У меня есть брат

Иногда Сэма настигало странное, почти пугающее ощущение: он жил в одном пространстве с тем же самым человеком и в то же время — с кем-то абсолютно иным. Перемены начались сразу после того злополучного удара, когда Дин очнулся в мотеле с сотрясением мозга, и поначалу всё это казалось сущими мелочами. Однако со временем странности стали очевидными. Дин начал задавать вопросы — не те привычные подначки или язвительные реплики, к которым Сэм привык годами, а настоящие, искренние вопросы. И, что было еще удивительнее, он действительно слушал ответы. Раньше Дин либо знал всё наперед, либо мастерски делал вид, что знает, но теперь он всё чаще выбирал тактику молчаливого наблюдения. Особенно остро Сэм почувствовал это на охоте. Пробираясь по следу и вслух рассуждая о том, почему тварь решила свернуть к ручью, он вдруг осознал, что брат его не перебивает и не пытается оспорить каждое слово. Дин просто шел следом и слушал, и в этой непривычной тишине Сэму становилось почти неловко. Но по-настоящему странным стал юмор. Сэм не сразу сумел сформулировать, что именно изменилось в шутках брата, пока не понял: они перестали быть грубыми и резкими. Теперь в них появилось что-то безобидное, порой даже откровенно глупое. Когда Дин с абсолютно серьезным лицом предположил, что они выслеживают «демонического енота», Сэм рассмеялся так сильно, что едва не выронил фонарь. Раньше Дин никогда не позволял себе быть настолько... легким. Самое болезненное осознание пришло к Сэму той ночью, когда он услышал этот звук — короткий, резкий хлесткий удар, от которого голова Дина дернулась в сторону. Джон Винчестер уже выходил из комнаты, когда Сэм окончательно осознал произошедшее. Раньше он никогда не видел ничего подобного: отец мог кричать до хрипоты, мог отдавать жесткие приказы и быть невыносимым, но он никогда не поднимал руку. Сэм наивно полагал, что это из-за внутренних принципов отца, но теперь в голове засела тяжелая и неприятная догадка: Джон просто никогда не делал этого при Сэме. Эта мысль не давала покоя, пока они мчались через очередной штат под мягкий гул «Импалы». Дин вел машину спокойно, держа руль одной рукой, и внешне казался почти прежним. Однако Сэм продолжал подмечать странности: как брат вглядывается в дорогу, словно видит её впервые, как иногда задумчиво рассматривает собственные ладони или задает вопросы, которые раньше счел бы ниже своего достоинства. Но важнее всего было то, как изменился его взгляд на Сэма. Исчезло вечное желание задвинуть младшего за спину и приказать молчать. Теперь Дин смотрел на него как на человека, с которым можно вести диалог на равных. Когда Сэм, замирая от ожидания бури, признался, что подал документы в колледжи, вместо привычного скандала он услышал спокойное: «Куда?». Сэм тогда даже не сразу поверил своим ушам. Раньше ему казалось, что он досконально знает свою семью, но теперь реальность рассыпалась. Отец оказался гораздо жестче и холоднее, чем Сэм мог представить, а брат — бесконечно сложнее и, возможно, намного лучше, чем он когда-либо понимал. Глядя на профиль Дина в тусклом свете приборной панели, Сэм чувствовал, что заново знакомится с самым близким человеком в своей жизни.