Untouched

      Все происходило невероятно быстро.       По большей части, Шейн привык к этому. На льду даже доля секунды имела значение. Мгновение между двумя ударами сердца могло изменить всю игру, оно могло изменить всю его карьеру. Он быстро катался, быстро играл, быстро думал. Шейн понимал, что такое скорость, лучше, чем большинство людей.       Просто в некоторые дни всё казалось более громким, быстрым и ошеломляющим, чем в другие. Иногда он физически ощущал, как мир вращается вокруг него с такой бешеной скоростью, что пульс отдаётся где-то в горле, как будто его сердце изо всех сил старается не отстать.       Сегодня Шейн чувствовал это, потому что их команда ехала в Бостон. Его беспокоила не дорога. Они делали это так часто, что довели этот процесс до совершенства. Служба безопасности аэропорта работала быстро, перелет был коротким; поездка на такси из аэропорта в отель закончилась, прежде чем показания счетчика достигли двузначных значений. Он переключался с одного дела на другое на автопилоте. Помогало то, что он был знаком с этой рутиной и мог делать всё это с завязанными глазами, независимо от скорости. Как и то, что Бостон остался таким же, каким Шейн его помнил: многолюдным, облачным и холодным, почти как дома.       К счастью, отель был достаточно скучным, чтобы ему не пришлось слишком долго задерживаться и осматривать его. Отель как отель. Он насмотрелся на мраморные и стеклянные фойе так, что хватило бы на всю жизнь. Пока там был хороший тренажерный зал, а Шейну предоставляли кровать и душ, ему было все равно. Очевидно, он предпочел бы жить у Ильи, а не в одном из лучших отелей Массачусетса. В доме Ильи не было обслуживания номеров и лифта. Зато там была огромная душевая кабина и двуспальная кровать, в которой был Илья. В этом отеле Ильи не было.       Лифт доставил его наверх с головокружительной быстротой. Боль настойчиво пульсировала в висках Шейна; он был измучен напряженным графиком и долгим днем в дороге. Не помогало и то, что в кармане тяжелым грузом лежал телефон, громоздкий и упорно молчавший. Ему бы хотелось потерять счет времени, не знать точно, сколько дней, часов, минут, секунд прошло с тех пор, как он последний раз слышал что-то от Ильи. Было легче притворяться, что он не скучал по нему, когда тот был далеко. Сейчас, находясь на домашней арене Ильи, в городе, который так сильно напоминал Шейну о нем, было невозможно остановить поток мыслей. Он был настолько поглощен ими, что чуть не забыл поблагодарить портье, когда тот выдавал ему ключ от номера.       Когда он открыл дверь в свою комнату, его встретила огромная картина в стиле абстрактного искусства, купленная скорее всего в каком-то массмаркете. Шейн был почти разочарован, обнаружив, что это обычный гостиничный номер — темный ковер, темное дерево, почти навязчиво шумный мини-холодильник и тяжелые бежевые шторы, свисающие от потолка до пола. Сквозь щели между ними в комнату пробивался солнечный свет. Он хотел оставить свою сумку у двери и сразу пойти в кровать. Он хотел принять долгий горячий душ. Он хотел, чтобы Илья трахал его до тех пор, пока у него не собьётся дыхание и не начнет болеть всё тело. Его гипотеза заключалась в том, что, если бы Илья это сделал, это, вероятно, помогло бы ему избавиться от того внутреннего потока неистовой энергии, с которым он боролся. Он мог бы очистить разум Шейна на пару часов, а затем он бы спокойно продолжил свой день.       У них было бы достаточно времени — больше, чем обычно — если бы они встретились сегодня днем. Если Шейну повезет, Илья будет обнимать его, пока не выльется весь адреналин и не высохнет пот. Через несколько блаженных мгновений сразу после грандиозного оргазма он смог бы убедить себя, что не может злоупотреблять гостеприимством Ильи в его постели. Его мозг никогда не позволял ему отключиться слишком надолго, так же как и Илья. Даже когда мир замедлялся, и все сужалось до маленького пространства между их телами, Шейн всегда остро осознавал, что эти секунды ускользают у него из рук. Каждый раз, когда он моргал, он терял все больше времени. С каждым вдохом конец становился все ближе.       В данный момент в комнате Шейна было неподвижно и тихо. Тишина была приятной после шума терминала аэропорта и вестибюля отеля. Он стоял у двери с сумкой в руке и смотрел в никуда, пока не почувствовал, что может двигаться. Как бы сильно ему ни хотелось свернуться калачиком в постели, не распаковывая вещи, он знал, что этого не произойдет. Это было не похоже на него — оставлять свои вещи на полу. Не похоже на него было также пренебрегать своим личным пространством.       Он бросил свой предательски молчащий мобильник на мягкий диванчик в гостиной и отнес сумку в спальню. Распаковав вещи, он принял душ. После этого лег на кровать, вытянув руки и ноги. Его влажные волосы растрепались по простыням. За несколько минут до начала матча у него в голове все еще шумело, как на переполненной арене. Он не мог понять, что с ним не так. Он хотел чего-то, в чем-то нуждался — хотя понятия не имел, как это назвать и как это получить. Его не покидало чувство неудовлетворенности, которое росло с каждым днем.       Телефон в соседней комнате резко завибрировал, возвращая его к реальности. Охнув от удивления, он быстро поднялся с кровати.              Когда ты приземлился?              Шейн испустил короткий, резкий вздох облегчения. Его пульс участился, когда сердце забилось сильнее, упираясь, словно кулак, в трахею.              Два часа назад.       Ты знаешь адрес. Я буду ждать.              Вот, наконец-то — приглашение, которого он так ждал. Шейн крепче сжал телефон и улыбнулся. Он надеялся, что Илья напишет ему, но не ожидал, что это действительно произойдет. Это всегда подразумевалось, но гарантий никогда не было. Шейн не думал, что когда-нибудь устанет от восторга, который охватывал его, когда он получал от Ильи приглашение в гости. Он натянул толстовку с капюшоном, обул ботинки и посмотрел на себя в зеркало. Его волосы высохли под странными углами и торчали непослушными вихрами над ушами и на затылке. Темные круги от усталости залегли у него под глазами. У него также появилось больше веснушек. Это всегда случалось после того, как он проводил больше времени на улице летом. Они исчезали по ходу сезона, когда все, что он делал, — это играл в хоккей в закрытом помещении под безжалостным ослепляющим светом флуоресцентных ламп.       Он сморщил нос, увидев свои веснушки, но с ними уже ничего нельзя было поделать. Когда он был удовлетворен своим внешним видом настолько, насколько это было возможно, Шейн направился в вестибюль. В ожидании лифта он внимательно следил за своими товарищами по команде. В его сверхбдительности не было острой необходимости, особенно учитывая вероятность того, что остальные члены команды уже разъехались. Они все устали от отелей. Игра была назначена на завтра, а это означало, что у них не будет утренней тренировки. Никто не стал бы думать о том, где Шейн, по крайней мере, ещё двадцать четыре часа. Казалось, что все эти минуты находятся в его распоряжении, и это ощущалось, как нечто невероятное. Он поймал такси у тротуара и приложил все усилия, чтобы сохранить терпение, пока они не менее двадцати минут простаивали в плотном потоке бостонских машин.       Когда машина подъехала к дому Ильи, Шейн собрал последние американские доллары и просунул их в окошко перегородки из оргстекла. Небо грозилось снегом, а облака цвета бетона, казалось, касались земли, тяжело нависая над горизонтом. Толстовка с капюшоном не очень-то защищала его от холодного ветра; он почувствовал, как напряглись плечи, когда поежился. Он сделал несколько глубоких вдохов и позволил холоду пробежать по легким, пытаясь сосредоточиться. Шейн нервничал, ему не терпелось оказаться внутри. Желание увидеть Илью по ту сторону входной двери заставило его поторопиться. Несмотря на дискомфорт, Шейн заставил себя идти по подъездной дорожке не спеша, сдержанным шагом. Он вынул одну руку из кармана толстовки, чтобы позвонить в дверь.       Она открылась. Волосы Ильи были мокрыми, а спортивные штаны низко висели на бедрах. Шейн почувствовал стеснение в груди.       — Сорок минут, — сказал Илья. — Почему так долго?       Шейн не хотел вступать в перепалку. Он не хотел разговаривать. Он хотел поцелуя. Он засунул руки поглубже в карманы своей толстовки и виновато пожал плечами.       — Прости, — сказал он. — Пробки.       Илья отступил на шаг, приглашая его в дом. Эта неловкая пауза в начале всегда была худшей частью. Шейн терпеть не мог выжидать, пока они пытались решить, кто сделает первый шаг. Он надеялся, что это будет Илья. Он не хотел брать дело в свои руки. Его приводило в бешенство то, что Илья не пытался поцеловать его, или прижать к стене, или даже просто посмотреть на него дольше обычного. Он прошел мимо огромного застекленного камина в гостиную. Через мгновение Шейн стряхнул с себя оцепенение и последовал за ним. К его удивлению, Илья устроился на диване, широко расставив ноги. Шейн не сел. Он встал у кофейного столика, спиной к телевизору, и уставился на Илью.       — Тааак... — тот вопросительно поднял руку. — Почему бы тебе не присесть? Или ты собираешься произнести речь?       — Нет, — сказал Шейн. — Я не знаю, наверное, я подумал, что... Как у тебя дела?       На лице Ильи появилась улыбка, несколько насмешливая, но искренняя, во все зубы. — Хорошо. А у тебя?       — Отлично, — сказал Шейн. — Спасибо, что спросил.       Илья больше ничего не сказал. Он явно ожидал, что Шейн сломается первым, как это чаще всего и происходило. Как только они оказывались наедине, Шейн старался как можно быстрее сократить расстояние между ними. В данном случае сдерживаться было трудно, но необходимо. Шейн прижал большой палец к глазу и поднял взгляд к потолку. Молчание было настолько тяжелым, что ему стало не по себе. Он понял, что начал ходить кругами, лавируя между мебелью. Было бы проще всего на свете ринуться через всю комнату и забраться к Илье на колени, чтобы поцеловать его, но Илья превратил это в дело принципа. Шейн не стал бы тем, кто закончит этот фарс. Не он был бы тем, кто принимал решение.       — Ты как тигр, загнанный в клетку, — сказал Илья. — Это хождение из угла в угол, проделает, блядь, дыру в моем ковре. Остановись. Что не так?       Как только Илья произнес это, Шейн тут же остановился. Его реакция на эту простую команду смутила и встревожила его; он почувствовал себя еще более взволнованным, чем в момент прибытия. Он повернулся к Илье и беспомощно пожал плечами — жест, который, как он надеялся, передавал хотя бы часть его беспокойства.       — Что это? — Илья изобразил пожатие плечами в более преувеличенной манере, с явным раздражением на лице. — Что это значит? Холландер, ты занимаешься какой-то ерундой.       — Я не знаю, ладно? Есть... много чего, — сказал Шейн. — В общем, я хочу доставить тебе удовольствие. Я хочу быть хорошим.       Илья приподнял бровь.       — Это была большая тайна? Плохие новости, Холландер. Я уже знаю.       — Нет, придурок, не... — вздохнул Шейн. — я не знаю. Это прозвучало неправильно.       — Так попробуй еще раз, — сказал Илья. — Может быть, на этот раз подбери слова получше. Я дам тебе минуту на размышление.       Шейн не хотел терять минуту на раздумья. Он не был уверен в том, что может сделать, если это затянется надолго. Может он повернётся и убежит, или, что еще хуже, застынет на месте и не сможет произнести больше ни слова. Одна только мысль об этом вызвала в нем бурю противоречивых эмоций. Он был расстроен из-за того, что его поймали, хотя этого еще даже не произошло. Он наказывал себя за то, чего не совершал. Шейн сделал несколько глубоких вдохов и попытался взять себя в руки. Он мог это сделать. Он мог поговорить. Он мог объяснить Илье, что чувствует, не рассказывая ему о своих настоящих чувствах.       Частичное признание потребовало бы осторожности. Он не мог просто выпалить: “Я хочу, чтобы ты подчинил меня в постели”, а также “ Наверное, я влюблен в тебя”. Даже от мысли о том, как он произносит эти слова, его бросало в жар. Он знал, что, должно быть, покраснел до кончиков ушей.       Глубокое дыхание не помогло. Шейн чувствовал, как сходит с ума, взвинченный событиями этого дня и постоянной суетой в мыслях. В некотором смысле, он даже привык к этому, хотя легче от этого никогда не становилось. Жизнь Шейна требовала больших усилий. Хоккей сам по себе был очень энергозатратным занятием. Быть едва ли не лучшим в мире хоккеистом было еще сложнее. Поддерживать здоровье и форму представляло собой еще одну нелегкую задачу. Его график, диета и режим тренировок были четкими, изнурительными, часто дорогостоящими и всегда отнимали много времени.       Что-то из этого было ему неподвластно: дни игр, время тренировок, выступления его товарищей по команде. Его диета, его фигура, его репутация, его мастерство — это то, что он мог держать под контролем, и он прилагал значительные усилия к тому, чтобы никогда его не терять. Иногда он переигрывал, тренируясь до изнеможения или отказывая себе даже в малейших поблажках. Но это срабатывало: он был практически лучшим. Пока он был осторожен, все могло быть именно так, как он хотел, все время.       То, что было у него с Ильей, чувствовалось по-другому. Это невозможно было контролировать. Илья не поддавался контролю. Вообще. Технически, это даже не предполагалось. В общем, Шейн был возмущен ситуацией, в которой оказался. Вот он, Шейн Холландер, известный тем, что всегда был спокойным, хладнокровным, собранным и умеющим держать себя в руках, потеет, как подросток, стоя в гостиной Ильи Розанова. Его руки дрожали. Он ругал себя за трусость. Он сталкивался с проблемами и посерьезнее. Шейн был на пике своей карьеры, и это вполне могло стать вершиной его карьеры. Это не имело никакого значения. Все должно было закончиться в считанные секунды.       Шейн опустил взгляд.        — Ты действительно собираешься заставить меня просить?       — Да, — сказал Илья. — Ты просишь, и возможно, ты получаешь. Так что, попроси.       — Хорошо, — сказал Шейн. — Я хочу, чтобы ты трахнул меня.       Илья начал смеяться.       — Не надо, это, блядь, не шутка, ладно? — огрызнулся Шейн. — Заткнись. Я хочу, чтобы все было по-другому. Или нет — так же, но больше. Я хочу, чтобы ты просто заставил меня, блядь, принять это. Дерьмо. Я не знаю, как попросить тебя об этом.       — Нет, нет, для начала — хорошо, — сказал Илья. — Вернись к той части, где я, блядь, заставлю тебя принять это. Это звучит хорошо. Расскажи мне больше.       — Ты мудак. Черт, — Шейн провел рукой по волосам. Он не мог смотреть на Илью. У него были нужные слова, но он понятия не имел, как связать их воедино. — Я ненавижу себя за то, что я такой, я не хочу этого делать, это не для меня. Я знаю, как держать себя в руках. Блядь. Я не знаю, что со мной не так. Иногда мне кажется, что я слишком сильно стараюсь. И есть вещи, которые я могу поручить другим. И иногда это нормально. Я плачу кому-то за то, чтобы он говорил мне, что надеть. Я заплатил кому-то еще, чтобы они обустроили мой дом. Кто-то говорит мне, что есть и как часто заниматься спортом, а кто-то другой, на какие сделки соглашаться. И тут я начинаю бояться, что теряю самообладание, и думаю: зачем мне нужна целая команда людей, которые будут указывать мне, что делать? Я могу постоять за себя. Я взрослый мужчина. Я должен знать, что делать. Я не должен нуждаться — я должен знать. Я могу позаботиться об этом сам. Я могу справиться с этим. Я могу. Блядь.       Илья молчал.       — Вот и все, я думаю, — сказал Шейн. — Да, это все. Скажи, если ещё что-то из этого кажется тебе непонятным.       Илья задумался на мгновение, а затем сказал:       — Хорошо. Теперь моя очередь? У меня есть вопрос.       — Господи Иисусе, — сказал Шейн. Это был не тот ответ, которого он ожидал. Слезы разочарования наворачивались на глаза, грозя пролиться. Он прижал большие пальцы к глазам, чтобы не расплакаться. — Не морочь мне голову. Я не вынесу еще больше дерьма прямо сейчас.       — Никакого больше дерьма, — сказал Илья. — Серьезный вопрос. Когда я говорю тебе, что делать?... У тебя от этого встает, да?       — О, серьезно, отвали, — усмехнулся Шейн. — Я обнажил перед тобой свою душу, а ты думаешь только о своем члене? Срань господня, Розанов.       — Холландер, — сказал Илья. — Заткнись. Послушай. Если бы я прямо сейчас сказал тебе встать на колени и открыть рот, чтобы я мог засунуть в него свой член, ты бы это сделал. И у тебя бы встал.       Живот Шейна скрутило в узел от прожигающего стыда. В его голосе послышались оборонительные нотки, и он потребовал:       — Может быть, и встал бы. И что, блядь, с того?       — Так... кому тогда какое, блядь, дело? — спросил Илья. — Кто просит объяснений?       — Я не знаю, — Шейн на мгновение прижал ладони к глазам. — Никто, Наверное. Может быть, я просто хочу понять, почему я так себя чувствую.       — Хорошо, — сказал Илья. — У меня есть план. Как вы говорите по-английски, когда что-то является правдой, но только предположительно? Когда это нужно проверить.       — Гипотеза, — сказал Шейн.       — Да, это, — сказал Илья. — Мы проведем проверку. Раздевайся.       Эта команда всегда отдавалась резко, вне зависимости от настроя. Шейн привык ее исполнять. Почти автоматически он снял толстовку и сложил ее. Его руки все еще сильно дрожали, из-за чего это удалось не так быстро и аккуратно, как обычно. Он положил брюки поверх уже сложенной толстовки и нахмурился. Что-то в расположении его маленькой стопки обеспокоило его. Со все еще пылающим лицом, он поднял их и снова сложил. Илья молча сидел и наблюдал за ним. Когда Шейн снял и аккуратно сложил все, кроме носков, он повернулся к нему лицом.       — Полегчало? — спросил Илья.       — Немного, — пробормотал Шейн.       — Хорошо. — Илья помахал ему рукой. — Иди сюда.       Шейн подошел. Он протянул руку к раскрытой ладони Ильи и позволил усадить себя к нему на колени, расставив ноги на бедрах Ильи. Он ждал, опустив голову. У Ильи были темные волосы внизу живота, что-то вроде отчетливой дорожки, которая притягивала внимание туда. Шейн перевел взгляд с крестика Ильи на завязки его спортивных штанов. Он пожалел, что вообще что-то сказал. Если бы он просто опустился на колени перед диваном и стянул с Ильи его спортивки, они могли бы сразу перейти к делу.       Илья слегка сжал запястье Шейна. В этом не было ни властности, ни твердости — если бы Шейн захотел стряхнуть его руку, он бы смог это сделать. Илья поднес руку Шейна к своим губам и поцеловал костяшки пальцев.       — Это расстраивает тебя, — сказал Илья. — Почему?       — Хотел бы я знать, — сказал Шейн. — Ненавижу чувствовать, что я не хочу того, чего должен хотеть.       — Должен? — повторил Илья, приподняв брови. — Кто устанавливает эти правила насчет желаний? Ты все это выдумываешь. Я не знаю таких правил.       — Нет, — сказал Шейн. — Дело не только во мне, дело...       — Вот, что я думаю, — перебил его Илья. — По-моему, ты всегда сдерживаешься, как будто за тобой кто-то наблюдает. Здесь никто не смотрит. Здесь только я. Если ты хочешь этого, то я тоже. Если тебе нравится, то и мне нравится.       Шейн сосредоточил все свое внимание на лице Ильи, пытаясь найти хоть какие-то признаки отвращения или раздражения. Он не нашел ни одного. Откровенность Ильи трудно было выдержать и в обычной беседе — сейчас же она была почти невыносимой. Шейн снова отвел взгляд, не в силах больше ни секунды выдержать зрительный контакт. Он смутился, слишком болезненно осознавая, насколько уязвимым он себя выставил.       — Обещаешь? — спросил Шейн.       — Обещаю, — сказал Илья. — Теперь лучше?       Он не был готов к следующему вопросу. Шейн думал, что он уже сделал самое трудное, признавшись в этом. Это не было большим секретом. Он жаждал этого, и он знал, что Илья это видит. Он полагал, что, вероятно, все это видели. Все знали, что он был опустошен, измучен болью и отчаянием, и его было так легко подавить, что он не знал, что с этим делать. Он предпочел бы, чтобы Илья доказал, что может читать его мысли, и избавил его от лишних хлопот. Эта фантазия была мимолетной, проблеск надежды появился у него лишь на долю секунды. Он всем телом подался вперед, еще сильнее прижавшись к теплу, исходившему от тела Ильи. То, чего он хотел, было невозможным. То, чего он жаждал, было крайностью и, вероятно, поражающей, и ему было мучительно думать о том, чтобы сказать все это вслух.       — Холландер, — пробормотал Илья. — Я начинаю думать, что тебе нравится заставлять меня ждать.       У Шейна все сжалось внутри. Сделав быстрый, успокаивающий вдох, он поднял голову. Он ничего не мог объяснить; он мог только констатировать то, что, как он знал, было фактом, и надеяться, что Илья поймет.       Он прикрыл глаза, так что их взгляды едва встретились, и сказал приглушенным голосом:       — Я мог бы быть таким хорошим для тебя, Илья.       Илья издал тихий звук, размышляя о чём-то про себя. Шейн поднял на него глаза. Было трудно сосредоточиться на чем-то одном на лице Ильи: его яркие глаза горели, а лоб был нахмурен, как будто он глубоко задумался. Он потянулся, чтобы взять лицо Шейна в свои ладони, удерживая его неподвижно и не отрывая от него взгляда. Его хватка усилилась и стала совсем не нежной. У Шейна перехватило дыхание.       — Да, — сказал Илья. — Я знаю.       Этого незначительного признания было достаточно, чтобы немного рассеять его тревогу. Шейн был измотан количеством тех усилий, которые ему пришлось приложить, чтобы не отключиться. Это, конечно, было бы проще, но и вероятность оступиться была больше, если бы это случилось. Кроме того, в глубине души он хотел попробовать. Илья, по крайней мере, заслуживал объяснений. В тишине тот начал водить свободной ладонью по бедру Шейна. Это был успокаивающий жест, достаточно нежный, чтобы заставить его расслабиться и прогнуть спину. Он больше ничего не мог сделать, пока Илья неподвижно держал его, хотя ему очень хотелось полностью прижаться к нему только лишь для того, чтобы скрыть свой румянец в изгибе шеи парня.       — Значит, ты... не против? — спросил Шейн. — Я знаю, что мы уже... но мы никогда не говорили об этом раньше, и я подумал, что, может быть, я просто...—       — Не против? — Илья издал недоверчивый звук. — Холландер. Да это отличная новость. К тому времени, как я закончу, ты не вспомнишь и собственного имени. Вставай, для этого ты нужен мне в постели.       Шейн откинулся назад, чтобы увидеть выражение лица Ильи. Он с удивлением заметил, что тот радостно улыбается, и это было мальчишески радостное выражение, которое Шейн не мог не сравнить со своим собственным. Теперь, когда худшее было позади, он в равной степени испытывал облегчение и возбуждение. Все еще улыбаясь, Илья обхватил руками бедра Шейна и приготовился нести его.       — Подожди, — сказал Шейн.       Он протянул руку и положил ее на обнаженную грудь Ильи. Кожа Ильи была невероятно теплой под его ладонью. Они вместе посмотрели вниз на то место, где соприкасались друг с другом а затем Илья поднял взгляд на лицо Шейна.       — Что теперь? — спросил Илья. — Ты пытаешься свести меня с ума.       — Сначала поцелуй меня, — сказал Шейн. — Вот и все. Пожалуйста. И тогда я больше ни о чем не буду просить.       Он знал, что Илья не откажет ему в этом. Было огромным облегчением наконец-то получить поцелуй. Илья все еще улыбался, когда наклонился, чтобы удовлетворить последнюю просьбу Шейна. Поцелуи казались ему слабостью, секретом, который Шейн должен был тщательно хранить. Никто и представить себе не мог, что одного поцелуя достаточно, чтобы сломить его оборону, сделать податливым и послушным. Ему не потребовалось много времени, чтобы привыкнуть к этому. Он запустил пальцы в кудри Ильи и подался вперед. Его член коснулся обнаженной кожи живота Ильи, когда тот прижал их тела друг к другу. Из него вырвался звук, жалобный и тихий. Илья заглушил его поцелуем, а затем встал и без особых усилий поднял Шейна в воздух.       Когда они добрались до спальни, Илья без церемоний бросил Шейна на кровать. Вместо того, чтобы сразу забраться сверху, как ожидал Шейн, он встал рядом, скрестив руки на груди. Шейн привык быть обнаженным, часто на глазах у других людей. С Ильей все было по-другому. С ним, казалось, любая мелочь была заметна — каждый раз, когда у него дергался мускул на бедре, или закрывались глаза, или на лбу появлялись капельки пота. Илья всегда это замечал. У Шейна пробежала дрожь по спине.       Он принял уверенную, как он надеялся, позу, растянувшись на темном постельном белье, широко расставив ноги и оперевшись на локти. Он вызывающе посмотрел в спокойные глаза Ильи. Озорство отразилось на резких чертах лица парня, когда он пересек комнату и облокотился об стену, встав спиной к окнам. В доме Ильи было много стекла, витрин и огромных угловатых форм — иногда Шейна раздражали все эти острые углы и резкие отражения. Теперь фигура Ильи, казалось, смягчала жесткие линии стекла и стали. Его глаза блуждали по телу Шейна, запоминая каждую деталь, как будто он видел это впервые. Шейн не пытался отвлечься от тяжести его взгляда.       — Повторяй за мной, — сказал Илья, а затем заговорил по-русски. — Да, сэр.       Шейн был ошеломлен. Он знал, что это значит — это были простые слова. Одно из них Илья постоянно повторял — да. Второе слово заставило его задуматься. Фонетически оно было почти идентично своему английскому эквиваленту. Рот Шейна слегка приоткрылся; шок немедленно остановил его инстинктивное желание повиноваться.       — Будет как в прошлый раз? — спросил Шейн. — Когда ты заставил меня умолять, а потом сказал “нет”? Потому что, нахуй это.       — Оу, но тебе понравилось, иначе ты бы не вернулся за этим снова, —сказал Илья. — Может быть, все будет как в прошлый раз. Здесь я босс, помнишь? Если я скажу “умоляй”, ты будешь умолять. Если я скажу “не кончай”, ты не кончишь. Понял?       Шейн неуверенно выдохнул и сказал:       — Да, сэр.       — Хорошо, — сказал Илья. — Тогда иди сюда.       Это была капелька похвалы, самая незначительная, слово, которое Илья произносил десятки раз. В данном контексте оно приобрело новый вес. Шейн медленно поднялся на ноги. Он слишком хорошо осознавал себя и свое тело; он чувствовал жар на своем лице, слышал нежный шелест простыней, когда они скользили по его коже. Он поднял подбородок и шагнул к Илье.       — Остановись, — сказал Илья. Когда он привлек внимание Шейна, он указал на пол. — На колени. Ползи.       Шейн опустился на пол. Он не решался пойти вперед, опираясь на руки. Илья стоял недалеко — ползти было немного. В глубине души он был разочарован этим. Шейн не часто колебался, когда Илья что-то приказывал ему, но он все же думал, что у него будет больше гордости. Он думал, а может, даже надеялся, что ему будет труднее так быстро вжиться в эту роль. Вместо этого, это было больше похоже на щелчок выключателя — как только Илья дал ему разрешение сделать это, он это сделал. Шейн не хотел думать об этом. Никто другой не мог его видеть. Никто больше не должен был знать, что он встал на четвереньки и умолял об этом. Все, о чем ему нужно было беспокоиться, — это делать то, что говорил ему Илья.       Илья не стал повторять. Он терпеливо ждал, пока Шейн подчинится. Шейн решил, что хочет видеть выражение лица Ильи, когда начнет ползти; он хотел понять, действует ли это на Илью так сильно, как он надеялся. Ковер под его руками был плотным. Шейн пополз, медленно, со всей грацией, на которую только был способен. Что-то промелькнуло в глазах Ильи, обжигающее напряжение, которое он быстро обуздал, но это не ускользнуло от внимания Шейна. Воодушевленный тем, что Илье это нравилось, что Илья хотел его, что Илья думал, что он выглядит хорошо, делая это, Шейн сократил расстояние между ними и опустился на колени на расстоянии вытянутой руки от Ильи. Он почувствовал, что снова погружается в туманное состояние блаженства, отделенное от суеты мыслей и беспокойства, вызванного постоянным самокопанием.       — Это было прелестно, — сказал Илья. — Открой рот.       Шейн подчинился. Его язык замер на нижней губе в некотором ожидании. Илья не заставил себя долго ждать — он протянул руку и провел средним и указательным пальцами по губам Шейна. Слюна почти сразу же скатилась с кончика его языка и струйкой стекла по запястью Ильи. Шейн был ошеломлен тяжестью взгляда Ильи; ему пришлось напомнить себе, что нужно дышать и не отводить глаза. Илья позволил моменту затянуться. Он не стал протягивать руку дальше и не приказал Шейну закрыть рот. Наконец, с хищной настойчивостью, от которой у Шейна свело живот, Илья наклонился вперед. Он подцепил пальцами нижние зубы Шейна и притянул его ближе, приподнимая голову.       — Не глотай, — сказал Илья.       Шейн нахмурился в замешательстве, но ему не пришлось долго размышлять о значении этого приказа. Илья слегка присел, провел пальцами другой руки по щеке Шейна и сплюнул ему в рот. Поначалу Шейн был так удивлен, что у него даже не возникло желания сглотнуть; он ждал, уже слегка дрожа, что будет дальше. На этот раз Илья заставил его томиться до тех пор, пока дыхание Шейна не стало прерывистым и глубоким. Он не был уверен, сколько еще сможет сдерживаться.       — Молодец, — тепло сказал Илья. — А теперь глотай.       Илья отпустил лицо Шейна, чтобы тот мог закрыть рот и сглотнуть. Он все еще чувствовал, как немного задыхается, делая это. Он напрасно волновался, ему было легко подчиняться указам Илья. Он уже знал, что это то, что он может сделать. Хотя он и не ожидал, что это так сильно его заведет, он не видел смысла отказывать себе в удовольствии полного подчинения.       — Очень хорошо, — сказал Илья.       Шейн вздрогнул.       — Да?       — Да. Идеально, — Илья провел пальцами по волосам Шейна, убирая их со лба. — Однажды я буду держать тебя вот так, заставлю тебя держать мой член, пока я не буду готов трахнуть тебя. Тебе бы этого хотелось, а? Ответь мне.       — Да, — сказал Шейн. — Да, да. Да, сэр.       Илья одобрительно хмыкнул. Движение его руки в волосах Шейна прекратилось, и ладонь тяжело легла ему на макушку. Невозможно было понять, о чем он думает, или что он будет делать дальше. Шейн знал только, что ему это доставляет удовольствие — отчетливые очертания твердого члена Ильи в его серых спортивных штанах подразнивали, их невозможно было игнорировать. Когда Илья заметил, что он смотрит на него, он потянулся свободной рукой вниз, чтобы погладить себя через ткань спортивных штанов. Губы Шейна инстинктивно приоткрылись, без всяких колебаний.       — Хочешь? — спросил Илья.       — Да, сэр, — сказал Шейн. — Я хочу.       Все еще держа Шейна за волосы, Илья потянул его вперед. Открытый рот Шейна уперся в ткань. Хватка Ильи усилилась, когда он начал двигать его головой из стороны в сторону в ленивом ритме. По шву брюк Ильи растеклась темная струйка слюны. Его тело было горячим, и он был твердым; Шейн задумался, сможет ли он вытащить член Ильи из штанов одними зубами. Он начал обдумывать, как это сделать: сесть на колени, чтобы развязать шнурок, спустить толстую резинку нижнего белья вниз ровно настолько, чтобы обеспечить себе доступ.       — Что? — спросил Илья.       Шейн поднял глаза на Илью.       — Я хочу отсосать тебе, — сказал он. — Пожалуйста.       Илья обхватил макушку Шейна рукой и прижал его к себе. Шейн закрыл глаза и глубоко вздохнул.       — Не сейчас, — сказал Илья. Он снова нежно потянул Шейна за волосы, выводя его из оцепенения. — Возможно, позже. Если ты будешь хорошо себя вести. Иди и ляг на кровать, на спину.       Шейн присел на корточки. Небольшая боль в коленях, вызванная тем, что он стоял на них на деревянном полу, в основном удерживала его в сознании, но он чувствовал, что начинает дрейфовать. Он не хотел двигаться; он хотел остаться рядом с Ильёй. Его нерешительность была одарена выжидательно поднятой бровью.       — Что? — спросил Илья. — Иди.       Слегка кивнув, Шейн медленно повернулся через плечо и опустил руки на пол. Казалось, что на обратном пути ему предстоит справиться с ещё большими трудностями, так как его член тяжело свисал между бедер. Простыни были прохладными, почти шокирующими по сравнению с жаром его разгоряченной кожи. Шейн лег посередине кровати на спину и повернул голову, чтобы посмотреть на Илью. К его огромному разочарованию, Илья не снял штаны, прежде чем забраться на кровать и устроиться между раздвинутых бедер Шейна.       Он прижал их тела друг к другу, обхватив Шейна руками и ногами, крепко пригвождая его к матрасу. Он протянул одну руку и переплел их пальцы. Другой рукой он пошарил по кровати, чтобы достать смазку из-под одной из подушек. Кончики их носов соприкоснулись, когда он отстранился. Шейн цеплялся за губы Ильи, насколько это было возможно при его ограниченности движений. Он боролся с желанием извиниться за свою нетерпеливость, но проблеск неуверенности исчез в тот момент, когда Илья ответил на его молчаливое предложение поцелуем.       Звук открывающегося колпачка смазки был навязчиво громким в повисшей тишине. Пульс Шейна участился. Он крепче сжал руку Ильи и с жаром ответил на поцелуй; одна только мысль о прикосновениях заставляла его воображение работать с удвоенной силой. Он тяжело дышал, уже предвкушая, как Илья прикоснется к нему, погрузится в него, перевернет его и уткнется лицом в простыни. Шейн вжался поясницей в кровать и раздвинул ноги пошире, чтобы Илья мог расположиться между ними всем телом.       — Вот так, — сказал Илья. — Сделай это.       Шейн заставил себя сосредоточиться на том, о чем его просили. В правой руке Илья держал открытый бутылёк со смазкой, а левая все еще была крепко сжата в правой руке Шейна. Они так же целовались, разделенные ровно настолько, чтобы Илья мог произнести эти слова. Серебристая струйка слюны прилипла к нижней губе Шейна. Он протянул руку и взял смазку. Илья повернул три пальца вверх и подождал.       — Сколько? — просил Шейн.       — Зависит от того, — ответил Илья, — насколько мокрым ты хочешь быть?       Пунцовый румянец залил щеки Шейна. Он выдавил, как он надеялся, достаточное количество смазки, а затем захлопнул крышку. Бутыль выпала у него из рук, когда Илья наклонился, чтобы снова поцеловать его. Они еще не дошли до безумства — как бы Шейну это ни нравилось, он был счастлив оставаться здесь, когда его целовали, кожа к коже, когда Илья прижимался к нему всем весом. Он протянул руку и запустил ее в волосы Ильи, сжав в кулаке выбившуюся прядь локонов. Крестик Ильи свободно болтался между их телами и время от времени касался подбородка и нижней губы Шейна, что ощущалось особенно остро в этот момент.       У них не было привычки задерживаться, но, когда они могли позволить себе роскошь провести вместе больше нескольких часов, Илья обращался с Шейном наподобие эксперимента. Он обладал целеустремленностью, которая предполагала, что он отследит каждую реакцию для последующих опытов. Это заставило Шейна вздрогнуть, у него на глаза навернулись слезы, он прижался спиной к кровати и лепетал “пожалуйста, блядь, пожалуйста”. Поначалу все это было ново и волнующе для Шейна — все его реакции были усилены тем фактом, что он еще никогда не испытывал ничего даже близкого к тому, что Илья мог заставить его чувствовать.       Илья был так хорош в сексе, что Шейну было не по себе. У него не было прежней уверенности в себе или мастерства; он был очень далек от того, что испытывал, когда в первый раз опустился на колени и поддался порыву доставить удовольствие Илье. Несмотря на то, что Илья никогда не упрекал Шейна в недостатке изящества, в глубине души он чувствовал потребность совершенствоваться. Ему нравилось быть хорошим во всем. Ему нравилось работать над чем-то настолько усердно, насколько это было возможно, часто до изнеможения, пока он не становился хорош в этом или, по крайней мере, лучше, но он всегда надеялся стать совершенным.       Теперь у них было время, и Илья это знал. Он не сразу дал Шейну то, чего тот хотел. Вместо этого он провел двумя скользкими пальцами по его дырочке, вверх-вниз, но ни разу не надавив достаточно для того, чтобы доставить ему хоть какое-то удовлетворение. Он был мучительно близок к тому месту, где Шейну так хотелось его прикосновения. Расстроенный, он захныкал в губы Ильи. Он подумал, не рано ли начать умолять. В конце концов, он был всего лишь человеком и мог выдержать только определенную степень недостатка прикосновений, прежде чем это перерастало в отчаяние.       Не то чтобы Шейн не понимал искусства воздержания. Он практиковал его каждый день, почти во всем. То, как это делал Илья, было по-другому. То, как он использовал это против Шейна, было мучительно. Каждый раз, когда он прикасался к Шейну, он находил новый способ довести его до края, умелой рукой удерживая на грани падения. Он получал удовольствие, подводя Шейна опасно близко к тому, что могло стать своего рода переломным моментом. Предвкушение сводило с ума. Илья не целовал его, не трогал пальцами и ни о чем не просил. Шейн не был уверен, что с этим делать. Илья любил делать это быстро, и он любил делать это медленно; Шейн не всегда предпочитал быстро, но это то, к чему он привык.       Илья как будто каким-то образом почувствовал, что мысли Шейна начали блуждать. Он отодвинулся, высвободив свою руку из руки Шейна, наклонился над кроватью, пока не оказался достаточно близко, чтобы прижаться виском к внутренней стороне его бедра. Илья затаил дыхание, когда наклонился и провел языком по нижней части его члена. Эффект был мгновенным — голова Шейна мгновенно прояснилась. Влажный жар рта Ильи был ошеломляющим, одновременно и близким, и непристойным. Шейну потребовалось немало усилий, чтобы удержать бедра на месте, не поддаться этому ощущению и не заерзать от этого. Илья щелкнул резинкой носка Шейна по внутренней стороне лодыжки, чтобы привлечь его внимание.       Шейн посмотрел на него сверху вниз. В тот момент, когда их взгляды встретились, Илья погрузил кончик среднего пальца внутрь.       — Ах, бл... — плечи Шейна приподнялись над кроватью, когда он втянул живот, надавливая на него. — Блядь, Розанов.       Озорство блеснуло в глазах Ильи, когда он ухмыльнулся, самоуверенный и довольный его реакцией. Шейну было все равно. Он был так благодарен Илье за то, что тот перестал его дразнить, что забыл о смущении от того, что всего один палец заставил его начать извиваться и вспотеть. Он удивлялся самому себе каждый раз, когда они делали это; он забывал, как сильно ему это нравилось, пока Илья не принимался за работу и не заставлял его отчаянно желать большего. Первоначальное удивление быстро прошло, и вскоре Шейн заерзал на простынях, пытаясь прижаться ближе к руке Ильи.       Шейн изо всех сил старался не шевелиться и принимать то, что ему дают, но он хотел, чтобы его трахнули — он хотел этого с тех пор, как проснулся тем утром, с тех пор, как приземлился в аэропорту, с тех пор, как звонил в дверь Ильи. С того момента прошла целая вечность, и Шейну казалось, что он стал ничуть не ближе к тому, чтобы ощутить Илью внутри себя, чем был в такси по дороге сюда. Смазки было много, а отсутствие трения мешало получить настоящее удовлетворение. Илья был странно тих, полностью сосредоточенный на том, чтобы наблюдать за тем, как усиливается отчаяние Шейна.       Когда он, наконец, почувствовал прикосновение второго пальца, Шейн застонал. Он сжал простыни в кулаке и приоткрыл рот, чтобы выпустить неконтролируемый стон.       — Боже, — сказал он. — Блядь, спасибо, Илья. О, Боже.       Что-то изменилось в лице Ильи — новая решимость, вызванная восторженной благодарностью Шейна. Каждое нервное окончание в его теле отреагировало на то, что еще ожидало впереди. Не говоря ни слова, Илья оперся свободной рукой на кровать рядом с бедром Шейна и перенес свой вес так, чтобы больше не лежать низко на кровати, положив голову между ног Шейна, а вместо этого навис над ним. Он отбрасывал темную тень на темные простыни, подсвеченный белым зимним солнечным светом, который все еще лился в окна. Шейн чувствовал, как от его тела исходит жар; он чувствовал запах своего пота.       — Держи себя за ноги, — сказал Илья.       Шейн обхватил руками бедра сзади и приподнялся, подтянув колени как можно ближе к плечам, пока Илья прижимался к нему всем телом. Он почувствовал, как переместился вес одновременно со сменой положения: пальцы Ильи внезапно проникли глубоко, настолько глубоко, что Шейн почувствовал, как костяшки его пальцев дразняще коснулись края его члена. На глаза навернулись слезы. Он задавался вопросом, достаточно ли он старался, был ли Илья терпелив, и был ли Шейн хорош, мог бы Илья протолкнуть костяшки своих пальцев внутрь, может быть, даже всю его руку до выступающей кости запястья. Ему, вероятно, понравилось бы это; он определенно чувствовал бы это в течение нескольких дней. Что-то горячее запульсировало внизу его живота — возбуждение, или стыд, или что-то новое, что он еще не мог определить.       Новый вес за рукой Ильи был не столько обещанием, сколько предупреждением — сначала он начал медленно, поворачивая запястье, чтобы создать трение, и каждый раз вдавливаясь в тело Шейна настолько глубоко, насколько только мог. Ноги Шейна дрожали, а ладони вспотели. Из-за дрожи в бедрах было почти невозможно держать себя в руках. Он вытянул одну ногу и обхватил ею талию Ильи, упершись пяткой в поясницу. Слишком много всего происходило, чтобы он мог по-настоящему сосредоточиться. Если бы он обратил внимание на себя, то заметил бы, как он отвечает на каждое движение руки Ильи сдавленным стоном; если бы он обратил внимание на Илью, то заметил бы пот, выступивший на его ключицах, и бесстыдно голодное выражение его лица; если бы он обратил внимание на все остальное, то заметил бы только поражающий звук, с которым Илья трахает его.       Бицепсы Ильи напряглись, когда он ускорился. Он легко удерживал вес ноги Шейна, но начал задыхаться, дыша неглубоко и тяжело. Пот стекал с его лба на нижнюю часть живота Шейна. Внутри него вспыхнуло мимолетное чувство гордости — это он сделал, он заставил Илью выглядеть вот так. Он сделал все, о чем Илья его просил, и теперь Илья стонал, потел и был возбужден. Шейн посмотрел вниз, туда, где рука Ильи исчезала у него между ног, а затем поднял на него глаза.       Невероятно, но выражение лица Ильи стало еще более напряженным с тех пор, как Шейн в последний раз действительно смотрел на него. Он отстранился и провел кончиком безымянного пальца по краю дырочки Шейна. Эффект был мгновенным. Шейн ничего не мог с собой поделать — он вскрикнул, громко и хрипло. На самом деле это было не слово, а скорее визг, и он сразу пожалел, что не сказал “пожалуйста”. Он был близок — он чувствовал это по напряженности своего живота, когда сжимал руку Ильи. Он хотел третий палец; он хотел кончить на члене Ильи. Солнце начало клониться к закату, и в огромном зеркале, висевшем над комодом напротив кровати, отразился какой-то отблеск. Шейн мельком увидел в зеркале свое красное, потное лицо и тут же отвернулся; даже несмотря на то, что солнце било в глаза, он ясно видел, как на его лице отразилось блаженство. Илья мучительно медленно повернул запястье и потянулся за смазкой.       — Пожалуйста, — выдохнул Шейн. — Пожалуйста, пожалуйста, Илья.       — Пожалуйста... что? — спросил Илья. — Ты чего-то хочешь?       — Я сейчас кончу, — сказал Шейн. — Я сейчас... пожалуйста, позволь мне.       — Нет, — сказал Илья. — Я еще не закончил.       Шейн спрятал лицо в сгибе руки. Ему было трудно отвлечься от мысли кончить, когда его тело уже решило исход. Возможно, ему показалось, что Илья слегка изменил ритм и угол наклона, что было небольшой снисходительностью, но в сочетании с невероятной склонностью Шейна к самоконтролю этого было достаточно, чтобы не приблизиться слишком близко к краю. Это было бы пыткой — быть на грани, так близко к тому, чтобы перейти ее, когда он знал, что Илья не прикоснется к его члену и не даст ему кончить. Опасность миновала, но накал не уменьшился. Он хотел этого так сильно, что, казалось, вот-вот развалится на части от усилия обуздать это желание. Он открыл глаза и сморгнул с них пелену.       — Умница, — пробормотал Илья. — Я знал, что ты справишься.       В одно мгновение Илья свел на нет все усилия Шейна. Он подавился очередным восторженным криком и крепко зажмурил глаза. В отчаянной попытке успокоиться, он потянулся и нащупал руку Ильи, лежавшую поверх постельного белья — не было времени переплести их пальцы. Вместо этого он крепко сжал запястье Ильи и повис на нем. Другой рукой Шейн крепко сжимал в кулаке простыни. Он напомнил себе, что нужно дышать. Когда он почувствовал, что достаточно собрался с духом, чтобы связать слова воедино, он открыл рот.       — Еще раз, — взмолился он. — Cкажи это еще раз.       Илья что-то тихо пробормотал по-русски, нежно и в то же время неразборчиво. Этого было недостаточно, это было не то, что Шейн хотел услышать.       — Пожалуйста, — Шейн почувствовал, как у него на глазах выступили слезы, грозя пролиться снова. — Илья, пожалуйста.       Илья не стал повторяться. Он наклонился и, тяжело дыша, поцеловал Шейна в лоб, а затем в губы, томные и влажные. Это был отвлекающий маневр, и он сработал. На мгновение он забыл о том, что ему нужно еще что-то просить, а потом понял, что действительно плачет.       Шейн редко позволял себе плакать. Это было странное ощущение. Каждый раз, когда он чувствовал, что на глаза наворачиваются слезы, он останавливал их, то замыкаясь в себе, то стискивая зубы, то вырывая свой разум из настоящего с достаточной силой, чтобы остановить плач. На этот раз он не заметил, а может, и заметил, но был слишком поглощен всем остальным, чтобы сосредоточиться на том, чтобы приостановить это. Теперь было уже слишком поздно оставлять эмоции на потом. Все это всколыхнулось в нем с такой силой, что он заплакал — настоящими, искренними, горячими слезами, которые застилали ему глаза и обжигали кожу, когда катились по лицу.       — О, это восхитительно, Шейн, — пробормотал Илья. — Посмотри на себя. Ты так хорош для меня, да? Хм?       Ему было почти больно слышать, как Илья говорит это; теплое одобрение в его голосе опьяняло. Шейн гортанно всхлипнул. Илья приблизил губы к уху Шейна и начал что-то шептать ему, его речь была такой же быстрой, как его запястье. Часть слов была на английском, но все это звучало как похвала. Илья взял зубами мочку уха Шейна и нежно потянул. Он остановил свою руку, всего на мгновение, чтобы перестать дразнить его средним пальцем и вместо этого провести им по телу Шейна.       — О, черт, — воскликнул Шейн. — Илья. Блядь, я собираюсь...       Он почувствовал, как напрягся каждый мускул его тела, когда он достиг точки невозврата. Шум застилал ему зрение. Он слышал, как Илья говорил с ним, выжимая из него все, что можно, в то время как Шейн сжимал его запястье так сильно, что оно болело. Он разваливался на части, а Илья даже не прикоснулся к нему. В последний раз это случилось, когда они впервые трахались; воспоминания Шейна об этом событии были нечеткими, но он помнил, как Илья дразнил его после этого. Сейчас все было по-другому — Шейн полностью осознавал себя. Он наслаждался блаженством так долго, как только мог; его грудь вздымалась, когда он пытался дышать. Кровь стучала в висках. Когда все закончилось, кожа на его лице была стянута от высохших слез. Он открыл глаза.       В какой-то момент Илья отступил и встал на колени между ног Шейна. Вероятно, чтобы полюбоваться работой своих рук. Он не выглядел разочарованным; напротив, он был несколько напуган. Это было похоже на то, когда они впервые прикоснулись друг к другу, когда Шейн был так удивлен прикосновением губ Ильи, что почти сразу же кончил. Это было похоже на первый раз, когда они по-настоящему трахались, когда Илья прижался к нему сзади и продолжал двигаться в таком темпе, что Шейн кончил, даже не осознавая этого, сжимая подушку так сильно, что костяшки его пальцев болели еще несколько часов после этого. Шейн вытер глаза. Он подождал, пока Илья что-нибудь скажет.       — Ух ты, — сказал Илья. Он провел двумя пальцами по беспорядку внизу живота Шейна, а затем лениво облизал их. — Это уже второй раз? Либо ты очень послушный, либо я очень хорош. Что это, по-твоему?       Если бы Шейн был в здравом уме, он бы ответил на это резко. Вероятно, что-нибудь язвительное и многословное, вроде “Отвали” или “иди на хуй сам”. Он не сказал ни того, ни другого — ему не хотелось показывать зубы. Он хотел быть ближе к телу Ильи.       Он сказал:       — Пожалуйста, скажи, что все еще собираешься трахнуть меня.       — Да, планировал, — сказал Илья. — Ты думаешь, я бы стал прилагать столько усилий, чтобы подготовить тебя, а потом не трахнуть?       Шейн кивнул и приглашающе раздвинул бедра. Илья потянулся к нему. Он перевернул Шейна с головокружительной легкостью, с рычанием бросив его лицом вниз. Внезапное давление на чувствительный член Шейна заставило его издать влажный хрип, уткнувшись в простыни. Иногда он забывал, что Илья способен на такую грубую силу. Иногда он забывал, как это было приятно.       — Выше, — сказал Илья. Он легонько похлопал Шейна ладонью по бедру. — Дай мне взглянуть.       Каким-то образом Шейн подобрал ноги под себя и поднялся на колени. Он опустил плечи, позволяя ключицам удерживать его вес на кровати. Его лицо горело — он прятал его под простынями, когда потянулся одной рукой назад, чтобы раскрыть себя. Илья издал низкий и голодный звук. Костяшки его пальцев нежно коснулись изгиба бедра Шейна, а затем он приподнялся и наклонился, прижимая их бедра друг к другу. Шейн не смог подавить радостный возглас, вырвавшийся у него, когда он почувствовал, как широкая грудь Ильи прижалась к его лопаткам. Наконец-то его трахнут; наконец-то Илья закончил играть в игры и собирался дать Шейну то, чего он хотел.       Прошло еще мгновение. Илья не потянулся за смазкой, не направил в него свой член и не провел скользким кончиком пальца по дырочке Шейна. Вместо этого он перенес свой вес на его бедра и протянул руку, чтобы открыть ящик прикроватного столика. Шейн поднял голову. Он знал, что ищет Илья. Он не хотел, чтобы Илья это нашел.       — Не надо, — сказал он.       Илья остановился. Он уже держал презерватив между указательным и средним пальцем, как сигарету. Выражение его лица было нечитаемым — если бы Шейну пришлось рискнуть и предположить, он бы назвал это удивлением. Илья не убрал презервативы обратно в ящик.       — Пожалуйста, не надо, — сказал Шейн. — Я хочу почувствовать это. Я хочу почувствовать тебя.       — Хорошо, — сказал Илья, явно удивленный. — Черт. Хорошо.       Он бросил презервативы в ящик и задвинул его. Через несколько секунд между ног Шейна потекло много холодной смазки, от чего у него перехватило дыхание. Он прижался к кровати. К головке члена Ильи всегда было труднее всего привыкнуть; это всегда напоминало Шейну о том, сколько времени прошло с последнего раза, и его телу нужно было вспомнить, как принимать его полностью. Он тяжело дышал на простынях, пытаясь привыкнуть к обжигающе горячему давлению обнаженного члена Ильи внутри себя.       — Дай мне свои руки, — сказал Илья.       Шейн перенес свой вес вперед и опустил руки на кровать параллельно туловищу. Илья наклонился и по очереди заложил их Шейну на поясницу. Он скрестил их в запястьях, а затем взял в одну руку, удерживая на месте. Шейн почти инстинктивно напряг бицепсы, проверяя силу хватки Ильи. Он не хотел, чтобы его отпустили, он хотел знать, насколько крепко его держат. Опираясь на руки Шейна, Илья перенес свой вес вперед, сильнее вдавливая его в постель, прежде чем снова жестко насадить на свой член. Он продолжал в том же духе, не коротко и быстро, а протяжно, глубоко и в полную силу. Шейн был благодарен за то, что едва мог дышать; если бы он мог, то закричал бы так, что разорвал себе горло. Он все еще чувствовал, как его собственный голос, слегка сдавленный, отдается в груди, когда он, задыхаясь, умолял.       — Блядь, Холландер, — сказал Илья. — Ты в порядке?       — Да, блядь, мне это нравится, — сказал Шейн. — Илья, блядь, пожалуйста.       Илья что-то проворчал в ответ на это, а затем сказал:       — Посмотри на себя.       Шейн медленно потерся лицом об простыни, поворачиваясь, чтобы посмотреть через плечо. Настенное зеркало было действительно огромным, стеклянная пластина размером почти с французскую дверь. Оно было достаточно большим, чтобы полностью охватить ту форму, в которую смешались их тела. Какое-то мгновение Шейн лежал и завороженно наблюдал, как раскачивается крестик Ильи, как напрягаются мышцы его собственных бедер каждый раз, когда тело Ильи соприкасалось с его.       Когда Шейн оказался там, где хотел Илья, он позаботился о том, чтобы тот оставался на этом месте, удерживая его твердой и безжалостной рукой за заднюю часть шеи. Маленькая, но вполне осознанная часть Шейна надеялась, что там останется синяк — мысль о том, что Илья оставит след, заставила его грудь сжаться, заставив издать сдавленный звук. Шейн не мог пошевелиться, не хотел двигаться, он мог только лежать и упиваться этим чувством, наблюдать и молить о большем. Острие сверхчувствительности медленно скользнуло вниз по его позвоночнику; он почувствовал, как оно так же быстро исчезло, сменившись еще одним невероятным порывом желания. Когда он снова заплакал, это было уже отчаянием — кончить во второй раз было бы сложнее, если это вообще было возможно. Его тело сопротивлялось так же сильно, как и хотело этого.       — Такой хороший, малыш, — пробормотал Илья, слегка задыхаясь. — Очень хорош, когда ты просто лежишь и принимаешь мой член. Собираешься снова кончить сам? Или тебе нужна моя помощь?       — Я не смогу, — выдохнул Шейн. — Я не смогу, только не снова.       — Я думаю, сможешь, — сказал Илья. — А ты хочешь?       Шейн действительно хотел. Он не был уверен, что Илья мог просто приказать ему сделать это. Но он действительно хотел этого. Он хотел этого достаточно сильно, чтобы попросить.       — Да, сэр, — Шейн яростно сморгнул слезы. — Пожалуйста.       — Я думаю, я бы хотел услышать, как ты умоляешь, — сказал Илья. — Насколько сильно ты этого хочешь?       Шейн зажмурился настолько, что у него перед глазами замелькали звезды. Невероятно, но он снова почувствовал, как это желание подступает, поднимается из какой-то ненасытной глубины его существа.       — О, нет, — сказал Илья. — Открой глаза. Посмотри на меня.       Они тут же встретились взглядами в зеркале. Шейна трясло так сильно, что казалось, он только сошел со льда, его шатало от адреналина и возбуждения. Простыня под его головой была влажной от пота, слез и слюны. Он стиснул зубы, не желая продолжать пачкать простыни; его открытый рот и так всю ночь, то и дело, предавал его.       Илья сказал:       — Давай же. Дай мне это. Умоляй.       Прямой приказ снял напряжение Шейна; он позволил себе наклониться вперед, перенося всю тяжесть своего тела на Илью.       — Пожалуйста, — прерывисто всхлипывал он. — Пожалуйста, Илья, заставь меня кончить. Я хочу, чтобы ты прикоснулся ко мне, пожалуйста.       — Такой хороший мальчик, — сказал Илья. — Это было замечательно. У тебя так хорошо получается.       Ужасная похоть поглотила Шейна. Он хотел, чтобы Илья повторил это еще раз, дюжину раз, столько раз, сколько ему потребуется, чтобы успокоиться и поверить, что он никого не разочарует, и меньше всего Илью. Шейн наблюдал, как отражение парня наклонилось ровно настолько, чтобы поцеловать его в плечо; он наблюдал, как Илья протянул руку и свободной рукой обхватил его член. Он заскулил, протяжно и жалобно, почти предупреждающе.       — Я собираюсь... можно мне... Илья, пожалуйста, я...       — Можно, — сказал Илья. — Ты так мило попросил меня, давай, ты можешь кончить.       В комнате сразу же воцарилась тишина. Перед глазами Шейна образовался туннель, мир сузился до того места, где он мог чувствовать Илью, и ничего больше не осталось. Он содрогнулся, преследуя эту жгучую чувствительность так же жадно, как и экстаз освобождения. Он видел в зеркале, как двигались губы Ильи, но не слышал его. Шейн был потрясен, когда почувствовал, как тот входит в него, горячо, грязно и непристойно. Он не был готов к этому. Его слух был приглушен; он едва мог разобрать голос Ильи за шумом тяжелого дыхания и приглушенных рыданий, которые стали свидетельством момент его оргазма.       — Расслабься, — сказал Илья. — Ты был хорош. Я позабочусь о тебе.       Шейн поддался своему изнеможению и позволил себе распластаться на кровати, все еще прижимая к ней голову и руки. Он слегка приподнял бедра, помогая Илье выйти, насколько это было возможно, прежде чем тот рухнул в изнеможении. Что-то неприятно влажное и теплое начало стекать по внутренней стороне его бедер. Он застонал, когда осознал, что это. Илья кончил в него, и теперь постель была в еще большем беспорядке, чем обычно.       — Эй, ты сам напросился, — поддразнил его Илья. — Давай, вставай, иди сюда.       На самом деле это был не приказ — в голосе Ильи не было командных ноток. Но Шейн все равно хотел подчиниться ему. Когда он попытался пошевелиться, его тело не подчинилось. Он ощущал, как лежит мертвым грузом на простынях. Он понял, что дрожит, почти не в силах сфокусировать взгляд. Мгновение спустя он почувствовал, как Илья обнял его. Он осторожно перевернул его на бок, и их тела оказались на одном уровне.       — Илья, — сказал он. — Что...       — Все в порядке, — успокоил его Илья. — Это просто гормоны. Скоро тебе станет лучше.       Илья принялся рассеянно покрывать поцелуями каждый дюйм обнаженной кожи, до которого мог дотянуться: плечо Шейна, щеку, ключицу, горло, грудную клетку, бицепс, рот. Он успокаивающе провел рукой по широким мышцам бедра Шейна. Это было мягкое прикосновение, на котором легко было сосредоточиться. Прошло несколько минут, и дрожь прекратилась. Веки Шейна отяжелели, как и его конечности — он позволил им сомкнуться, всего на мгновение, а когда открыл глаза, то обнаружил, что был один.       — Илья, — сказал Шейн. — Где Илья?       Пустота в комнате действовала на него тревожно. Шейн почувствовал, что вот-вот расплачется, что показалось ему глупым. Странный, ужасный страх, который поселился в нем, не был рациональным. Ему хотелось протянуть руку и прижаться к теплу тела Ильи, но его нигде не было видно. Простыни были холодными. Спальня, казалось, простиралась на мили, сотни пустынных миль.       — Илья, — сказал Шейн.       — Я здесь, — Илья появился в дверях, его силуэт вырисовывался на фоне яркого света, льющегося из коридора. — Прости. Я не думал, что ты скоро проснешься. Ты хорошо себя чувствуешь?       — Что? — Шейн потер глаза. — Я спал? Как долго?       — Немного, — сказал Илья. — Пару часов. Сейчас только восемь.       Шейн нахмурился. Время суток, на самом деле, не имело значения. Он хотел, чтобы Илья обнял его. Он не хотел просить об этом. Тихий смех с другого конца комнаты заставил его поднять глаза. Илья улыбался.       — Что, блядь, смешного? — спросил Шейн.       — Ты так смотришь, — сказал Илья. — Ты сходишь с ума, когда чего- то хочешь. Давай, попроси. Думаю, ты знаешь, что я отвечу “да”.       — Прости, — сказал Шейн. — Наверное, я просто чувствую, что это неловко. Может быть, дело во мне. Я не знаю, смогу ли я сейчас смотреть тебе в глаза.       — Что? — в голосе Ильи послышалось беспокойство от этого замечания. — Почему нет? Я сделал что-то не так? Это было не то, чего ты хотел?       — Нет! Нет, ничего подобного. Просто, никто никогда не видел меня таким, — сказал Шейн. — Я плакал около часа. Я был…Я умолял тебя. О многом.       — Да, я помню, — сказал Илья. — Это было горячо. И что? Думаешь, теперь я буду смеяться над тобой из-за этого? Назову извращенцем? Выгоню?       — Я не знаю, — сказал Шейн. — Думаю, нет.       — Единственный, кто судит здесь, — это ты, — сказал Илья. — Я охотно и с удовольствием участвую. Кроме того, ты очень красивый, когда плачешь.       — Заткнись, — пробормотал Шейн. — Ты можешь вернуться к тому, чем занимался. Прости. Я пойду приму душ.       — Хорошо, — сказал Илья и вышел из комнаты.       Ноги Шейна подкосились, когда он попытался выпутаться из простыней. Он был странно дезориентирован и слегка спотыкался, направляясь к огромной ванной Ильи. Там было холодно, и Шейна пробрало до костей, пока он ждал, когда вода в душе нагреется. Это был чудовищный стеклянный куб, прозрачный со всех сторон, кроме одной, не дававшей ни тепла, ни уединения. Он нырнул под душ и несколько минут стоял под струями обжигающе горячей воды. Пар поднимался от кафельного пола, как туман от тротуара. Он надеялся, что душ придаст ему сил, но все равно чувствовал себя неуютно в собственном теле, как-то чуждо и непривычно. Каждый дюйм его тела ныл сильнее, чем когда он получал жестокие удары на матчах.       Его глаза защипало. Он прижал ладони к глазам, чтобы остановить жжение. Шейн был уверен, что сейчас снова расплачется. Он также был уверен, что не сможет это остановить. Может быть, в этот раз все будет хорошо. Может быть, шум в душе был достаточно громким, и Илья этого не заметит. Шейн был не из тех людей, которые плачут. Он просто устал. Он просто был потрясен. Несмотря на то, что вода была горячей, он все еще чувствовал слезы на своем лице, когда поддался истерике. Рваное, ужасное рыдание сотрясло его грудную клетку.       Как раз в этот момент дверь ванной открылась. Шейн выругался себе под нос. Похоже, у Ильи было шестое чувство, которое помогало ему застать Шейна в самом уязвимом положении. Он всегда появлялся в неподходящее время, как раз тогда, когда Шейн, скорее всего, потянулся бы за утешением вместо того, чтобы полностью застегнуться и остановить все, что и следовало бы сделать. Дверь ванной закрылась.       — Шейн, — сказал Илья.       — Нет, — ответил Шейн.       — Что случилось? — спросил Илья.       Он плакал слишком сильно, чтобы выгнать Илью или объяснить, что его беспокоило. Когда дверь открылась, в душевую проник холодок. Шейн закрыл лицо руками и прижался спиной к холодной кафельной стене. Он чувствовал себя ужасно беззащитным в стеклянной кабинке, словно выставленный на всеобщее обозрение. Он не знал, почему плачет. Он знал только, что по необъяснимой причине чувствует себя ужасно-одиноким, растерянным и оторванным от реальности. То, как он плакал, было отвратительно, и, что еще хуже, он делал это без всякой реальной причины. Подавление слёз потребовало от Шейна больше физических усилий, чем хотелось бы. У него болела грудь. Он оглядел себя и заметил, что на нем все еще были носки. Он, должно быть, выглядел глупо, возможно, сумасшедшим, и он определенно доставит массу неудобств, если будет настаивать на том, чтобы вести себя так странно в доме Ильи.       — Шейн, — сказал Илья. — Что такое?       — Извини, — это было все, что смог произнести Шейн. — Мне жаль. Не надо — все в порядке. Иногда такое случается.       — Действительно? — мягко спросил Илья. — Ты плакал голым в душе какого-то другого мужчины? Я его знаю?       — Отвали, — сказал Шейн.       — Ты серьезно? — спросил Илья. — Я свалю, если ты действительно этого хочешь.       Шейн не мог ему ответить. Это был невыносимый вопрос. Он не хотел оставаться один и не хотел, чтобы Илья видел, как он плачет. Безжалостно- логическая часть его мозга понимала, что он не может поступить по-другому. Одно желание взяло верх над другим: ему нужно было, чтобы рядом с ним был кто-то, кто не давал бы ему чувствовать себя таким одиноким. Шейн протянул руку, безмолвно прося Илью подойти ближе. И он тут же оказался в объятиях Ильи, лбом к ключицам, прижатый к нему всем телом.       — Прости, — сказал он.       — Прекрати, — сказал Илья. — Это не проблема.       Шейн молча поклялся, что как только он поймет, что, черт возьми, с ним не так, он извинится. Он скажет Илье, что плач, на самом деле, не имеет никакого отношения к тому факту, что он был напуган, практически в ужасе, все это время. Он придумает, как бы невзначай выразить то, что все это не имеет никакого отношения к ужасному одиночеству, которое он испытал, проснувшись в пустой постели, — это было знакомое чувство, которое, как он опасался, со временем может стать постоянным. Оно становилось все больше и больше, заполняя каждый его пустой уголок.       И дело было не только в сексе, хотя он чувствовал, как от смущения у него сводит живот, когда он рассказывал о произошедших событиях. Ему так это нравилось, что он боялся, что ничего уже не будет недостаточно. Илья нравился ему так сильно, что он знал: никто другой уже не будет так же хорош. Другое слово, то, о котором Шейн не позволял себе думать, крутилось где-то в глубине его сознания. Он отбросил его прочь, с такой силой, что у него вырвался гортанный всхлип.       Даже в своем истерическом состоянии он понимал, что ничего не может сказать по этому поводу. Вместо этого он обнял Илью за шею и плакал до тех пор, пока вода не стала холодной, а голова ватной. Ему стало лучше. Он чувствовал себя измученным. Илья выключил душ. На перекладине в дальнем конце душевой кабины висели два полотенца; он снял оба и протянул одно из них Шейну. На Илье все еще были боксеры — он снял их и бросил на пол в мокрую кучу. Он протянул руку и удерживал Шейна на весу, пока тот снимал свои насквозь мокрые носки, один за другим.       — Это все еще действует на тебя? — спросил Шейн. — Я имею в виду слезы. Я все еще милый?       Илья усмехнулся.       — Конечно.       Он беззаботно рассмеялся.       — Конечно.       Шейн почувствовал, как краснеет. Сейчас было неподходящее время для флирта; он не знал, зачем вообще что-то сказал. Он уставился в пол, вытирая волосы насухо. После этого они почти не разговаривали. Вернувшись в спальню, Илья бросил ему пару спортивных штанов и чистые носки. Шейн слышал, как в соседней комнате работал телевизор. Он удивился, как Илья умудрился услышать, как он плачет за хаосом, царившим во время телевизионной игры, и за шумом текущей воды.       — Хочешь чего-нибудь выпить? — спросил Илья.       — Конечно, — сказал Шейн. — Спасибо.       Он последовал за Ильей в гостиную и обессиленно рухнул на диван. Когда Илья вернулся, у него было две банки в руках. Он стоял по другую сторону огромного дивана и настороженно смотрел на Шейна.       — Я не хочу говорить об этом, — сказал Шейн.       Илья протянул Шейну холодную банку Канада Драй Зеро и сказал:       — Хорошо.       Они мучительно долго сидели в тишине, на противоположных концах дивана. Шейн до боли прикусил губу изнутри. Игра прервалась на рекламу. Он не мог вспомнить, кто играл и какой был счет. Наверное, ему следовало бы знать. Ему определенно должно быть не все равно. Он понял, что уже поздно и ему пора уходить. Он не хотел этого делать. Слова “Я должен уйти” тяжелым грузом осели у него во рту, и он не мог их проглотить. Шейн прочистил горло и тут же пожалел об этом; он забыл, что был не один и что Илья мог его слышать. Кончики его ушей горели.       — Да? — спросил Илья. — Что с тобой? Не хочешь подойти ко мне?       Шейн не ответил. Он поставил банку на кофейный столик и пополз по дивану, утопая коленями в темных подушках. Он положил голову на колени Ильи и закрыл глаза. Это было непринужденно-интимно, к чему Шейн не привык; обычно именно в этот момент Илья должен был отстраниться, начать извиняться и надевать штаны. Они не обнимались по-настоящему, особенно когда была уже поздняя ночь, и у них обоих были собственные кровати для сна. Было трудно решиться не переусердствовать — Шейн почти не верил, что Илья позволяет этому затянуться. Ему следует уйти, он должен встать и уйти, а не ждать, пока Илья скажет ему сделать это.       — Мне нужно идти, — сказал Шейн.       — Да, — согласился Илья. Он начал перебирать пальцами волосы Шейна. — Позже. Теперь ты чувствуешь себя лучше?       Рука Ильи медленно прошлась по макушке Шейна и обратно, мягко надавив на затылок, прежде чем снова проделать тот же путь ко лбу.       — Да, — сказал Шейн. — Да. Определенно лучше.