Тысячелетний дождь

Ким Шин слушал этот рассказ, стоя на мосту под застывшим дождём, и с каждым словом Ван Ё земля уходила у него из-под ног. —Ты хочешь сказать, — голос Гоблина звучал глухо, как из могилы, —что все эти века я ненавидел тебя за то, чего ты не делал? —Я не ищу оправданий, — Ван Ё покачал головой. —Я был слабым королём. Я позволил совету править собой. Я не уберёг тебя. Моей вины это не отменяет. Но я хочу, чтобы ты знал: я не предавал тебя. Никогда. Я любил тебя. Люблю. Все эти девятьсот лет, даже не помня твоего лица, я любил тебя. Ким Шин молчал. Он смотрел на этого человека — на своего врага, своего палача, своего мальчика — и не мог вымолвить ни слова. Потому что если Ван Ё говорит правду, то вся его жизнь, все девятьсот лет проклятия, вся ненависть, что согревала его холодными ночами, — всё было ошибкой. Он ненавидел Ван Ё. Эта ненависть стала его смыслом, его опорой, его причиной не сходить с ума от одиночества. Он представлял, как при встрече воткнёт меч в его сердце, и эта мысль грела лучше любого огня. А теперь выясняется, что ненавидеть некого. —Ты был там, — наконец выговорил Ким Шин. — Я помню. Ты стоял надо мной, когда я умирал. —Я прибежал, когда было поздно, — в глазах Ван Ё блестели слёзы. —Ты лежал на снегу, и снег этот был красным. Ты смотрел на меня и.. улыбнулся. —Улыбнулся? —Да. Ты сказал: «Ты всё-таки пришёл. Я знал, что придёшь». А потом закрыл глаза. Ким Шин зажмурился. Он не помнил этого. Последние минуты стёрлись из памяти, оставив только боль, холод и ощущение, что самое важное так и не случилось. —Я просил богов забрать меня вместо тебя, — тихо продолжал Ван Ё. —Я молился всем, кому мог. А потом, когда ты не открыл глаза, я сошёл с ума. Я убил их всех, Шин. Всех, кто был причастен. А потом сжёг дворец и себя вместе с ним. —Я знаю, — выдохнул Ким Шин. —Мне Сан Джэ рассказывал. Ты стал Жнецом сразу после смерти. —Да. Пустым. Без памяти. Без тебя. Ван Ё сделал шаг вперёд. Ещё один. Оказался вплотную к Ким Шину, который был выше на полголовы, и поднял на него глаза. В них стояла такая отчаянная мольба, что у Гоблина перехватило дыхание. —Я люблю тебя, Ким Шин. Я любил тебя тогда, люблю сейчас. И если ты прогонишь меня, я уйду. Попрошу Сан Джэ стереть мне память окончательно, чтобы не мучиться. Потому что так жить — зная, что ты рядом, и не имея права даже прикоснуться — невозможно. —Ты предлагаешь мне выбор? — горько усмехнулся Ким Шин. —Опять? Девятьсот лет назад я сам поставил тебя перед выбором, и чем это кончилось? —Я не ставлю тебя перед выбором, — Ван Ё покачал головой. —Я прошу тебя: если во мне осталось хоть что-то, что ты когда-то любил — дай мне шанс. Один шанс. Я всё исправлю. Я докажу. Только не прогоняй. Дождь всё ещё висел в воздухе, не смея упасть. Тишина давила на уши. Ким Шин смотрел в эти глаза — глаза мальчишки, которого он вырастил, которому отдал сердце, из-за которого принял смерть, — и чувствовал, как девятисотлетняя стена ненависти трещит по швам. Потому что он тоже любил. Все эти годы, сквозь боль и проклятия, сквозь ледяной дождь и одиночество, он любил только одного человека. Того, кто стоял сейчас перед ним и дрожал от холода и страха быть отвергнутым. —Ты идиот, — выдохнул Ким Шин. А потом схватил его за грудки, притянул к себе и поцеловал. Жёстко, отчаянно, со вкусом крови и дождя. Так, как мечтал все эти проклятые века. Ван Ё всхлипнул ему в губы и обвил руками шею, прижимаясь так, будто хотел раствориться, исчезнуть, стать частью этого человека, которого потерял девятьсот лет назад. Дождь хлынул вниз — все застывшие капли разом обрушились на город. А над мостом, впервые за тысячу лет, среди ночи засияло солнце.