— Илья. Он вздрагивает, как будто Шейн только что дал ему пощёчину, а не мягко произнес его имя. Илья отстраняется от его прикосновения, и его руки дрожат, когда он сжимает одеяло, лежащее у него на коленях. — Илья, — Шейн сглатывает, — Илья, я думаю, ты опускаешься. Низкий, болезненный стон, который тот издаёт, отдаётся прямо в груди Шейна и у него в животе. — Чёрт, Илья, я думаю, ты уже погрузился в Дроп.

— Не о чем говорить. — Что случилось в Майами? Четвёртая порция даётся ему не так легко, как первые. Она обжигает, но не так, как хотелось бы Илье, а ему это необходимо. Во рту становится приторно, и у него сводит зубы. А может, дело просто в этом разговоре. — Прекрати. — Нет, — упрямо говорит Трой. — Это продолжается уже слишком долго. Мы вот-вот выйдем в плей-офф, чувак. Ты наш капитан... — Я знаю, — наконец выдавливает Илья. Спиртное смягчает его желание плюнуть в своего друга. — Знаю.

Несмотря на то, что он сам медленно погружается в Сабспейс — по резким и частым морганиям Розанова, Шейн понимает, что тот изо всех сил борется с тем, чтобы не погрузиться в Домспейс. Шейн сглатывает. Он Сабмиссив. Может, и неопытный, но Розанов говорил ему доверять своим инстинктам. И сегодня вечером они подсказывали ему, что его Дому нужно от него нечто большее, чем просто исполнение Команд.

Он великолепен. Абсолютно великолепен. Илья поражён тем, что ему повезло быть первым, кто увидел Холландера таким. Может быть, он и не типичный саб, но любой дом пришёл бы в восторг, если бы узнал, насколько у него потрясающее и податливое тело. И Шейн узнает, насколько приятными могут быть Сессии, в то время как Илья узнает, насколько ужасна может быть ревность.

— Боже, блядь, Холландер, ты так много болтаешь, — говорит Розанов, и Шейн сжимает челюсти. — Я не пытаюсь свести тебя с другом Домом! — Что тогда? Ты пришел поиздеваться или… Розанов вскидывает руки в знак поражения и срывается: — Я пытаюсь сказать, Холландер: «Я Дом, и я проведу с тобой Сессию», но ты так много болтаешь, что у меня не получается! Шейн замирает. Он больше не смеется. Его желудок сжимается. — Это не смешно. — Разве похоже, что я шучу, Холландер? Я серьезно.