Эвергрин 2015

      Утро субботы пришло с редким для этих мест солнцем — тонкие лучи пробивались сквозь туман и ложились на кухонный стол длинными золотистыми полосами. Акари сидела за столом — спина прямая, руки сложены перед собой, три кружки уже стояли на столе: две наполнены кофе, третья — пустая, её собственная. Запах был густым, тёплым, с лёгкой нотой чего-то незнакомого — не корицы, не кардамона, а какой-то далёкой, почти забытой специи.       Когда Лилиан вошла первой, Акари подняла взгляд — спокойно, чуть прохладно, как в последние дни. — Доброе утро, Огонёк.       Лилиан кивнула — коротко, без лишних слов — и села напротив. Взгляд скользнул по кружкам: одна для неё, одна для брата. Она взяла свою, поднесла к губам, но не отпила сразу.       Элиас появился следом — волосы растрёпаны, футболка мятая, взгляд тяжёлый. Он остановился в дверях, увидел кофе, увидел Акари — и на миг замер. Потом прошёл к столу, сел, взял кружку, но не поднёс к губам.       Акари подождала, пока оба устроятся. Потом заговорила — голос ровный, светский, но с лёгкой, едва уловимой ноткой, от которой у Элиаса почему-то сжались зубы. — Мне кажется, надо ещё кое-что обсудить. Какие мы примем правила приглашения гостей? Допустим, если я захочу кого-то позвать, или вы вдруг решите пригласить кого-то?       Элиас поставил кружку на стол — чуть громче, чем требовалось. — Правила? — переспросил он хрипло, не поднимая глаз. — Это моя квартира. Если кто-то придёт — предупреди заранее. Чтобы я знал. И чтобы никто не заходил в мою комнату.       Он сделал паузу и поймал себя на мысли, которая пришла откуда-то со стороны.       Она сказала «мы примем правила». Не я устанавливаю — мы принимаем. С каких пор?       Лилиан отпила кофе — медленно, смакуя. Поставила кружку. — Я не против гостей. Если не будут шуметь после одиннадцати и не полезут в мои вещи — пусть приходят. Только скажи заранее. Чтобы я не ходила по дому в трусах.       Она чуть усмехнулась, но в глазах мелькнуло любопытство.       Акари слушала внимательно — не перебивая, не кивая, просто смотрела на каждого по очереди. Когда оба замолчали, она чуть наклонила голову. — Хорошо. Предупреждение заранее. Никто не заходит в чужую комнату. После одиннадцати — тишина. Всё остальное… по взаимному согласию.       Она взяла свою кружку, сделала маленький глоток. Поставила обратно. — Я не планирую шумные посиделки. Но если кто-то придёт — скажу за день. Или за два часа, если срочно.       Элиас кивнул — резко. — Договорились.       Лилиан смотрела на него — спокойно, без улыбки. — А если кто-то из твоих друзей захочет прийти? Дамиан, Рэйчел, Эмма?       Элиас пожал плечами. — То же самое. Предупреждение. И чтобы никто не лез в ваши комнаты.       Он наконец отпил кофе — без удовольствия, просто чтобы занять рот.       Акари молчала. Только чуть наклонила голову — жест вежливого согласия. — Тогда всё. Правила установлены. — Акари удивлённо посмотрела в свою пустую кружку и добавила: — Так вот, уведомляю вас, что сегодня с 16.00 до 20.00 у меня будут гости. Три человека.       Она встала — движение плавное, без суеты. Глаза её загорелись чуть ярче — не вспышкой, а медленным разгоранием, как угли под пеплом. Воздух напитался озоном, лёгкий ветерок шевельнул занавески. Кружка на столе задрожала, налёт внутри отшелушился тонкой плёнкой, собрался в крошечный комок и развеялся, оставив стекло идеально чистым, без единого пятнышка. Акари развернулась и пошла на выход, даже не взглянув на результат.       Элиас сидел за столом, пальцы его замерли на краю кружки. Он смотрел на то место, где только что был комок грязи, и внутри шевельнулось уже почти привычное, липкое чувство.       Она делает это просто так. Как будто кружка — её слуга. А я даже кофе нормально сварить не могу, чтобы не пригорело.       Брезгливость смешалась с чем-то новым — тягучим, неприятным. Завистью.       В оговорённое время — ровно в шестнадцать ноль-ноль — в дверь постучали. Три коротких удара, вежливых, но уверенных.       Акари вышла из комнаты — уже переодетая в чёрное шёлковое кимоно с алыми нитями, рукава короче обычного, воротник закрывает ключицы ровно настолько, чтобы не оставлять простора для воображения. Она открыла дверь — без улыбки, с лёгким наклоном головы.       На площадке толпились трое — первокурсники, судя по растерянным мордам и тому, как они мяли в руках тетради. Тот, что стоял ближе всех — щуплый, с прыщавым лбом и маслянистым взглядом, — пялился на Акари так, будто пытался продырявить взглядом кимоно. — Здрасте, — выдавил он. Голос сел, пришлось откашляться. — Мы это... по записи. К вам.       Двое за его спиной согласно закивали, но глаза у всех троих бегали по стенам квартиры, по коридору, по двери в комнату Акари — жадно, как у туристов в запретной зоне.       Лилиан, вышедшая из кухни с чашкой, застыла в дверях.       Святые угодники. Они же не учиться пришли. Они пришли...       Она не додумала — потому что додумывать было смешно и противно одновременно. — Проходите, — Акари шагнула в сторону, пропуская их в комнату. Голос ровный, гостеприимный, но без тени тепла. — Раздеваться не обязательно, у меня там... не жарко.       Щуплый споткнулся о порог. Лилиан прикрыла рот ладонью, чтобы не фыркнуть. — Начнём, — произнесла Акари, раскрывая книгу. — Тема сегодня: «Мистические общества Европы XIV–XVII веков». Записывайте, если хотите, но я буду говорить быстро.       Она говорила. Ровно, чётко, без запинки. Даты, имена, названия трактатов — сухой перечень, от которого у любого первокурсника слипались бы глаза, если бы не то, как она говорила.       Легкая улыбка в конце каждой фразы. Пауза ровно там, где можно поднять глаза и встретиться взглядом с Тео. Лёгкий наклон головы, когда Кайл задавал вопрос — не по существу, просто чтобы привлечь внимание. И этот её голос — низкий, ровный, но с вибрацией, от которой по коже шли мурашки. — ...В 1487 году выходит «Молот ведьм» Инститориса и Шпренгера, — она перевернула страницу, пальцы скользнули по бумаге. — Кто помнит, какой процессуальный нонсенс они впервые ввели?       Лиам подался вперёд, локоть на стол, взгляд в упор: — Тайна имени истца. Обвиняемый не знал, кто на него донес — защищаться было не от кого. — Хорошо, — кивнула Акари. И чуть задержала на нём взгляд. На секунду дольше, чем на других. Лиам улыбнулся — медленно, уголком рта.       Лилиан на диване сменила позу в двадцатый раз. Боль внизу живота тянула, но сейчас её раздражало другое.       С ними она совсем другая. С нами — ледяная статуя. А тут — улыбается, смотрит в глаза, делает паузы. Как будто мы — пустое место, а эти…       Она сжала зубы и отвернулась к окну.       Из комнаты Элиаса не доносилось ни звука. Но за дверью он стоял, прислонившись лопатками к стене, и слушал.       Её голос — другой, не тот, каким она желает доброй ночи. Тёплый. Живой. Для них. Для каких-то первокурсников, которым плевать, кто она.       Когда студенты ушли, кухня ещё хранила их запах — смесь пота, дешёвого дезодоранта и травяного чая. Акари стояла у стола, пересчитывая деньги — три по пятьдесят, новенькие купюры. Пальцы двигались быстро, точно.       Лилиан всё так же сидела на диване, прижимая ладонь к животу. Акари убрала деньги в складку кимоно. Повернулась к Лилиан. — С тебя за семинар брать не буду, — Акари убрала деньги в складку кимоно. — Что скажешь?       Лилиан пожала плечами, поморщившись от боли. — С ними ты другая. — С ними я работаю.       Пауза. Лилиан смотрит в пол. — А с нами?       Акари чуть наклонила голову. Взгляд — спокойный, без злости. — А с вами я живу. Это сложнее.       Она развернулась и ушла в комнату. Лилиан осталась сидеть. Пальцы на холодном телефоне. Она смотрела на закрытую дверь и думала.       «Сложнее» — это всё, что она скажет? Или всё, что я могу понять?       Она медленно выдохнула. Встала. Прошла в комнату Элиаса, легла на край кровати, спиной к двери.       Все как договорились. Теперь будет спать в соседней комнате. В рубашке. Без касаний. «Сложнее».       Лилиан проснулась от того, что солнечный свет, пробившийся сквозь грязную занавеску, упал ей прямо на лицо. Субботнее утро, конец сентября, в комнате Элиаса пахло застарелым табаком, вчерашним пивом и чем-то кислым, что она уже перестала замечать. Одеяло сбилось в ком, простыня прилипла к спине. Она лежала на узкой кровати, прижатая к стене, потому что Элиас всегда спал с краю — как будто даже во сне старался держать дистанцию.       И вдруг — тишина. Не та, что в ушах, а внутри тела. Ни тянущей боли внизу живота, ни ноющей поясницы, ни тяжести в голове, от которой последние недели хотелось просто лежать и ненавидеть всех вокруг. Лёгкость. Чистая, почти неприличная лёгкость.       Она медленно села, подтянув колени к груди, провела ладонью по животу — ничего. Как будто кто-то выключил хронический фоновый шум, который она уже считала частью себя.       Я же... нормально себя чувствую.       Мысли пришли медленно, как вода, просачивающаяся сквозь трещины. Она посмотрела на свои руки — ногти обгрызены, пальцы скрючены от привычки сжимать кулаки. Потом перевела взгляд на комнату брата: смятые футболки на полу, пустые банки из-под энергетиков, раскрытый ноутбук с треснувшим углом экрана, пыль на подоконнике такая толстая, что можно пальцем рисовать. Бардак, в котором она просто лежит, как лишняя вещь. И внезапно — стыд. Не тот привычный, колючий, подростковый, а тяжёлый, взрослый, от которого хочется сжаться в комок. Не за беспорядок — за себя.       Я была настоящей тварью.       Воспоминания всплыли не картинками, а ощущениями — горячими, липкими, как пот на шее. А потом — другое. Тепло. Неожиданное, мягкое. Руки Акари, обнявшие её за плечи — не сильно, но уверенно, как будто знали, куда именно нажать, чтобы не дать развалиться. Запах — старый шёлк, лёгкие благовония, что-то цветочное и далёкое. И голос, низкий, ровный: — Ты уже увидена, дитя. Просто ещё не научилась это принимать.       А следом — свой собственный ответ. Глупый, злой, детский: — Ты экспонат. Я буду смотреть, как ты сломаешься.       Лилиан зажмурилась. Щёки горели.       Скрип половицы в коридоре выдернул Лилиан из горячечного стыда. Лёгкий шорох ткани — Акари уже встала. Конечно, встала.       Лилиан спустила ноги с кровати. Босые ступни коснулись холодного линолеума, и тело отозвалось непривычной лёгкостью — как будто его только что перезарядили. Она подошла к двери, приоткрыла.       Коридор был всё тем же — узким, тёмным, с обоями, которые отклеивались в углах. Но дальше, за поворотом, кухня уже сияла. Не просто убрана — отполирована до музейного блеска. Столешница сверкала, раковина была пустой, даже старый чайник, вечно стоявший в известковом налёте, выглядел новоделом.       Акари стояла спиной к коридору, у окна. Чёрный шёлк ночной рубашки обтекал фигуру ровно настолько, чтобы каждый вдох подчёркивал линию спины. Волосы — в свободном низком узле, красные пряди выбились и лежали на шее. Книга, которую она читала, парила в воздухе в полуметре от неё, медленно перелистывая страницы без единого прикосновения.       Лилиан замерла в дверном проёме. Она видела это десятки раз в последнии дни, но каждый раз внутри что-то ёкало — по-детски, завистливо: вот бы и мне так.       Акари не обернулась сразу. Только через несколько секунд плавно повернула голову — ровно настолько, чтобы взгляд скользнул по Лилиан уголком глаза. — Доброе утро, — голос тихий, размеренный. — Ты выглядишь... отдохнувшей.       Ни намёка на упрёк. Но в этой стерильной вежливости было что-то, от чего Лилиан захотелось одновременно провалиться сквозь пол и шагнуть ближе. — Слушай... я... — голос сорвался, пришлось сглотнуть. — Я была ужасной. Правда. Я знаю, что ты не обязана... ну... прощать. Просто... прости. Пожалуйста.       Акари молчала. Чайник, стоявший на плите, вдруг мягко зашумел сам по себе — вода закипала без огня. Книга бесшумно закрылась и отплыла в сторону, приземлившись на подоконник. Акари чуть наклонила голову — движение едва заметное, но от него по спине Лилиан пробежал холодок. — Словами легко ранить, — произнесла она наконец. Голос ровный, как гладь пруда. — Исправить же ими почти ничего невозможно.       Пауза. Ровно такая, чтобы Лилиан успела почувствовать вес слов, но не нашлась, что ответить. — Раны, нанесённые языком, заживают медленнее клинковых. Потому что клинок хотя бы честен в своей жестокости. А слова... — Акари чуть приподняла бровь, — всегда маскируются под заботу, любопытство, шутку.       Она повела пальцем — едва заметное движение, будто рисовала в воздухе невидимую линию. Из шкафа выплыли две чашки: одна — фарфоровая, тонкая, с золотым ободком; вторая — потрёпанная керамика, из тех, что Элиас покупал в супермаркете за два доллара. Они мягко опустились на стол. Чайник на плите наклонился сам, и тонкая струя кипятка разлилась по обеим чашкам — ровно до краёв, ни капли мимо.       В чашку Акари с лёгким шелестом впорхнула щепотка сухих листьев из банки, стоящей на полке. Аромат мяты и горьковато-сладких трав мгновенно заполнил кухню. Во вторую чашку, Лилиан, упал — будто нехотя — обычный пакетик чая из картонной коробки.       Лилиан проследила взглядом за этим действом.       Красиво. Чертовски красиво и унизительно в своей будничности.       Акари даже не смотрела на то, что делала — всё происходило само, как дыхание. — Я не держу зла, — продолжила Акари, и чашка сама скользнула по столу, останавливаясь перед Лилиан. Не касаясь её пальцев. Ровно на расстоянии вежливости. — Злоба — роскошь, которую я не могу себе позволить в вашем мире. Но доверие... — она выдержала паузу, и вторая чашка, её собственная, подплыла к рукам, — доверие не возвращается по первому «прости». Оно либо восстанавливается медленно, либо исчезает навсегда. Выбор за тобой.       Акари поднесла чашку к губам — едва коснулась края. Сделала глоток. Поставила обратно на стол. Чашка послушно замерла. — Пей, пока не остыл, — добавила она тише. — Тебе сейчас нужно тепло внутри.       Лилиан смотрела на пар, поднимающийся над дешёвой кружкой. Пальцы дрожали, когда она взяла её в руки — чай плеснулся через край, обжёг пальцы, но она даже не поморщилась. Сделала глоток. Обжигающий, горький, почти болезненный.       Она права. Я не могу просто сказать «прости» и ждать, что всё починится.       Краем глаза Лилиан заметила, как книга на подоконнике снова приподнялась, раскрылась и продолжила перелистывать страницы, будто ничего и не прерывалось. Акари даже не смотрела в её сторону. Просто стояла у окна и ждала. Ждала, что Лилиан сделает следующий шаг. Сама.       И тут из коридора снова донёсся тяжёлый знакомый скрип — дверь в комнату Элиаса открылась. Он вышел босиком, в старых чёрных джинсах и мятой футболке с выцветшим логотипом группы, которую уже никто не помнит. Волосы — дыбом, глаза полуприкрыты, в руке пустая банка из-под энергетика, которую он сжимал как последний якорь реальности.       Он замер в дверях, увидев их обеих. Взгляд скользнул по Акари — быстро, рефлекторно, как смотрят на что-то, что лучше не замечать. Потом — на Лилиан. И здесь задержался. — Что за… — голос хриплый, утренний. — Вы обе уже встали? В субботу?       Он провёл рукой по волосам, пытаясь пригладить их, сделал только хуже. Потом шагнул на кухню, прошёл мимо Акари, демонстративно не глядя в её сторону, и открыл холодильник. Уставился на свою половину — пиво, остатки пиццы, банка тунца. Захлопнул дверцу чуть сильнее, чем нужно.       Акари даже не повернулась. — Доброе утро, Элиас, — произнесла она спокойно, будто ничего не случилось. — Вода еще теплая.       Он фыркнул — коротко, без злобы, по привычке. — Не хочу. Я… — он оглянулся на Лилиан, и голос споткнулся. — Ты… нормально выглядишь.       Лилиан поставила чашку на стол. Чуть громче, чем хотела. — Нормально, — ответила тихо, но твёрдо. — Не болит больше.       Элиас замер. Посмотрел на неё внимательнее — не отстранённо, а так, как смотрят, когда вдруг замечают, что младшая сестра больше не ребёнок. — Серьёзно? Две недели корчилась, а теперь вдруг…       Он не договорил. Подошёл к столу, остановился напротив. Руки сунул в карманы джинсов — привычка, когда не знает, куда их деть.       Лилиан подняла взгляд, встретилась с ним глазами — и вдруг улыбнулась. Не язвительно, не насмешливо. Легко, почти виновато. — Я была сволочью. К тебе тоже. Можете передать спасибо «защитным» таблеткам.       Элиас поднял бровь, медленно выдохнул через нос. — Да ладно, я привык. — Уголок рта дёрнулся вверх.       Лилиан хмыкнула — коротко, но искренне. — Очень трогательно, брат. Спасибо за заботу.       Он закатил глаза, но уже без раздражения. Отвернулся к раковине, плеснул в лицо холодной водой. Когда выпрямился, вытираясь рукавом, взгляд снова упал на Акари.       Она стояла у окна спиной к ним и смотрела на улицу. Ни слова, ни движения. Только волосы шевелились от сквозняка.       Элиас сжал челюсть. Открыл шкафчик, достал пачку сигарет из-за круп. Щёлкнул зажигалкой. — Пойду на балкон, — буркнул в никуда и вышел.       Акари наконец повернулась — медленно, всем корпусом. Проводила его взглядом, потом посмотрела на Лилиан. Спокойно, без торжества. — Он всегда так уходит, когда не знает, что сказать, — заметила тихо. — Интересная привычка.       Лилиан кивнула, подтянула чашку ближе. — Да. Всегда.       Она сделала глоток — теперь уже тёплый, почти приятный. Акари осталась стоять. Не подошла, не села. Просто смотрела — выжидающе. И в этой тишине Лилиан вдруг поняла: сегодня всё может измениться. Не резко. Не волшебно. Маленькими шагами.       С балкона донёсся щелчок зажигалки и глубокий выдох.       Акари поставила чашку на стол. Отвернулась к окну — и когда Лилиан моргнула, чашки на столе уже не было. Только лёгкое облачко пара над тем местом, где она только что стояла. Акари развернулась и вышла из кухни бесшумно.       Через пару минут она вернулась. Переоделась: чёрные леггинсы, обтягивающие длинные ноги, свободная чёрная майка с высоким воротом и длинными рукавами, поверх — лёгкая кожаная куртка, слишком дорогая для этой квартиры. Волосы собраны в высокий хвост, красные пряди аккуратно уложены.       Она прошла мимо Лилиан, остановилась у балконной двери. Взгляд скользнул по спине Элиаса — он стоял, опираясь локтями на перила, дым поднимался вверх тонкой струйкой. Посмотрела ровно столько, чтобы это заметили, но не задержалась. Отвернулась.       Подошла к Лилиан вплотную. Протянула правую руку ладонью вверх. Браслет Бюро уже был на запястье. — Надень, пожалуйста. — Ровно, без просьбы или приказа. Просто факт «я должна носить его вне квартиры».       Лилиан взяла браслет — холодный металл обжёг пальцы. Застегнула одним движением, стараясь не коснуться кожи Акари. Щелчок прозвучал громко в тишине кухни.       Акари убрала руку, чуть повернула запястье, проверяя. Подняла глаза на Лилиан — взгляд прямой, без тепла. — У кого-то из братств вечеринка сегодня. Пойду в спортзал, потом туда. Вернусь к двадцати трём, как положено.       Ни улыбки. Ни намёка на приглашение к разговору. Сухой отчёт. Лилиан почувствовала, как внутри сжалось что-то — не обида, а досада на себя.       Она даже не притворяется, что ей не всё равно.       Акари уже повернулась к выходу. Подошла к двери, положила ладонь на ручку. Задержалась на секунду — ровно настолько, чтобы Лилиан успела открыть рот, если захочет.       Лилиан молчала.       Акари открыла дверь. Сырой воздух из подъезда ворвался внутрь, с запахом старой штукатурки и чужих сигарет. — Спокойного дня, — произнесла напоследок. Дверь закрылась с мягким щелчком.       На кухне осталась только тишина и лёгкий запах её духов — холодный, цветочный. Лилиан стало зябко.       С балкона донёсся очередной выдох Элиаса. Он не обернулся, не спросил, куда она ушла. Просто стоял, глядя в туман, и курил вторую сигарету.       Лилиан опустилась на стул. Посмотрела на свою остывшую чашку. Потом на дверь. Встала, подошла к раковине, включила воду.       Закончив мыть чашку, она вытерла ладони о футболку. Внутри всё кипело — не злость, а горячая, беспокойная энергия, требующая выхода, иначе взорвётся.       Лилиан вышла на балкон. Элиас стоял, облокотившись на перила, сигарета тлела в пальцах. Он не обернулся, только плечо дёрнулось, когда скрипнула дверь. — Она ушла, — сказала Лилиан отстраненно-раздраженно.       Элиас сделал затяжку, выдохнул дым в сторону. — Видел. И?       Лилиан шагнула ближе. Балкон тесный — двое едва помещались, не задевая друг друга. — И то, что ты даже не спросил куда. Просто стоял и курил, будто она призрак.       Он наконец повернулся. Посмотрел сверху вниз — не зло, но устало. — А должен был? Она взрослая. Ходит куда хочет. Главное — вернётся к одиннадцати, браслет на месте. Остальное не моё дело. — Серьёзно? — Лилиан сжала кулаки, ногти впились в ладони. — Она живёт здесь. Спит в моей комнате. Готовит. А ты ведёшь себя так, будто она мебель, которую можно игнорировать.       Элиас фыркнул. Затушил окурок о перила, бросил вниз. — Она и есть мебель. Дорогая. Я терплю, Бюро платит. Разница есть?       Лилиан шагнула почти вплотную, задрала голову, чтобы смотреть в глаза. — Ты правда думаешь, что это нормально? Держать живое существо в клетке ради денег и даже не смотреть в её сторону?       Элиас медленно выдохнул через нос. В глазах мелькнула досада — приходится объяснять очевидное. — Она не человек, Лил. Она суккуб. Нефилим, или как ее там. После две тысячи седьмого таких, как она, привозят к нормальным людям смотреть, как твари вписываются. А мы — лабораторные крысы, которым за это платят. Я не герой и не моралист. Я просто хочу не остаться без копейки, когда родители перестанут платить за мою жизнь.       Лилиан покачала головой. Голос дрогнул — не от слёз, от ярости. — А если бы она была человеком? Девчонкой из другого штата, которую заставили жить с тобой ради эксперимента? Ты бы тоже стоял и курил?       Элиас усмехнулся — криво, безрадостно. — Если бы она была человеком, я бы её выгнал в первый же день. Или вызвал копов. Но она не человек. У неё браслет, контракт и Бюро, которое следит за каждым шагом. Так что да — я стою и курю. Потому что альтернатива — потерять бабки.       Лилиан глубоко вдохнула сырой воздух с запахом болота. — Знаешь что? — тихо, но твёрдо. — Ты трус. Не потому что боишься её. А потому что боишься признать: она не просто «паразит». Она умная. Красивая. Умеет делать то, что тебе и не снилось. И вместо того чтобы попробовать понять — ты закрываешься и куришь.       Элиас повернулся к ней всем корпусом. В глазах — уже не равнодушие, а раздражение, смешанное с чем-то болезненным. — А ты, значит, теперь её адвокат? После того как издевалась над ней, пытаясь заставить мыть полы в браслете, и говорила, что будешь смотреть, как она сломается?       Лилиан вздрогнула. Но не отступила. — Да. После этого. Потому что я поняла, какая была сволочь. А ты — до сих пор — нет.       Она развернулась и ушла в квартиру. Дверь на балкон хлопнула — не сильно, но достаточно.       Элиас остался один. Посмотрел на окурок в руке. Потом — на туман над болотом. Вдохнул. Выдохнул.       Она права. И это бесит больше всего.       Он резко мотнул головой, отгоняя наваждение, и пошёл к себе. В комнату. В родной свинарник. Подальше от всего этого.       Акари вошла в спортзал колледжа. Свет здесь был холодным, флуоресцентным, отражался от зеркал и полированного паркета, делая всё вокруг резче, чем нужно. Она прошла мимо стойки администратора, не глядя на девушку за компьютером — та и без того замерла, провожая взглядом чёрные леггинсы, обтягивающие бёдра, и топик с глубоким вырезом на спине, открывающий идеальную линию позвоночника.       Парни в зале замерли. Кто явно, кто украдкой. Долговязый второкурсник с татуировкой на предплечье застыл у тренажёра для жима, забыв про гриф. Крепкий, коротко стриженный, с серьгой в ухе, делал вид, что выбирает блины, но взгляд его возвращался к ней снова и снова.       Голод грыз изнутри. Не тот, от которого урчит в животе, — другой, глубокий, пульсирующий в такт сердцу. Он пришёл утром, сразу после того, как она надела браслет и почувствовала, как силы утекают сквозь кожу. Людская еда — салаты, фрукты, даже дорогие стейки — только раздражала, оставляя привкус пепла. Нужно было семя. Горячее, живое, выплеснутое в неё, чтобы заполнить пустоту. Иначе она сорвётся. Не красиво, не грациозно — просто разорвёт браслет изнутри, и тогда уже никто не остановит то, что последует.       Она прошла в зону свободных весов, выбрала самую дальнюю скамью перед зеркальной стеной. Села верхом, раздвинула ноги чуть шире, чем требовалось, взяла лёгкие гантели. Начала разводить руки в стороны — медленно, демонстративно, позволяя мышцам спины играть под кожей. Каждое движение — плавное, тягучее, будто она не упражнения делала, а танцевала для одной себя.       Её взгляд скользнул по залу и остановился на худощавом парне с длинными волосами, собранными в хвост. Он сидел на велотренажёре и не моргал, глядя на неё.       Лем. Третий курс. Тихий, незаметный, из тех, кто не станет хвастаться в чатах братства, потому что сам не поверит, что это случилось.       Акари положила гантели, встала. Подошла к кулеру — медленно, перекатывая бёдра, будто шла по паркету дворца, а не по резиновому покрытию. Налила воды в прозрачный шейкер с золотой крышкой, сделала глоток, потом наклонилась чуть вперёд, ставя его на полку. Топик сполз на сантиметр, открыв полоску кожи под грудью — ровно настолько, чтобы это выглядело случайностью.       Лем споткнулся, слезая с тренажёра. Поправил наушники, подошёл ближе — не к ней, к соседнему тренажёру для пресса. — Привет, — выдохнул он почти шёпотом. — Ты… часто сюда ходишь?       Акари повернула голову медленно, будто только заметила его. — Достаточно часто, чтобы поддерживать форму, — голос низкий, ровный, с лёгким акцентом, который невозможно привязать к конкретной стране. — А ты?       Он сглотнул. Кадык дёрнулся. — Я… ну… стараюсь. После лекций. Здесь тихо.       Она кивнула — так плавно, что шея, казалось, состояла не из позвонков, а из жидкого шёлка. — Тишина — роскошь. Особенно когда вокруг столько шума.       Лем шагнул ближе, понизил голос: — Если хочешь, могу показать, где тут лучшие тренажёры для спины. Там, в углу, почти никого не бывает.       Акари посмотрела на него прямо. Красные глаза на мгновение вспыхнули. Она наклонила голову — жест почти детский, но в нём чувствовалось что-то хищное. — Показать мне… укромное место? Это очень любезно. Веди.       Лем кивнул слишком быстро и пошёл вперёд, стараясь не оглядываться. Акари следовала за ним — шаг в шаг. Они прошли мимо зеркал, рядов гантелей, свернули в узкий коридорчик между тренажёрами для ног и зоной растяжки. Там было пусто — только старый мат на полу и пара скамеек у стены, заставленных блинами.       Он остановился, обернулся. — Вот… здесь можно спокойно…       Акари подошла вплотную. Остановилась в полушаге. Запах её кожи — холодный, цветочный, с нотой озона — окутал его, как дым. — Ты нервничаешь, — сказала тихо. — Не нужно. Я не кусаюсь… если меня не просят.       Она подняла руку, медленно коснулась пальцем его подбородка. Одно прикосновение — лёгкое, почти невесомое. Лем почувствовал, как по телу прошла тёплая волна, от которой подкосились колени. — Хочешь меня поцеловать? — спросила она тем же тоном, каким спрашивают о погоде.       Он кивнул, не в силах выдавить ни слова. Акари улыбнулась чуть шире, наклонилась, коснулась его губ своими. Медленно, исследующе, будто пробовала вино. Руки легли ему на плечи — не обнимая, просто удерживая равновесие. Он ответил — неловко, торопливо. Она позволила. Позволила его рукам скользнуть по талии, замерла на мгновение, потом отстранилась ровно настолько, чтобы он почувствовал пустоту. — Здесь слишком светло, — шепнула она. — Пойдём туда, где никто не увидит.       Она взяла его за руку — пальцы холодные, хватка твёрдая — и повела дальше, в тёмный закуток за стойками, где хранились старые маты и забытые гантели. Там пахло резиной и потом.       Там она позволила прижать себя к стене. Позволила его рукам скользнуть под топик, сжать грудь, сорвать с себя штаны. Позволила себе выгнуться навстречу — ровно настолько, чтобы он потерял голову окончательно. А когда он вошёл в неё — резко, неумело, задыхаясь от восторга, — она закрыла глаза.       Внутри неё стенки сжались, оживая, приникая к нему тысячами мелких складок, пульсируя в ритме, которого он не мог контролировать. Лем застонал, дёрнулся, пытаясь справиться с ощущением, будто его не просто принимают, а высасывают досуха — горячо, глубоко, неотвратимо. Он кончил почти сразу — сильнее, чем когда-либо в жизни, белой вспышкой перед глазами, и в ту же секунду Акари почувствовала, как семя, горячее и густое, вливается в неё, заполняет пустоту, а тепло разливается по венам, голод утихает.       Не до конца. Никогда до конца. Но достаточно.       Лем обмяк, уткнулся лицом ей в шею, прошептал что-то бессвязное. Акари гладила его по волосам — мягко, почти нежно. — Всё хорошо. Ты был очень… старательным.       Потом отстранилась. Поправила топик, волосы. Посмотрела на него — спокойно, без смущения. — Не рассказывай никому. Это останется между нами. Иначе… будет неприятно.       Он кивнул. Глаза стеклянные, губы припухшие, на шее — розовый след от её губ.       Акари развернулась и вышла из закутка. Шаг ровный, спина прямая. Прошла через зал — никто не поднял глаз. Никто не посмел.       Она вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо. Голод утих — пока. Но она знала: это ненадолго.       Вернуться нужно к двадцати трём. Как положено.       Она пошла к дому — медленно, грациозно, будто ничего не случилось.       Лем сидел на старом мате в закутке, прислонившись спиной к холодной металлической стойке. Колени подтянуты к груди, руки висят плетьми. Пот стекал по вискам, но он даже не вытирал его — просто смотрел в пол.       В голове — каша. Лучший секс в жизни. Её тело внутри — это было не просто тесно и горячо. Это было… живое. Стенки двигались сами, мягко сжимались и отпускали, массировали каждую вену, вибрировали, когда он входил глубже. Он кончил так сильно, что на секунду потерял зрение. А теперь — пустота.       Не просто усталость. Всё тело тяжёлое, будто из него выкачали кровь и залили свинец. Руки дрожат, ноги не слушаются. В груди — тошнота, не физическая, а внутренняя, будто кто-то вычерпал из него что-то важное и унёс с собой. Сердце билось медленно, тяжело, как после марафона.       Он попытался встать — ноги подкосились, пришлось опереться о стену. В зеркале напротив увидел своё лицо: бледное, глаза стеклянные, губы припухшие.       Расскажу пацанам?       Мысль пришла яркая, соблазнительная. Представил лица парней — как бы они завидовали. Он стал бы тем парнем, который «трахнул настоящего суккуба». Но потом вспомнил её голос: «Не рассказывай никому. Иначе… будет неприятно».       Она не угрожала. Просто сказала. И от этого по позвоночнику пробежал холод — не страх, а что-то глубже. Будто она уже видела все варианты и выбрала самый тихий, самый эффективный.       Лем достал телефон, открыл групповой чат Theta Omicron. Пальцы зависли над клавиатурой.       «Пацаны, вы не поверите, что…»       Стёр. Закрыл чат. Выключил экран.       Не сегодня. Может, никогда.       Потому что если расскажет — начнутся вопросы. Подколы. К ней начнут подходить в кампусе с ухмылками. А она знает, где он живёт. Знает его имя. Знает, как он выглядит, когда кончает. И если она решит, что он нарушил молчание… Он не знал, что тогда. Но чувствовал: ничего хорошего.       Лем встал, пошёл к выходу, пошатываясь. Каждый шаг отдавался в теле усталостью. Он не знал, что это с ним, отчего так — от неё или от себя. Но знал точно: хвастаться не будет. Не только из страха. А потому что вдруг понял: некоторые вещи лучше держать внутри.