О том, что недоступно

Сознание Джорджа кружилось в водовороте возможностей, исходов, доводов «за» и «против» — всё это бросало вызов всему, за что он держался. Его принципам. Он не хотел этого, не мог хотеть и не позволит себе это иметь — повторял как мантру, зажмурившись. Сигарета болталась между пальцами, пепел падал на пол. Она истлевала на конце, бесполезная, пока мысли уносились прочь от реальности. Он моргнул, открывая глаза спустя несколько мгновений, и уставился на горизонт Сингапура. Вид предлагал желанное отвлечение, но глаза всё ещё жгло от непролитых слёз. Обрывки гонки возвращались к нему тошнотворными волнами — каждая пропитана сожалением и ненавистью к себе. Тело предавало его, когда он сполз на колени, привалился спиной к стене, подтянул ноги ближе. Дрожащие руки поднесли сигарету к губам — долгая затяжка. Есть так много вещей, которых Джордж Расселл хочет. Он хочет успешную карьеру. Хочет продления контракта.  Хочет впечатлить своих фанатов.  Хочет, чтобы родители и команда гордились им. Хочет, чтобы Тото гордился. Хочет титул чемпиона мира. ... И он хочет Макса Ферстаппена. Дрожащие руки яростно трут глаза, пытаясь прогнать слёзы. Прогнать мысли. Не работает — лицо мокрое от слёз раньше, чем он успевает осознать, что они потекли. Он делает ещё одну долгую, глубокую затяжку. Щёки в красных пятнах, лицо в разводах от слёз, глаза воспалённые и красные. Он даже не знает, сколько уже сидит здесь, но кожа покрылась мурашками, и трясёт его сильнее. Толстовка команды сползла с плеч, собравшись на талии. Ноги голые — только боксеры под толстовкой. Если бы кто-то его увидел, зрелище было бы жалким: он скрючился у стены, обнимает колени как ребёнок, всхлипывает и рыдает время от времени. Мягкие кудри падают на лицо, обрамляя его как трагедию. Может, Макс подумал бы, что он красивый. Дрожащие пальцы тушат сигарету о бетон под ним, он жалобно вздыхает, глядя на мерцающий горизонт. Было рано — может, 4 утра. Мысли о Максе терзали его разум со вчерашней гонки. С того момента, как гнев в глазах Макса и жар его дыхания заморозили рассудок, посылая вибрации через всё тело. Он краснеет даже сейчас. Просто вспоминая интенсивность этих бледно-голубых глаз. То, как двигались его губы, когда он плевал в Джорджа жестокими истинами. — Невероятно, блять, простоневероятно. Ты вообще ездить умеешь? Долбаный идиот. Джордж не помнит, что ответил, но это подстегнуло Макса, раздувая тлеющий угол гнева в животе соперника. — Честно, Джордж, ты бесполезный, это был мой поворот! Ты правда думал, что этот манёвр сработает? Джордж почти уверен, что к тому моменту уже был на грани слёз — он бы хотел стереть это воспоминание. Стереть то, как глаза Макса смягчились, совсем чуть-чуть, намёк на сочувствие в уголках. — Ты жалкий, Джордж. Эта фраза эхом отдавалась в голове даже сейчас. Часы спустя. Он уверен, что Макс уже на своём самолёте, летит в следующую страну, готовится к следующей гонке. Остальные пилоты и их команды тоже уедут сразу после гонки. Но он всё ещё здесь, в своём гостиничном номере, на балконе, рыдает в три ручья посреди какого-то ментального срыва... из-за ссоры с Максом Ферстаппеном. Это жалко. Он ненавидит себя за то, как сильно Макс на него влияет. Как легко игнорировать враждебность и ненависть в словах Макса, чтобы сосредоточиться на том, что он говорит с ним, стоит рядом с ним — обращает на него внимание. Джордж поглощает это внимание как щенок, которого никогда не гладили. Любое внимание от Макса занимает его разум на часы. Позволяя ему уйти в воспоминания, пересматривать каждую морщинку у глаз Макса, то, как его лицо горит от гнева, а брови нависают тяжело. Изгиб его верхней губы — пухлой, мягкой, такой желанной. Разум подкидывает миллион фантазий, и в центре каждой — Макс. Иногда он жалеет, что Макс его не любит. Что они не друзья. Интересно, стало бы его наваждение легче, или он вообще перестал бы зацикливаться. Но даже в фантазиях Макс ему не улыбается. Он просто смотрит. Холодно, насмешливо, всегда немного жестоко. И Джордж всё равно его хочет. Мысль тяжёлым грузом лежит на сознании несколько мгновений. Он откидывает голову на стену и смотрит в небо. Он невероятно, просто катастрофически влип. Резкий стук врывается в тишину гостиничного номера, эхом разносясь до балкона и заполняя уши. Он вздрагивает от неожиданности. Кого, блин, могло принести к его двери? В 4 утра? Он начинает сомневаться в собственном рассудке, смотрит на часы — действительно 4:17 утра. Он поднимается на ноги, всё ещё дрожа от холода... и от своего срыва. Он даже не смотрит в глазок. Трясёт от раздражения и накопившихся эмоций. Распахивает дверь — и его взгляд падает на него. На самого Макса Ферстаппена.

***

Макс Ферстаппен не был глупым человеком. Может, невнимательным, может, безразличным — но он точно знает: с Джорджем что-то не так. Тот иногда смотрит на него странно. Будто Макс только что повесил луну. А иногда — будто он переехал его кота. Зрачки всегда расширяются, и он кусает губу, будто хочет сожрать душу Макса. Это жутковато. Но Максу не противно. Не то чтобы нравится, конечно. Джордж — загадка. Самый сложный человек из всех, кого Макс встречал, а он окружён эмоционально сложными мужиками каждый божий день. Он почти уверен, что ненавидит то, как красивые, ярко-голубые глаза Джорджа затуманиваются грустью, когда у него тяжёлый день — или когда очередная колкость Макса задевает его за живое. Ему никогда не бывает стыдно, что он доводит Джорджа до слёз. По крайней мере, он убеждает себя в этом. Макс смотрит вниз на свои ноги. Те самые ноги, которые не по совпадению и не по собственной воле, а добровольно пришли к номеру Джорджа — после того, как он зашёл на ресепшн и, конечно, не умолял сказать ему, в какой комнате Джордж. Его злые, предательские ноги. Он собирает волю в кулак, делает глубокий вдох. Он пришёл извиниться. Заставить Джорджа плакать перед камерами — по сути, перед всей аудиторией Формулы-1 — не входило в его планы. И пожалел он об этом в тот же момент, когда вышли статьи: «Ферстаппен уничтожает Расселла жестокой тирадой» и «Макс ставит жалкого Расселла на место». Ему самому стыдно от своих слов. Сердце щемит, когда он вспоминает, как губа Джорджа начала дрожать — как он прикусил её. Его широкие, влажные глаза, безмолвно умоляющие Макса остановиться. Но было уже слишком поздно. К тому времени, как гнев Макса утих достаточно, чтобы вспомнить, что он наговорил в ссоре, Джордж уже практически сбежал с места событий. Макс сильно зажмурился и мотнул головой, пытаясь заставить воспоминание исчезнуть: поникшие плечи Джорджа, его всхлипы, прерывистое дыхание, когда он уходил, спотыкаясь. Нужно сосредоточиться. Что сделано, то сделано, и всё, что он может... Джордж открывает дверь — и весь план Макса рассыпается в прах. Сценарий вылетает в окно при виде растрёпанного Джорджа. Он выглядит таким же удивлённым, увидев Макса, как и Макс — увидев его в таком мягком, уязвимом состоянии. Кудри растрёпаны, падают на лицо — слипшиеся, будто он вспотел, а потом высох. Толстовка, в которую он одет, смешно большая, сползла с плеча ровно настолько, что Макс видит край ключицы. Взгляд скользит ниже. Джордж без штанов. Голые ноги. Только намёк на боксеры под толстовкой. От него несёт — сигаретами? Макс хмурится. Джордж не курил. По крайней мере... раньше не курил. Глаза Джорджа — в них та же тяжёлая грусть, что и вчера, только теперь видно: он и не пытался сдерживать слёзы. Джордж смотрит на него как антилопа в свете фар. Большие, стеклянные глаза, полные смятения. Страха. И чего-то ещё, чему Макс не может подобрать названия. Они тупо смотрят друг на друга несколько секунд. Время будто застыло — даже воздух, кажется, затаил дыхание. Макс открывает рот. Закрывает. Пробует снова. В итоге выдаёт что-то глупое... что-то простое. — ...Привет, — говорит он — хрипло, низко, выходит гораздо неловче, чем он хотел. Джордж не двигается. Не говорит. Не моргает. Просто... смотрит на него в ответ. Глаза стеклянные. Молчит. Губа всё ещё дрожит. И вдруг Макса накрывает тошнотворное чувство в животе. Что-то не так.