавидели они по-другому. — Гаррисон!       Он обернулся. К нему пробирался знакомый из отдела кадров. Запыхавшийся. Красный. — Ты где ходишь? Церемония через десять минут. Начальство уже там. — Иду.       Он пошёл быстрее. За спиной продолжали орать.       Здание Бюро. Вход       Оно было новое. С иголочки. Стекло и бетон. Флаги. Охрана с серьёзными лицами. Гаррисон посмотрел на вывеску: «BUREAU OF UNHUMAN HABITATION AFFAIRS». — Красиво, — сказал он. — Звучит почти как... ну, как обычная работа. — Это и есть обычная работа, — сказал кто-то сзади.       Гаррисон обернулся. Перед ним стоял мужчина лет пятидесяти. В дорогом костюме. С лицом человека, который привык, что его слушают. — Дэвид Моррисон, — представился он. — Временный глава отдела планирования. А вы? — Гаррисон. Просто Гаррисон. Отдел документации, если утвердят. — Утвердят, — Моррисон усмехнулся. — Сейчас утвердят всех, у кого есть руки и голова на плечах. Добро пожаловать в новый мир.       Они вошли внутрь.       Внутри       Пахло свежей краской и пластиком. Сновали люди с папками. Где-то стучали молотки — доделывали. Стучали пишущие машинки. Звонили телефоны.       Гаррисон поймал себя на мысли, что это похоже на начало большой игры. Все бегают, суетятся, делают вид, что понимают, что происходит. А на самом деле никто не понимает. — Гаррисон! — снова окликнули.       Теперь это был его непосредственный начальник. Толстый, потный, с папкой под мышкой. — Иди сюда. Будем распределять зоны ответственности.       Гаррисон пошёл. Краем глаза он заметил в углу вестибюля телевизор. Там без звука показывали толпу снаружи. ULM и их противники. Теперь между ними стояла полиция. — ...сказать, что мы контролируем ситуацию, — донеслось откуда-то. — А мы контролируем? — Заткнись.       Гаррисон усмехнулся и вошёл в кабинет.       Где-то в Массачусетсе. Та же неделя       Вик сидел на койке и смотрел на конверт. Конверт лежал на тумбочке уже три дня. Он знал, что внутри. Бумаги на демобилизацию. Всё, о чём он мечтал последние два года. Всё, чего он боялся последние два года. — Рейес, ты скоро?       В палатку заглянул Мёрфи. Тот самый, зелёный, который теперь был не зелёный. Глаза другие. Спокойнее. Пустее. — Думаю. — О чём?       Вик кивнул на конверт. Мёрфи посмотрел. Помолчал. — А чего тут думать? Вали, пока цел. — А ты? — А я останусь. Мне идти некуда. Домой писал — мать не узнаёт. Говорит, голос чужой. Да и... привык уже.       Вик кивнул. Он тоже привык. К запаху гари и озона. К тому, что приборы дохнут просто так. К тому, что люди вокруг — временные. Сегодня есть, завтра нет. Как он будет жить в нормальном мире? Где никто не смотрит на небо с ужасом? Где дети играют во дворах, и никто не боится, что один их них внезапно сожрет кого-то? — Слышал, Бюро открыли, — сказал Мёрфи. — Постоянное. Гражданское. — Слышал. — Говорят, инженеры нужны. Которые с этим дерьмом работали. Платят хорошо.       Вик посмотрел на конверт. Потом на Мёрфи. — Ты думаешь, я туда пойду? Добровольно? — А ты думаешь, дома усидишь?       Вик молчал долго. Потом взял конверт. Разорвал пополам. Выкинул в ведро. — Пошли, — сказал он. — Надо заявку писать.       Мёрфи кивнул. Без удивления. Будто знал с самого начала.       Форт-Детрик. Лазарет — Доктор Фостер, к вам посетитель.       Майкл поднял глаза от книги. Книга была по квантовой физике. Старая. Добрая. Где всё работало. Он лежал в лазарете третью неделю. Диагноз: нервное истощение, острая реакция на стресс, рекомендовано наблюдение. — Кто? — спросил он. — Из Бюро. Нового. Хотят поговорить.       Майкл отложил книгу. Он ждал этого разговора. Знал, что придут. Потому что он — один из лучших специалистов по данным. Потому что он видел то, что другие отказывались видеть. Потому что он был близок. — Пусть заходит.       Вошёл человек в штатском. Моложавый. С прилизанными волосами. С папкой. — Доктор Фостер. Меня зовут Уилсон. Я из отдела кадров нового Бюро. Мы хотели бы предложить вам... — Да.       Уилсон замер. — Простите? — Я согласен. Когда приступать? — Ну... э... — Уилсон заглянул в папку. — Там нужно пройти комиссию, подписать бумаги, возможно, курс реабилитации... — Я пройду. Когда? — Доктор Фостер, вы понимаете, что речь идёт о долгосрочной работе? О возможных командировках, о доступе к материалам... — Я понимаю. Когда?       Уилсон посмотрел на него внимательно. — Вам здесь плохо? — спросил он тихо.       Майкл усмехнулся. Впервые за долгое время. — Мне плохо везде, — сказал он. — Там, где я не могу работать. А работать я могу только над этим. Так что... да. Я согласен.       Уилсон кивнул. — Хорошо. Я подготовлю бумаги. Через неделю ждём вас.       Он вышел. Майкл посмотрел в окно. За окном было обычное небо. Серое. Осеннее. — Я ещё не понял, — сказал он тихо. — Но пойму. Обязательно.       Где-то в углу палаты пискнул прибор. Майкл даже не вздрогнул.       Вашингтон. Вечер того же дня       Гаррисон сидел в новом кабинете и разбирал бумаги. За окном темнело. Где-то внизу ещё орали. ULM не расходились. Полиция не разгоняла. Все ждали, что будет дальше. — Гаррисон?       Он поднял глаза. В дверях стоял Моррисон. С бутылкой виски и двумя стаканами. — Отмечаешь? — Разбираю. — Правильно. Завтра разбирать будет больше. — Моррисон налил. Протянул стакан. — За новый мир.       Гаррисон взял. Посмотрел на жидкость. — Знаешь, что самое смешное? — спросил он. — Что? — Я ненавижу ULM. Эти клоуны, которые орут про права тварей. Они не видели того, что видел я. Не видели детей с чёрными глазами. Не видели, как люди сходят с ума от одного взгляда на камень. — Но? — Но они правы в одном: мы тоже не знаем, кто прав. Военные палили по всему, что движется. По гражданским тоже. Иногда просто со страху. И я не знаю, что хуже — твари, которые лезут из дыр, или мы, которые от страха перестали быть людьми.       Моррисон помолчал. — За это и пьём, — сказал он. — За то, чтобы не перестать.       Они чокнулись. Выпили. За окном орали. И те, и другие. Гаррисон подумал, что где-то в эту минуту какой-то рехнувшийся учёный подписывает бумаги о переводе, а какой-то уставший инженер рвёт дембельский конверт. И все они завтра будут здесь. В новом Бюро.