Песчаная буря

Ещё издали взгляд Араши выхватил знакомую фигуру кукольника.На противоположном конце деревни, там, где обычно не приходилось бывать, уже кипела предпоходная суета. Солдаты в форме цвета песка рассредоточились у выхода: одни хлопотали над снаряжением, другие переговаривались вполголоса, третьи замерли в тени в ожидании приказа. Канкуро держался особняком. Даже в толпе его фигура выделялась — широкие плечи, характерная маска из темного гримма. Он был неподвижен, будто статуя, но Араши знала: за этой неподвижностью скрывается острый взгляд, который сканирует всё вокруг. В том числе — и её приближение. Кадзуки помахал ей, широко, по-дружески. Несколько солдат тут же встрепенулись, закрутили головами — то на Кадзуки, то на девушку. Шепотки пробежали по рядам, любопытные взгляды заскользили по её фигуре, оценивая, запоминая. Среди мельтешащих солдат,возящихся со снаряжением и переговаривающихся вполголоса, она двигалась иначе. Ровно, не сбавляя шага, будто вся эта суета её не касалась. Маска — лишь формальность: осанка, походка, эта кошачья грация выдавали её с головой. Канкуро едва заметно дёрнул подбородком — то ли приветствуя, то ли просто впуская в своё поле зрения. Между ними проскочило нечто, похожее на разряд перед грозой. Солдаты суетились вокруг, не замечая, как двоих уже связывала незримая нить. — Сунахара, — бросил Кадзуки, когда она поравнялась с отрядом. — А мы уж думали, ты решила проспать сборы. — Не дождёшься, — коротко ответила она, вставая в строй. Канкуро молчал.Просто стоял чуть поодаль, скрестив руки, и смотрел. Не на суету, не на солдат — на неё. Вслушивался не в слова, а в то, как она дышит — далеко, но будто бы прямо над ухом. Едва уловимый кивок — только для него — и на его лице расцвела ухмылка. Довольная, тёплая, почти звериная. В присутствии этой женщины даже холодный пустынный воздух накалялся. С каждым словом она входила в разговор всё увереннее.Кадзуки кивал, поддерживал беседу — но другие... Других будто подменили. Один солдат покачнулся, вцепился в соседа и замер, уставившись на неё сквозь прорезь маски так, будто видел женщину впервые в жизни. Второй подался вперёд всем корпусом — неосознанно, неконтролируемо, просто чтобы быть чуточку ближе. Чтобы слышать лучше. А она — она отвечала скупо. Коротко. Почти нехотя. И от этой скупости её голос становился лишь ценнее. От этого редкого, обволакивающего, женского голоса бежали мурашки по коже. У самого воздуха вокруг. У камней под ногами. У каждого, кто оказывался в радиусе слышимости. Канкуро наблюдал за этим спектаклем— и с каждым новым взглядом, брошенным на неё, с каждой чужой реакцией в груди раздувалось тёмное, горячее чувство. Гордость. Она была его. Никто об этом не знал — и в этом была особая сладость. Его солдат. Его женщина. Его тайна. Он усмехнулся уголком губ и демонстративно уткнулся в карту, делая вид, что всецело поглощён работой. Но краем глаза, привычно, неотрывно, всегда — следил за ней. Все были в сборе. Отряд замер в ожидании заведующего — того, кто будет курировать миссию со стороны заказчика. Канкуро знал: это будет либо отец Сунахары, либо его помощник. После вчерашнего разговора в особняке он дословно запомнил абсолютно все детали. Каждое слово, каждый жест, каждую интонацию этого человека с голосом-оружием. Появились они оба. Сунахара-старший — статный, уверенный, с той же чёрной глубиной в глазах, что и у дочери. И помощник — сухой, поджарый мужчина с папками в руках Канкуро пожал руку главе семьи, обменялся короткими приветствиями. Помощник тут же развернул бумаги, и детали дела были снова обговорены — быстро, чётко, по-деловому. Всё совпадало. Пора отправляться. Кукольник отвлёкся на подошедших старейшин деревни — те напутствовали отряд, желали удачи, хлопали по плечам. Когда он обернулся, девушки в строю не было. Она приблизилась к отцу. Подошла почти вплотную. Нежно, почти трепетно обняла его — сквозь маску, сквозь форму, сквозь эту вечную броню, что носила на себе. Смотрела ему в лицо, и даже сквозь ткань было видно, как сияют её глаза. Сунахара-старший ответил на объятие. Крепко, по-отечески. Оба молчали. Они медленно отошли в сторону — пара шагов, ещё несколько, чтобы не быть на виду у всего отряда. Отец что-то говорил ей, тихо, почти неслышно. Она кивала. Слушала. Впитывала. Канкуро смотрел на них и не мог отвести взгляда. «Странно, — подумал кукольник. — С другими людьми он общается открыто, давит голосом, командует. А с ней... с ней такой тихий, аккуратный. Молчаливый. Почти робкий». В груди кольнуло. Он видел Араши разной: воином, подчинённой, женщиной в его руках. Но такой — дочерью, будто бы маленькой девочкой обнимающей отца, — видел впервые. Сунахара-старший и его дочь заняли место в первых рядах.Он — в лёгкой походной одежде, с планшетом в руке. Она — в безупречно сидящей форме, под которой угадывалась фигура, изученная Канкуро до мельчайших линий. Рядом они казались отражениями друг друга: одинаковый разворот плеч, одинаковая стать, та же сила, что дремала под маской внешнего спокойствия. Кровь говорила в них громче любых слов. Канкуро напутствовал Кадзуки. Коротко, по-военному: — Головой отвечаешь за левый фланг. Если что — сигналишь сразу. Без геройства — Понял, командир, — козырнул Кадзуки и умчался к своим бойцам. Спустя небольшое время отряд выдвинулся в пустыню. Утро встречало их тишиной и холодом. Солнце только начинало выплывать из-за горизонта — огромным оранжевым шаром, разрезающим ночную мглу. Лучи золотом скользили по барханам, окрашивая песок в тёплые, медовые оттенки. Воздух был прозрачным и колючим — тот самый момент, когда ночная прохлада ещё держится, но уже чувствуется приближение дневного пекла. Отряд растянулся длинной змеёй. Огромный караван — десятки повозок, для погрузки камня, с провизией, строительными инструментами. Вереница тяжёлых колёс, утопающих в песке. Фырканье ящеров, редкие окрики погонщиков, скрип деревянных осей. Канкуро и его бойцы шли вдоль каравана, охраняя. Кукольник держался чуть поодаль, чтобы видеть всю картину целиком. Впереди, во главе, двигались две фигуры — высокая, широкая отца, и чуть более изящная, но такая же прочная, дочери. Они не разговаривали. Просто шли. Но в этом молчании было столько тепла, сколько в иных семьях не бывает за годы. Канкуро смотрел на Араши.На то, как песок послушно ложится под её ногами. Как ветер, играя, приподнимает край маски — и тут же отпускает, будто дразня. Как она держит спину — ровно, гордо, будто и сама — порождение этой бескрайней пустыни, её дитя и её хозяйка. «Песчаная буря, — подумал он. — О Ками-сама, защити нас...» Усмехнулся собственным мыслям и перевёл взгляд на горизонт. Пока всё шло гладко. Ни нападений, ни засад, ни даже намёка на опасность — только песок, скрип повозок да редкие переклички бойцов. К обеду добрались до места добычи. Перед ними развернулся огромный разрабатываемый карьер — словно кто-то гигантской ложкой вычерпал часть пустыни, обнажив каменную плоть земли. Отвесные стены спускались уступами, террасами уходя вглубь на десятки метров. Цвет камня менялся от бледно-жёлтого у поверхности до насыщенно-рыжего, почти терракотового в глубине. Внизу, муравьями, копошились рабочие. Одни долбили породу кирками, другие грузили камни в корзины, третьи управляли примитивными подъёмниками — блоками и верёвками, на которых тяжёлые глыбы поднимали наверх. Повсюду сновали носильщики, раздавались удары металла о камень, крики десятников, скрип деревянных конструкций В воздухе висела мелкая каменная пыль, искрящаяся в лучах полуденного солнца. Пахло потом, разбитой породой и чем-то древним, что спало в этих камнях тысячелетиями. Араши стояла всё время с отцом. Канкуро наблюдал за ними с возвышенности — он занял позицию на скалистом выступе, откуда открывался обзор почти на всю процессию и карьер. Идеальное место для наблюдения. И для того, чтобы смотреть на неё. Она внимала словам отца, склонив голову чуть набок. Смотрела туда, куда он указывал — на жилы породы, на особенности добычи, на логистику. Иногда что-то подсказывала ему, показывая рукой, и отец согласно кивал. Было видно: она разбирается в этом деле. Не просто присутствует, не просто формально сопровождает — понимает. Каждый слой породы, каждую трещину, каждую возможность. Канкуро смотрел на неё и не мог насмотреться. В форме, с маской, среди пыли и камня — она была прекрасна. Умна. Профессиональна. И принадлежала ему. Хотя сама ещё не до конца это признавала Он улыбнулся, поправил марионетку за спиной и продолжил наблюдение. За карьером. За отрядом. За ней. Внезапно внизу он заметил какое-то копошение. Присмотрелся, готовый сорваться к ним в любую секунду — мышцы напряглись, пальцы сами легли на нити марионетки. К девушке и её отцу подбежали рабочие, размахивая руками, указывая куда-то вглубь карьера. Эта парочка — отец и дочь — медленно, без паники, направились к тому месту скалы, где началась суета. Канкуро прищурился. Солнце уже пекло нещадно, стояло почти в зените, заливая всё вокруг ослепительным светом. Сунахара-старший по-отечески протянул дочери бутыль с водой. Та испив, вернула её и вместе с ним направилась прямиком к неразработанному месту добычи. Это была белая скала. Она возвышалась надо всем — огромная, величественная, будто выточенная из слоновой кости. В её стенах угадывались прожилки кварца, а у подножия громоздились обломки, которые ещё предстояло обработать. Отец и дочь встали рядом. О чём-то говорили, жестикулировали. А потом — коснулись скалы. Оба одновременно. Ладонями. Будто прислушиваясь к ней. Канкуро замер, наблюдая. Любовался тем, как она живёт, как действует, как растворяется в своём деле. Даже сквозь маску было видно — она чувствует камень. Понимает его. Говорит с ним. И тут... Грохот. Такой силы, что даже в пятидесяти метрах от неё уши парня заложило. Земля дрогнула. Песок подпрыгнул. Несколько рабочих попадали, закрывая головы руками. А белая скала — огромная, величественная, нетронутая — пошла трещинами. Медленно, величественно, неумолимо. Канкуро рванул вниз, забыв про всё на свете. В голове билась только одна мысль: она там. Она под этой скалой. Но подбежав, увидел... Она стояла целая и невредимая. Глубоко дыша, Араши натягивала на руку бежевую перчатку — тем самым жестом, каким воины поправляют снаряжение после боя. Спокойно. Деловито. Будто не она только что обрушила скалу. Она повернулась к отцу и показала два больших пальца вверх — жест, полный торжества и лёгкой усталости. Канкуро перевёл взгляд на скалу По белой стене пошли идеально ровные трещины — будто кто-то гигантским резцом расчертил камень по линейке. Аккуратные линии, рассчитанные с ювелирной точностью, делили массив на ровные блоки, готовые к добыче. Рабочие уже бежали к месту обвала. Кто-то разматывал верёвки, кто-то налаживал подъёмные механизмы, кто-то с благоговением касался идеально отколотых краёв. Суета закипела вокруг, но в центре этого хаоса стояла она — та, что одним прикосновением и силой голоса превратила неприступную скалу в строительный материал. Канкуро выдохнул Он смотрел, как солнце играет на белых, как свет, камнях, как рабочие грузят их на повозки, как Араши что-то объясняет отцу, указывая на особо крупные блоки. И чувствовал, как в груди разрастается что-то огромное. Гордость. Восхищение. Любовь. Она была не просто воином. Не просто женщиной. Она была стихией. Песчаной бурей, способной и разрушать, и создавать. Канкуро улыбнулся и отошёл обратно на пост. Они справлялась. А его дело — охранять. Чтобы ничто не помешало её работе. Этому потоку жизни. Восстановлению их стены. Канкуро стоял на скале, жевал свой походный паёк и наблюдал. Внизу кипела работа. Рабочие сновали между повозками, грузили идеально ровные блоки белого камня, перекрикивались, разматывали верёвки, налаживали механизмы. Сунахара-старший руководил процессом, раздавая указания короткими, властными жестами. Араши была рядом с ним. То исчезала среди рабочих, то появлялась у очередной повозки, проверяя крепления, касаясь камня, отдавая распоряжения тем самым голосом, от которого у Канкуро до сих пор бежали мурашки. Солнце неумолимо стремилось к горизонту. Огромный оранжевый диск медленно опускался за барханы, окрашивая небо в багровые, лиловые, золотые тона. Тени удлинялись, выползали из-за камней, прятались в складках местности. Воздух начинал остывать — сначала незаметно, а потом всё ощутимее. Канкуро знал: темнота всегда означала чуть больше опасности. В пустыне ночь наступала быстро — не было этих долгих сумерек. Только что солнце касалось горизонта, и вот уже первые звёзды зажигались на фиолетовом небе, а песок терял тепло, и ветер становился колючим. Он доел вечерний паёк, запил водой из фляги и снова окинул взглядом карьер. Работа замедлялась. Рабочие начинали собирать инструменты, готовиться к ночёвке. Кто-то уже разводил костры, кто-то разворачивал спальные мешки. Отряд рассредоточился по периметру — бойцы занимали позиции. Канкуро поймал взгляд Араши. Она стояла у повозки с камнем, смотрела на него снизу вверх, и даже сквозь маску было видно — улыбается. Он кивнул ей. Коротко. Почти незаметно. Она кивнула в ответ. Ночь обещала быть спокойной. Но он знал: спокойствие в пустыне обманчиво. С темнотой внизу расположились несколько больших шатров и множество палаток. Огни костров зажглись один за другим, рассыпаясь по лагерю тёплыми искорками. Вокруг них кучковались рабочие — ужинали, грелись, переговаривались вполголоса. У повозок с белым камнем выставили охрану — двое бойцов из отряда Канкуро, сменяющиеся каждые три часа. Сверху лагерь казался игрушечным. Идеально выверенным, аккуратным, почти мирным. Канкуро долго осматривал всё с высоты. Скала, на которой он расположился, давала отличный обзор — вся долина как на ладони. Любое движение, любой огонёк, любой силуэт, отходящий дальше положенного. Он сидел неподвижно, вглядываясь в темноту, когда сзади послышались шаги. — Канкуро-сенсей, — голос Кадзуки прозвучал тихо, почтительно. — Вам, наверное, стоит отдохнуть? Кукольник обернулся. Парень стоял рядом, оглядывая тот вид, что простирался перед ними. В его взгляде читалось понимание — всё это время Канкуро следил вообще за всем. За лагерем, за караваном, за каждым силуэтом, за каждым движением. — Потом, — коротко ответил Канкуро. — Я могу подменить, — предложил Кадзуки. — Выспитесь пару часов. Я прослежу. Канкуро посмотрел на него. Усталость действительно наваливалась свинцовой тяжестью — глаза слипались, мышцы ныли после долгого дня. — Если что — сразу сигналишь, — сдался он. — Есть, командир. Канкуро поднялся, хлопнул парня по плечу и начал спускаться в лагерь. Но перед этим — бросил последний взгляд вниз На один конкретный шатёр. Тот, где уже погасили свет. Улыбнулся своим мыслям и растворился в темноте. Он подошёл к тому самому шатру. Окружённому такими же, но совсем другими шатрами. Те, через которые никто не мог проникнуть незамеченным — они стояли плотным кольцом, создавая естественный барьер. Часовые, расставленные с умом, перекрывали все подходы. Любой чужак был бы замечен за десяток метров. Да, шатёр Араши окружали шатры старших по званию. Её отца. Его помощника. Ещё пары доверенных людей клана Сунахара. Сунахара-старший хорошо позаботился о том, чтобы к ней было довольно сложно попасть. Канкуро усмехнулся про себя. Отец знал цену своей дочери. Знал, сколько желающих найти к ней подход. И выстроил защиту соответственно. Но когда сам Канкуро приблизился, его с лёгкостью пропустили люди Сунахары. Кивок — и часовой отошёл в сторону. Взгляд — и помощник, вышедший покурить, отвернулся, сделав вид, что ничего не видит. Даже отец, сидевший у своего шатра с картами, лишь мельком глянул на кукольника, улыбнулся ему слегка и вернулся к бумагам. Канкуро понял. Его здесь ждали. Он нырнул под полог шатра Внутри было тепло. Горел маленький фонарь, отбрасывая мягкий золотистый свет на походную кровать, на разложенные вещи, на неё. Араши сидела на постели, в своей форме стянутой до пояса и черном коротком топе сверху с распущенными волосами. Она подняла на него глаза, и в них заиграло такое дикое удивление, что Канкуро не сдержал довольной ухмылки. Он обожал вызывать в ней эмоции. Разные. Вообще любые. Он обожал видеть, как она краснеет от стыда, как она сердится, мило хмуря брови. Как она улыбается — да, чуть наигранно, выученно, но так красиво, будто репетировала эту улыбку месяцами специально для него. И сейчас она растерянно смотрела на него, широко распахнув глаза. Уже начала что-то тараторить: — Вам сюда никак нельзя, Канкуро-сан... Щёки её вспыхнули алым. Она сгребла одеяло, натягивая на свои объемные груди, будто это могло его остановить. — Прошу, уходите... Вас ведь заметят... Канкуро шагнул ближе. Опустился на край постели, чувствуя, как она напряглась. — Никто не видел меня, — хитро улыбнулся он, опускаясь головой на её ноги. — Я проскользнул. Холодный — от ночного пустынного воздуха, от долгой вахты на скале — он будто ошпарился о её теплое, даже горячее тело. Контраст был таким острым, что мурашки побежали по коже. — Командир... вы такой холодный... Она говорила шёпотом. Тихим, интимным, почти неслышным И этот шёпот создавал абсолютно новые ощущения от её голоса. Тот самый голос, который мог дробить скалы и подчинять толпы, сейчас не давил. Не приказывал. Просто подкрадывался прямо в душу. Прямо в центр удовольствия. Канкуро прикрыл глаза, чувствуя, как тепло её тела растекается по его замерзшим мышцам. Как её пальцы касаются его волос — легко, почти невесомо. — Согрей меня, — попросил он хрипло. — Ты же умеешь. Араши улыбнулась — той самой тёплой, домашней улыбкой. И накрыла его своим одеялом, прижимая ближе. — Лежите, — прошептала она. — Я согрею. За стенами шатра выл ветер, потрескивал костёр, перекликались часовые. Пустыня жила своей ночной жизнью — опасной, холодной, настороженной. А здесь, внутри, было тихо. Тепло. Наручные часы тихо щёлкнули — он поставил таймер на три часа. Ровно столько, чтобы дать телу отдохнуть, но не потерять контроль. Кадзуки, конечно, старался, но для такой ответственной вахты опыта ему всё ещё не хватало. Канкуро заснул быстро — едва голова коснулась подушки, едва тепло её тела растеклось по затёкшим мышцам. Спал беззаботно, по-детски расслабленно, доверившись этому моменту. Но даже во сне оставался командиром. Араши смотрела на него. На его расслабленное лице, на разметавшиеся волосы, на то, как он доверчиво прижимается к ней во сне Осторожно, чтобы не разбудить, она провела пальцем по его скуле. По линии челюсти. По губам. — Спи, командир, — прошептала она одними губами. — Я постерегу. И сама прикрыла глаза, вслушиваясь в его ровное дыхание. Три часа. У них есть три часа.. Араши сидела в позе лотоса — в состоянии между медитацией и дрёмой. Чуткой, поверхностной, той самой, что позволяет телу отдыхать, но сознанию — фиксировать каждый шорох снаружи. Просторный шатер, рассчитанный на человека, но с большим запасом. Каркас из лёгких, но прочных деревянных дуг, обтянутых плотной тканью песочного цвета — днём она отражала солнце, ночью удерживала тепло. Пол застелен несколькими слоями: снизу грубая парусина, защищающая от влаги и песка, сверху — мягкий войлок, и уже на нём расстелена походная постель. В углу аккуратно сложены вещи: смена одежды, дорожная сумка, фляга с водой. Рядом — небольшой складной столик с картами и записями, которые отец просил изучить к утру. Но главным украшением шатра была лампа. Керамический сосуд на низкой подставке, с фитилём, плавающим в масле. Она висела на специальном крюке, вбитом в центральную опору, и давала не только свет — мягкий, золотистый, танцующий тенями на тканевых стенах. Она давала тепло. Настоящее, живое тепло, которого в пустыне по ночам так не хватает. Лампа согревала воздух ровно настолько, чтобы внутри было уютно, пока снаружи ветер гоняет холодный песок. Араши сидела, вдыхая запах горящего масла и старой ткани. Слушала дыхание Канкуро — ровное, спокойное, доверчивое. Слушала шаги часовых, отдающиеся в песке. Слушала вой ветра, который то стихал, то набрасывался на ткань с новой силой. Три часа. Три часа покоя. Она сидела с закрытыми глазами, но сознание оставалось ясным. Готовая к любому шороху, к любой опасности, к любому, кто посмеет приблизиться к этому шатру. К нему. К ним. Тонкие бровки вздёрнулись. Девушка услышала странный, инородный звук снаружи. Шелестящий, плавный, будто вокруг палатки проползла крупная змея — тяжёлым, скользящим телом, от которого песок едва слышно осыпался. Араши резко распахнула глаза. В одно движение — без лишнего шума, без резких рывков — она плавно выскользнула из объятий Канкуро. Тело двигалось само, подчиняясь инстинктам, отточенным годами тренировок. Кукольник приоткрыл один глаз — мутный со сна, но уже настороженный. Она мягко погладила его по голове, касаясь виска кончиками пальцев. — Уберу змею, — прошептала одними губами. — Она может заползти к кому-то в шатёр. И выпорхнула наружу. Даже не накинув на плечи комбинезон. Так и оставила его приспущенным — с завязанными на талии рукавами, открывающим стройные руки, ключицы, ложбинку между грудей. В топике, с распущенными волосами, накинула тяжелую обувь и скользнула в ночь, как дикая кошка. Ночной воздух обжёг кожу холодом. Под ногами захрустел песок. Лампа за спиной отбрасывала длинную танцующую тень. Араши замерла, прислушиваясь. Глаза быстро привыкли к темноте. Звук повторился. Где-то слева. У шатра её отца. Она бесшумно двинулась туда, напряженная, но уверенная в своих силах. Она не в первый раз имела дело со змеями. И не боялась. Жители пустыни вообще редко боялись змей — даже ядовитых. С детства их учили обращаться с гадами: где схватить, чтобы не укусила, как далеко унести, чтобы выбросить подальше от жилья. Араши двигалась бесшумно, вслушиваясь в ночь. Звук повторился — и наконец она заметила источник. Красивая, блестящая чёрная змейка лежала прямо у самого входа в шатёр отца. Метр, может, полтора длиной, с идеальной чешуёй, переливающейся в свете далёких костров. Она пыталась найти проход в складках ткани — к такой близкой, такой манящей теплоте лампы. Но плотная материя не поддавалась, и змея злилась, шипела, била хвостом по песку. Араши пригнулась. Одним броском — быстрым, как атака скорпиона — она нырнула к ней. Пальцы сомкнулись на утолщении сразу за головой. Мёртвая хватка, не повредить, но и не выпустить. Змея дёрнулась, попыталась укусить, но челюсти уже были зажаты. Араши чуть разжала пальцы, заглядывая в раскрытую пасть. Два длинных, тонких клыка сверкнули в темноте. По ним стекла капля желтоватой жидкости. — Ого, опасная подружка... — прошептала девушка, разглядывая добычу. Яд капал медленно, тягуче. Достаточно, чтобы убить взрослого мужчину за несколько минут. Араши выпрямилась и плавно направилась в сторону отдалённой скалы. Шла в своих тяжелых ботинках слегка утопая в холодном песке. Серху лишь черный узкий топ, с распущенными волосами, со змеёй в руке — она была дикой, прекрасной, опасной. Как сама пустыня. У скалы она присела, аккуратно опустила змею на песок и разжала пальцы. Та замерла на мгновение, будто не веря в своё освобождение, а потом стремительно уползла в темноту, в свою стихию. Араши выдохнула, вытерла руку о бедро и посмотрела на небо. Звёзды здесь были огромными. Близкими. Почти живыми. — Живи, — прошептала она вслед змее. — Но не возвращайся. Она уже почти развернулась в ту сторону, где за скалами скрывался лагерь. Ноги сами понесли её обратно — к теплу, к нему, к коротким часам покоя. К командиру. Но шаг оборвался. Лёгкий,почти невесомый шорох за спиной — и тут же острый укол в шею. Точечный, резкий, будто змея, которую она только что отпустила, вернулась мстить. А следом — слабость. Абсолютная, всепоглощающая, разлившаяся по телу за какую-то секунду. Колени подкосились, силы вытекли из мышц, сознание погасло, как свеча на ветру. Араши запрокинулась назад — без крика, без стона, без единого звука. Но тёплые руки подхватили её. Сильные. Уверенные. Не дали упасть. Мир стал абсолютно чёрным пятном. Последнее, что она почувствовала — чужое дыхание у своего виска и тихий, почти ласковый шёпот: — Какая редкая птичка попалась... И тишина. Он потянулся к ней во сне— привычно, доверчиво. И вместо тепла — пустота. Холодная, чужая, неправильная. Канкуро распахнул глаза в то же мгновение, сердце забилось где-то в горле, а в сознание уже вползало тяжёлое, липкое, неотвратимое: что-то случилось. Её нет. Он провёл ладонью по простыне — ледяная. Будто девушка ушла уже давно. Не пять минут назад, не десять. Гораздо раньше. — Араши... — выдохнул он, но ответом была только тишина. Он вскочил, натянул обувь за секунду, даже не замечая, как дрожат пальцы. И молнией вылетел из шатра. Ночной воздух ударил в лицо, обжёг лёгкие, ворвался под одежду ледяными пальцами. Контраст с теплом постели был таким резким, что на мгновение перехватило дыхание. Пустыня дышала холодом, ветер гнал по песку колючую пыль, звёзды смотрели равнодушно и холодно. Канкуро замер. Он обернулся, но стоял на месте, вдавленный в землю страхом и опытом. Ни в коем случае нельзя было затоптать её следы. Единственный намёк на то, что случилось. Единственная ниточка. Он медленно, очень медленно опустил взгляд. Песок хранил историю. Вот её небольшие, почти изящные следы протектора, сначала потянулись к шатру Сунахары-старшего, вот тонкая дорожка оставленная телом змеи, она мельтешила зигзагами, прямо ко входу в шатер. Канкуро сглотнул и мысленно выругался. Если бы он проснулся раньше. Если бы не отпустил её одну. Дальше следы становились путаннее. Она поймала змею — видно по тому, как углубились отпечатки ног, когда она приседала. Потом пошла к скалам — ровно, спокойно, неся добычу. Он видел лишь отпечатки на песке, но его разум в красках рисовал произошедшие тут события. Он представил, как девушка гордо несет большую змею подальше к скалам. И следы это подтверждали. Вот там, дальше, они вели в сторону от лагеря, заворачивали за скалы. А вот... Канкуро похолодел. Крупные мужские следы. Тяжёлые. Они шли со стороны противоположной лагерю — значит, подобрались с тыла, обходя посты. Профессионалы. Канкуро провёл пальцем по песку, изучая глубину, направление, походку. Один враг. Следы пересекались, накладывались, а потом — следы девушки обрывались. И начиналась широкая борозда, будто тело волокли. Кровь застыла в жилах. Он не закричал. Не рванул с места. Заставил себя дышать ровно, глубоко, размеренно. Встал медленно, разминая затёкшие от напряжения мышцы. В голове уже выстраивался план: поднять отряд, прочесать окрестности, послать гонца в деревню, подключить следопытов. Но сначала — он пойдёт по этим следам сам. Один. Потому что каждая секунда на счету. Потому что это его женщина. Потому что если с ней что-то случится... Канкуро резко втянул воздух, набрал полную грудь — и громко, пронзительно засвистел. Свист разорвал ночную тишину, заметался между скал, ударил по лагерю сигналом тревоги. Таким свистом в Суне поднимали отряды в рукопашную. Не прошло и минуты — трое его бойцов вынырнули из темноты, подбежали, выстраиваясь по линеечке, выправляя плечи. Остальные в лагере засуетились: замелькали огни, послышались окрики, забегали силуэты. — Канкуро-сан? — старший из бойцов переводил дыхание. — Передайте Сунахаре-старшему и его помощнику, — голос кукольника звучал ровно, но сталь в нём звенела отчётливо, — что Араши пропала. Возможно, её похитили. Сердце предательски сжалось до боли от собственных же слов. Сказать это вслух — значит, признать реальность. Признать, что она действительно исчезла. — Соберите трёх человек и Накамуру. Пусть идут по этим следам. — Он указал рукой в темноту. — Я пошёл вперёд. Остальные — по постам. Враг может быть рядом. — Есть! Бойцы разбежались, а Канкуро, не теряя больше ни секунды, стрелой метнулся в ночь. Ноги несли его сами, глаза впивались в темноту, ловили каждый отблеск, каждую тень. Песок уходил из-под ног, ветер хлестал по лицу, но он не замечал ничего. Только следы. Только она. В лагере за его спиной началась настоящая суета. Люди Сунахары высыпали из шатров, зажгли факелы, забегали с оружием в руках. Голоса смешивались с криками, где-то рычали и возмущались ящеры, заскрипели повозки. Но Канкуро уже был далеко. В темноте. Один на один со своим страхом. И с надеждой, что успеет. Уже на достаточном отдалении ему в глаза бросилась странная деталь. След отползающей змеи — той самой, которую Араши унесла от лагеря, — шёл аккуратно параллельно следам ног незнакомца. Не пересекался. Не накладывался. Рядом. Будто змея и человек двигались вместе. Они уходили к скалам. Туда, где начинался целый лабиринт пещер. Канкуро знал это место. Опасное. Извилистое, с провалами, с ходами, уходящими глубоко под землю. Там можно прятаться неделями. Там можно потерять след. — Блять! Только не туда... Он рванул быстрее, но резко остановился, будто наткнулся на невидимую стену. След змеи прервался. Просто исчез. Будто она взлетела. Или... Вместо него появилась новая пара ног. Больших, мужских, с тяжёлыми подошвами. Третья пара. Тот, кто шёл сзади, прикрывая. Кукольник обмер. Потому что ещё через пару шагов следы двух неизвестных просто исчезли. Любые. И старые, и новые. Обрывались резко, будто люди растворились в воздухе. Осталась только нетронутая пустыня. Ровный песок, уходящий к скалам. Ни отпечатка. Ни намёка. Ничего. Канкуро замер, судорожно соображая. — Ниндзя, — выдохнул он. — Техники скрытности... Чёрт... Они ушли в пещеры. Или телепортировались. Или... Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — Араши, — прошептал он, глядя в чёрный провал ближайшей пещеры. — Я всё равно найду тебя. Даже если придётся перевернуть каждую скалу в этой чёртовой пустыне. *** Перемещение прошло более чем успешно. Песок бескрайней пустыни — холодный, колючий, родной — в мгновение сменился на высокую, по пояс, траву. Она шелестела под ветром, пахла влагой и прелой листвой. Другие звуки, другие запахи, другой мир. Все следы, которые могли привести хоть кого-то к Сунахаре, резко и насовсем исчезли. Ни отпечатков на песке. Ни запаха. Ни капли чакры, которую можно было бы отследить. Техники перемещения сработали идеально — так, что даже лучшие следопыты Суны остались бы в недоумении, глядя на внезапно оборвавшуюся тропу. Но Араши даже не могла знать этого. Шприц, который вкололи в шею, содержал сильнейший транквилизатор. Смесь, от которой мышцы превращались в вату, а сознание проваливалось в чёрную, бездонную пустоту. Девушка в бессознательном состоянии покоилась на руках одного из похитителей. Безвольная. Тихая. Та, чей голос мог дробить скалы, сейчас не издавала ни звука. Длинные волосы свешивались вниз, касаясь высокой травы. Грудь едва вздымалась — дыхание было редким, поверхностным. Похититель, крупный мужчина в тёмном плаще, нёс её легко, будто она ничего не весила. Второй шёл рядом, оглядываясь, контролируя периметр. — Красивая девочка, — хрипло заметил тот, чьи плечи обвивала чёрная, блестящая змея. Она медленно переползала с одного плеча на другое, раздвоенный язык касался воздуха, будто тоже изучал добычу. — Гиньюмару так сильно реагирует на неё... Наверное парень сильно любил девушек, до того как отдал мне свое чудное тело... Парень в капюшоне, что нёс девушку на руках, едва хмыкнул. Ни слова в ответ. Только пальцы чуть крепче сжались вокруг её безвольного тела. — Я думаю, что позаимствую её, когда мы прибудем, — голос змеевладельца стал твёрже, в нём появились стальные нотки, не терпящие возражений. — Перед тем, как ты начнёшь свои пытки, Кабуто. Кабуто остановился на мгновение. Медленно, очень медленно повернул голову к говорившему. Очки блеснули в лунном свете, скрывая выражение глаз, но в голосе проступила ледяная вежливость: — Орочимару-сама, она — материал для экспериментов. Уникальный геном. Это огромная удача... Если вы её... позаимствуете, ничто сможет гарантировать сохранность образца. — Образец никуда не денется, — усмехнулся Орочимару, проводя длинным языком по губам. — Я буду аккуратен. Очень аккуратен. Его змея зашипела, согласно качнув головой. Кабуто ничего не ответил. Только продолжил путь, прижимая к себе бессознательную девушку чуть крепче, чем требовалось для простой транспортировки. В высокой траве впереди показались очертания старого храма. Сначала он казался просто тенью — огромной, горбатой, вросшей в землю. Но по мере приближения проступали детали: осыпавшиеся колонны, трещины в камне, пустые глазницы окон, из которых давно ушла жизнь. Вход зиял чёрной дырой — пастью, готовой проглотить любого, кто осмелится войти. Внутри было хуже. Факелы горели тускло, маслянистым оранжевым светом, который не столько освещал, сколько множил тени. Они плясали на стенах, извивались, тянулись к вошедшим длинными пальцами. Воздух спёртый, тяжёлый, пахнущий сыростью, плесенью и чем-то сладковато-химическим — запах лаборатории, запах смерти. Коридоры уходили в бесконечность. Лабиринт. Настоящий лабиринт, где каждый поворот был ловушкой, каждый проход — иллюзией. Стены из тёсаного камня, кое-где укреплённые деревом, кое-где — просто глина и корни деревьев, проросшие сквозь кладку. Звук капель преследовал постоянно. Кап. Кап. Кап. Где-то текла вода, сочилась сквозь камни, падала в невидимые лужи, и каждый удар отдавался эхом, множился, уходил вглубь коридоров и возвращался искажённым, чужим. Каждый шорох раскатывался повсюду — шаги, дыхание, даже шелест одежды превращались в гул, в котором тонули все остальные звуки. Кабуто шёл уверенно, не сбавляя шага. Он знал эти коридоры. Знал каждый поворот, каждую ловушку, каждую камеру. Орочимару скользил следом, бесшумный, как его змея. Глаза его горели в полумраке жёлтым, звериным огнём. Они спускались ниже. Туда, где факелов становилось меньше, а запах химии — сильнее. Где за тяжёлыми дверями слышалось чьё-то дыхание — редкое, больное, почти неживое. — Сюда, — бросил Кабуто, сворачивая в очередной проход. Он заранее подготовил для неё или ее отца отдельную камеру. С усиленной звукоизоляцией. — Боишься, что закричит? — усмехнулся Орочимару. — Боюсь, что её голос разрушит всё здесь к чёртовой матери, — холодно ответил Кабуто. Змея на плече Орочимару зашипела, будто смеясь. А впереди, за очередной дверью, ждала пустая клетка. Готовая принять новую пленницу. Кабуто занёс девушку в комнату. На вид — такую же, как и все остальные в этом подземном лабиринте. Стены из серого камня, кое-где тронутые плесенью. Скудное убранство: грубо сколоченный стол в углу, узкая кровать с грязным матрасом. И в центре — хирургический стол. Металлический, с потускневшей от времени поверхностью. С ремнями. Кожаными, широкими, с тяжёлыми пряжками. Такими, которые не порвать даже самому сильному пленнику. Кабуто опустил девушку на этот стол. Безвольное тело глухо стукнуло о металл. Она даже не шевельнулась — транквилизатор держал крепко. Пальцы медика мелькнули в полумраке, выудив откуда-то из складок одежды кляп. Тканевый, плотный, пропитанный чем-то — то ли для дезинфекции, то ли для дополнительного эффекта. Он быстро, профессионально закрыл им рот девушке, зафиксировав за головой. Ремни затянулись один за другим. Лодыжки, колени, талия, грудь, запястья. Аккуратно. Туго. Надёжно. Кабуто выпрямился, отряхнул руки и повернулся к Орочимару, который всё это время стоял в тени, наблюдая за происходящим с неподвижностью статуи. — Сколько вам нужно с ней времени? — голос медика звучал ровно, деловито, будто речь шла о расходном материале. Орочимару шагнул в свет. Факел дрогнул, тени заметались по его лицу, по длинным чёрным волосам, по бледной коже. Змея на плече подняла голову, зашипела, втягивая воздух. — Во-первых, — протянул он, и голос его сочился, как мёд пополам с ядом, — я дождусь, когда она проснётся. Змеиные глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками — медленно скользнули по распластанному на столе телу. По плавным изгибам, спрятанным под маленьким чёрным куском ткани. По длинным ногам, по тонкой талии, по груди, вздымающейся в редком, поверхностном дыхании — Моё тело изнывает, — продолжил он, и в голосе появилась тягучая, опасная томность, — От того, как хочется увидеть её в сознании... живой. Активной. Он провёл кончиком языка по губам. Змея на плече повторила движение, высунув раздвоенное жало. Кабуто молчал. Только поправил очки, и в этом жесте читалось неодобрение. — Приготовь кое что, — бросил Орочимару, не отрывая взгляда от девушки. — Мне может понадобиться... кое что из растворов. Он шагнул ближе к столу, нависая над бессознательной пленницей. — Просыпайся, маленькая птичка, — прошептал он, касаясь холодным пальцем её щеки. — У нас так мало времени, и так много интересных дел. — Не забывайте, до встречи с Сасори осталось три дня... — Кабуто поправил очки, и в голосе его проступили металлические нотки. — Мне не хотелось бы откладывать операцию ещё сильнее. Орочимару медленно, очень медленно повернул голову. Змея на его плече зашипела, раздувая капюшон. — Кабуто, — голос его сочился ядом, холодный, режущий, — это не мои проблемы. Повисла тяжёлая тишина. Только капли воды где-то в коридоре отсчитывали секунды. — Ты свободен. Лицо Кабуто дёрнулось — едва заметно, но тот, кто знал его годами, уловил бы это движение. Он недовольно скривил губы, но спорить не стал. Спорить с Орочимару, когда тот в таком настроении, — самоубийство. Он уже развернулся, чтобы уйти, когда краем глаза заметил движение. Девушка на столе слегка дернулась. Мышцы лица сократились, веки дрогнули — сознание возвращалось. Транквилизатор отпускал. Кабуто замер на мгновение, оценивая. Потом молча подошёл к ящику в углу, выудил оттуда ампулу с мутноватой жидкостью и шприц. Протянул всё это Орочимару. Орочимару принял шприц, рассматривая его на свет. Жёлтые глаза блеснули. — Прекрасно, Кабуто. Очень хорошо. Кабуто ничего не ответил. Только бросил последний взгляд на девушку — на её дрожащие веки, на пальцы, сжавшиеся в кулаки, на грудь, вздымающуюся всё чаще, — и вышел. Дверь закрылась с тяжёлым, глухим стуком. Орочимару остался один на один с пробуждающейся жертвой. Шприц поблёскивал в его руке, змея шипела, предвкушая, а в воздухе повис запах страха и чего-то сладкого, запретного. — Ну вот мы и остались вдвоём, — прошелестел он, склоняясь над девушкой. — Давай знакомиться поближе. Сунахара приоткрыла мутные глаза. Сознание возвращалось медленно, тягуче, будто она всплывала сквозь толщу воды. Голова гудела, мышцы не слушались, во рту стоял противный химический привкус. Первое, что она увидела, — лицо. Высокий мужчина нависал над ней, ухмыляясь. Длинные чёрные волосы обрамляли бледное, почти фарфоровое лицо с жёлтыми, змеиными глазами. Плотный халат был повязан широким канатом, и из-под него виднелась голая, крепкая грудь — бледная, гладкая, без единого волоска. Араши дёрнулась. Ремни впились в тело, не давая пошевелиться. Страх ледяной волной прокатился по позвоночнику. Она попыталась закричать. Из-за кляпа вырвался только сдавленный, глухой стон — жалкий, слабый, непохожий на её настоящий голос. Попробовала ещё раз — напрягла связки, вложила силу, ту самую, что дробила скалы. Стон получился громче. Звонче. Он отразился от каменных стен, заметался по комнате, заставив факелы дрогнуть. Звук собственного голоса будто помог проснуться окончательно. Мысли прояснились, паника отступила, уступая место холодной, расчётливой ярости. Араши сфокусировалась на мужчине. Тот приник ухом ближе — почти вплотную к её лицу, вслушиваясь в этот звук с выражением неприкрытого наслаждения. Глаза его заблестели, губы растянулись в довольной, хищной ухмылке. Прохладная ладонь легла на её щёку — скользнула по скуле, по подбородку, заставив кожу покрыться мурашками от этого прикосновения. — Вот это голос у девочки, — прошелестел он, и в голосе его слышалось предвкушение. — Побудешь хорошей — сниму кляп. Араши смотрела на него в упор. Чёрные глаза встретились с жёлтыми. В её взгляде не было страха. Только ненависть. Только обещание. Орочимару рассмеялся — тихо, довольно. — О, да ты с характером. Это хорошо. Это очень, очень хорошо. Он провёл пальцем по её губам, по ткани кляпа, задерживаясь на линии рта. — Я Орочимару, — представился он, будто это имя должно было всё объяснить. — А ты — мой новый эксперимент. И, возможно, не только эксперимент. Змея на его плече зашипела, согласно качая головой. — Знаешь, этот парень... — мужчина показал на собственное тело, — Он просто без ума от тебя. — прошипел своим экзотичным, чуждым для мужчины голосом. Глухим, немного феминным, с шипящими нотками, от которых по коже бежали мурашки. Араши не сводила глаз с его белого лица. Страх волнами накатывал на неё, когда змея спустилась с его плеча на её грудь. Холодное, скользкое тело поползло вдоль — по ключицам, по ложбинке, заставляя каждую мышцу напрягаться до дрожи. Когда Орочимару вёл своей рукой вдоль её тела — по ноге, по бедру, по талии — наслаждаясь добычей, как кот наслаждается пойманной мышью. Когда он развернулся к ней в профиль и пальцами прикоснулся к собственному лицу. Кончики пальцев надавили на кожу у подбородка. Сильнее. Ещё сильнее. Они проткнули кожу. Но крови не было. Араши замерла, не веря глазам. Пальцы ушли глубже, поддевая край — и одним резким, рваным движением рука мужчины сорвала ткань кожи с лица. Ухмыляющееся выражение превратилось в растерзанные лоскуты, повисшие на пальцах. Под ними открывалось другое лицо. Молодое. С совсем другими чертами. — И он почему-то очень хочет, — голос уже не шипел, звучал иначе — ниже, жёстче, — чтобы ты видела именно его. Араши забарахталась Ремни впились в тело, не давая двинуться, но паника была сильнее боли. Она дёргалась, мычала в кляп, пытаясь отползти, закрыться, спрятаться от этого безумия. Человек перед ней — уже не Орочимару. Или всё-таки он? Араши не могла понять. Глаза — те же. Жёлтые, змеиные, с вертикальными зрачками. В них горело нетерпение, предвкушение, голод. Но лицо... лицо было другим. Молодое. Острые скулы, тонкие губы, бледная кожа. Белые, растрёпанные короткие волосы слегка прикрывали уши. Широкие плечи, крепкая шея — тело, которое явно знало своё дело. Он отбросил маску в сторону — кожаные лоскуты бесформенной кучей упали на пол. Провёл рукой по волосам, поправляя их, и наклонился ближе, разглядывая девушку. — Красивая, — выдохнул он, и этот выдох коснулся её щеки. — Сильная. С уникальным геномом. Усмешка тронула его губы. — И теперь — моя. До того, как Кабуто начнёт свои эксперименты. Он выпрямился, оглядывая привязанное к столу тело с чувством собственника, разглядывающего новую игрушку. — А я пока проведу свой, — добавил он, и голос его стал глубже, опаснее. — И заодно поблагодарю Гиньюмару за то, что его тело так прекрасно служит мне все эти годы. Араши дёрнулась в ремнях, пытаясь что-то сказать сквозь кляп. Но он лишь приложил палец к её губам — поверх ткани — и покачал головой. — Тш-ш-ш. Не спеши. У нас будет время поговорить. Много времени. Он провёл рукой по её ноге — медленно, чувственно, наслаждаясь каждым миллиметром. Ремни жалобно скрипели, натягивались, но совсем чуть-чуть. Араши молотила руками и ногами из последних сил — каждый мускул, каждая жилка напряглись в отчаянной попытке вырваться. Металл врезался в запястья, оставляя синяки, но ремни держали крепко. Слишком крепко. Орочимару — теперь в своём истинном облике, с этим бледным, лицом и жёлтыми глазами — шагнул к стене. Длинные пальцы нащупали рычажок, потянули. Хирургический стол накренился с тяжёлым, механическим лязгом. Араши оказалась вертикально. Прямо напротив него. Лицом к лицу. Грудь тяжело вздымалась, волосы разметались по плечам, в глазах горела ярость пополам с животным ужасом. Она устала. Руки дрожали от напряжения, дыхание сбивалось. Но продолжала вырываться. Потому что остановиться значило сдаться. А она не умела сдаваться. — Я обещаю, что ничего плохого не сделаю, — прошелестел Орочимару, и голос его сочился, как тёплый мёд. — Кабуто не простит, если я испорчу такой ценный материал... Язык его медленно, дразняще провёл по губам. Араши замерла. Потому что он не заканчивался. Язык тянулся и тянулся изо рта — длинный, неестественно длинный, как у змеи. Он извивался в воздухе, пробуя его на вкус, приближаясь. Орочимару шагнул ближе. Склонился к её шее. Горячий, влажный язык коснулся кожи. Пополз ниже. Медленно, неумолимо скользнул в ложбинку между сжатыми тугим топом грудями. Проник туда, раздвигая ткань, касаясь разгорячённой кожи. Араши дёрнулась, но ремни не пустили. Язык не останавливался. Завернул под правой грудью, обвил её — неестественно, противно, как змея, обвивающая добычу. Кольцо за кольцом. И всё же — слишком чувственно. Это было неправильно. Мерзко. Чужеродно. Но от каждого прикосновения этого скользкого, горячего языка по телу бежали мурашки, а низ живота предательски отзывался дрожью Орочимару довольно улыбнулся, чувствуя эту дрожь. — О-о-о, — протянул он, не отрывая языка от её тела. — Твоё тело честнее тебя. Оно уже хочет. Араши зажмурилась, сжимая зубы. Только бы не закричать. Только бы не показать, как это на неё действует. Но язык уже полз дальше — к животу, к поясу, ниже. Мужчина присел и развязал узел, состоящий из рукавов комбинезона. Ткань послушно распалась, открывая взгляду дорожку молнии, бегущую от самого паха вверх. Он коварно улыбнулся. Длинные, бледные пальцы взялись за бегунок. Потянули вниз. Мучительно. Медленно. Зубцы расходились с тихим, шелестящим звуком, обнажая кожу дюйм за дюймом. Вот разошлись края ткани на талии — тонкой, напряжённой, живот подрагивал от каждого прикосновения. Араши дышала часто, прерывисто. Глаза её были широко распахнуты, в них плескался ужас пополам с чем-то ещё — тем, чему она отказывалась давать название. Язык Орочимару всё ещё обвивал её грудь — горячий, скользкий, пульсирующий. Он сжимался и разжимался в такт её дыханию, дразня затвердевший сосок. — Какая красивая, — прошелестел он, останавливая молнию ровно настолько, чтобы видеть всё, но не открывать до конца. — Такая живая. Такая горячая. Он наклонился ближе, и язык, наконец, отпустил грудь, скользнув выше — к шее, к подбородку, к краю кляпа. — Хочешь, чтобы я снял его? — прошептал Орочимару, касаясь губами её уха. — Хочешь закричать? Позвать на помощь? Араши замычала в кляп — яростно, отчаянно — Никто не услышит, — рассмеялся он тихо. — Но ты можешь попробовать. Мне нравится, как звучит твой голос. Даже сквозь ткань. Он дёрнул молнию ещё ниже. Ещё. Ткань разошлась до самого паха, открывая кружево трусиков — чёрных, маленьких, идеально подчёркивающих формы. Орочимару замер, любуясь. — Какая прелесть, — выдохнул он. — Какая же ты прелесть, Сунахара Араши. Язык его снова ожил, потянулся к открывшейся коже. Девушка выгнулась, почувствовав горячий язык совсем рядом — опасно близко к входу, но не касаясь самого важного. Её стоны — протяжные, умоляющие, полные такого отчаяния и такого желания, что даже камни, казалось, должны были отозваться, — отскакивали от стен, множились в эхе, разносились на весь коридор вне этого помещения. Орочимару стоял на коленях перед ней. Он водил языком тут и там — по внутренней стороне бёдер, по животу, по ложбинке между ног, но будто намеренно избегал самого интересного места. Дразнил. Распалял. Сводил с ума. Девушка зарычала — глухо, яростно, когда язык своим длинным, скользким телом прошелся вдоль всего паха, прямо под трусиками, создавая трение о тонкую ткань. И ушёл дальше. Между ягодиц. Остановился где-то на спине. Араши ахнула — такой вздох вырвался из груди, что даже Орочимару замер на мгновение, наслаждаясь этим звуком. А потом он несколько раз потёрся этой бесконечно длинной стороной вперёд и назад, создавая ощущения, которые казались просто невозможными до этого. Горячо. Скользко. Чужеродно. И до умопомрачения приятно. — М-м-м, — промычал он довольно, чувствуя, как дрожит её тело, как напрягаются мышцы, как сжимается всё внутри в томительном ожидании. — Какая чувствительная девочка. Какой отзывчивый материал. Он поднял на неё глаза — жёлтые, с вертикальными зрачками, полные торжества. — Хочешь ещё? Араши замычала в ответ — то ли «да», то ли «нет», то ли просто от бессилия. Она уже не понимала, чего хочет. Только что этот монстр вызывал в ней ужас, а сейчас... Сейчас она горела. Вся. Каждой клеткой. И он лизнул её. Не так, как до этого. Не змеиным, неестественно длинным, а обычно. Просто прижался ртом к киске, облизывая, как обычный парень с обычным языком. Сильные руки прижали её бёдра, насколько позволяли ремни. Тёплые, живые, почти человеческие. Араши повисла на ремнях. Устала ёрзать, вырываться, бороться. До сих пор не верила тому, что происходит. Отказывалась принимать эти ласки — но тело жило своей жизнью. Она напрягалась. По привычке водила бёдрами из стороны в сторону, то ли пытаясь ускользнуть, то ли наоборот — ища большего контакта. А Орочимару ласкал её клитор. То мягко, почти невесомо. То сильно, надавливая, заставляя выгибаться и стонать в кляп громче, отчаяннее. Руки его лежали на бёдрах, вжимая в себя, не давая отстраниться. Иногда он чуть вытягивал язык — делал его длиннее, чтобы дотянуться до самых чувствительных точек. Положил сверху палец, надавливая на клитор, а сам, опустившись нырнул глубже. Кончик языка проник во влажное, узкое влагалище. И там — сильно растянулся. Неестественно. Широко. Заполняя собой всё пространство, касаясь стенок, растягивая, проникая туда, куда обычный язык проникнуть не мог. Араши закричала. Сквозь кляп, сквозь слёзы, сквозь ужас и стыд — закричала от этого невозможного, чудовищного, сводящего с ума ощущения. Её тело выгнулось дугой, пальцы вцепились в ремни, ноги задрожали. Орочимару замер на мгновение, наслаждаясь этим криком, этой дрожью, этой полной, абсолютной властью. А потом продолжил. Медленно, глубоко, растягивая удовольствие. Своё и её. Он вводил и выводил, скручивал, сворачивал в какие-то немыслимые фигуры — там, глубоко внутри неё, где никто и никогда не был. Язык жил своей жизнью, извиваясь, расширяясь, касаясь таких точек, о существовании которых Араши даже не подозревала. А девушка лишь дёргалась, пытаясь осознать, что происходит внутри ее тела. Каждое движение отзывалось вспышкой где-то в позвоночнике, каждое скручивание выбивало из лёгких остатки воздуха. Стоны стали слабее. В какой-то момент сил почти не осталось. Ни чтобы вырываться. Ни чтобы противостоять этому натиску. Ни даже чтобы ненавидеть — просто не осталось. Она висела на ремнях, безвольная, мокрая, горячая. Глаза закатились, грудь тяжело вздымалась, по щекам текли слёзы — то ли отчаяния, то ли этого невозможного, чудовищного наслаждения. Орочимару поднял на неё глаза. Жёлтые, с вертикальными зрачками, полные торжества и голода. Язык его всё ещё двигался внутри, но медленнее, глубже, смакуя каждое движение. — Какая же ты... — прошептал он одними губами, не прерывая ласки. — Идеальная. Просто идеальная. Он протянул руку и одним движением сорвал кляп. Араши вдохнула — жадно, глубоко, будто всю жизнь была лишена воздуха. И закричала. Громко, отчаянно, на одной ноте, вкладывая в этот крик всё: боль, стыд, ужас и это проклятое, невыносимое удовольствие. Крик заметался по камере, вырвался в коридор, понёсся по лабиринту, множась эхом. Орочимару слушал. Наслаждался. И не останавливался. Где-то снизу блеснул отблеск тонкой полоски металла. Араши судорожно пыталась вспомнить хоть какое-то слово. Одно единственное слово, которое заставило бы мужчину остановиться. Убиться об стену. Исчезнуть. Сгореть. Что угодно. Но в голове лишь стояли непередаваемые ощущения снизу. Из её киски. Из того места, где чужеродный, скользкий язык продолжал свои невозможные, чудовищные движения. Мысли путались. Распадались. Не складывались в связные предложения. И внезапно в бедро болезненно кольнуло. Острый укол — и сразу жжение. Едкая жидкость начала неудержимо распространяться по кровотоку — горячая, чужая, агрессивная Араши дёрнулась, попыталась закричать, но из горла вырвался только хриплый, сдавленный стон. Мысли превратились в одну сплошную кашу. Она видела — мутно, расплывчато — как Орочимару поднимается с колен, вытирая губы тыльной стороной ладони. Девушка не могла кричать. Не могла говорить. Даже думать не могла. Она простонала — невообразимо сладко, протяжно, почти обещая рай всем, кто её услышал бы. Этот стон прокатился по камере, вытек в коридор, разбудил эхо в дальних углах подземелья. Жидкость текла по венам, разносясь с каждым ударом сердца. Она заражала её необъяснимым, сильным желанием, которое зарождалось в каждой клеточке тела. Жар разливался по мышцам, по коже, по самым сокровенным местам, заставляя всё внутри сжиматься в томительном, пустом ожидании. Орочимару отстегнул ремни. Сначала с ног — металл лязгнул, освобождая затёкшие лодыжки. Потом с рук — и они безвольно повисли. Наконец — с талии. Девушка повисла на нём. Обхватила руками его толстую, бледную шею, вцепившись пальцами в кожу, будто он был единственной опорой в этом рушащемся мире. Ноги подкосились, не в силах держать вес. Он слегка приподнял её, прижимая к себе. Араши зарылась лицом во всклокоченные белые волосы. Глубоко вдыхала — чужой, незнакомый запах. Дышала часто, поверхностно, стараясь не потерять последнюю ниточку осознания всего вокруг Сил внезапно осталось ровно столько, чтобы быть просто покорной куклой. Слабейшей в мире девушкой. Не способной не то что противостоять — даже просто удержать себя на ногах. Орочимару довольно усмехнулся, чувствуя, как её тело обмякает в его руках, как доверчиво прижимается, как ищет тепло и защиту там, где минуту назад был только ужас. — Вот так, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Вот так хорошо. У нас будет долгая ночь Орочимару стоял, прижимая к себе бессознательно-покорное тело, вдыхая запах её волос и предвкушая всё то, что должно было случиться дальше. В какое то мгновение Араши очнулась полностью. Коридор. Шаги. Она завёрнута в мягкое покрывало, кто-то несёт её на руках. Сознание вспыхнуло ярко, больно, требуя действий, требуя борьбы. Она попыталась хоть что-то сказать. Позвать на помощь. Приказать. Убить. Но стоило ей напрячь связки, стоило сформировать хоть одну мысль — тело предательски отозвалось на прикосновение твёрдого мужского тела, в руках которого она была зажата. Жар прокатился по венам. Мышцы расслабились сами собой. Сознание снова растворилось в липкой, сладкой пустоте. Новый взрыв реальности произошёл уже в другом месте. Комната больше. Гораздо больше. Стены облицованы тёплым камнем, по углам горят свечи — десятки свечей, отбрасывающих танцующие тени. Настенные лампады масляным светом выхватывают резные детали. Постель. Большая, мягкая, застеленная светлым бельём. И она — растянувшаяся по центру, всё ещё закутанная в покрывало, как гусеница в кокон. Руки и ноги свободны, но сил пошевелиться нет. Только дрожь во всём теле. Рядом — мужчина. Он лежит вальяжно на боку, подперев голову рукой. Крупный, широкоплечий. Лицо под действием сыворотки вдруг напомнило ей Канкуро — чуть грубо, брутальное, с хитрецой, с острыми скулами и твёрдой линией челюсти. Только волосы не тёмно-каштановые, не разбросанные очерченными прядками. А белые. Белые как песок под полуденным солнцем — светящиеся, почти нереальные. Он смотрел на неё жёлтыми глазами. В которых больше не было змеиного холода — только жадный, голодный интерес. — Нравится? — спросил он тихо, касаясь пальцем её щеки. — Это тело Гиньюмару. Красивое, правда? Он всем своим естеством просит, что бы я взял тебя в этом облике. Араши смотрела на него и не могла отвести взгляд. Где-то глубоко внутри билась мысль о побеге, о сопротивлении, о Канкуро, который ищет её. Но тело молчало. Только дрожало. Только горело. Только ждало. Даже прикосновения пледа разжигало пожар. Каждый миллиметр ткани, касающийся кожи, отзывался вспышкой жара, током, разрядом. Страшно было подумать, что ждёт её прямо сейчас. Когда он приблизится. Когда коснётся. Когда... Девушке стало жарко Плед неуверенно расступился — она даже не заметила, как дёрнула плечом, освобождаясь. Вдыхала жадно, часто, но воздуха всё равно не хватало. Лёгкие горели, грудь вздымалась, и каждое движение только усиливало этот пожар. Тело просило прикосновений. Умоляло. Требовало. Орочимару приблизился к изнывающей девушке. — Предупреждаю тебя, — глухо произнёс он своим странным, слегка искажённым голосом, который совсем не подходил юному, красивому телу. — Без фокусов. Он нависал над ней — огромный, горячий, пугающе близкий. — Твой голос сегодня будет лишь умолять и стонать. А если ты выкинешь что-то... — он указал ладонью в угол комнаты, — моя подруга быстренько расправится с тобой. Араши скосила взгляд. Чёрная, большая змея лежала в тени, подняв голову и внимательно следя за происходящим. Она узнала бы её, если бы голова не шла кругом. Но мысли плавились. Она раздвинула створки пледа, даже не замечая, что полностью оголила грудь. Села на колени, выгибаясь, пытаясь вздохнуть, пытаясь хоть что-то понять. Всматривалась в пустоту, будто там действительно было что-то важное. А потом просто легла набок — прямо перед Орочимару. Безвольная. Покорная. Горячая. — Прелестное дитя, — прошелестел он, ложась напротив неё так же на бок. Он не касался. Пока нет. Только смотрел своими зрачками-щелками, как хищник за жертвой, наслаждаясь каждым её движением, каждым вздохом, каждой дрожью. Араши застонала — от нетерпения, от пустоты, от этого мучительного, невыносимого ожидания. И она сама притянулась к нему. Неосознанно. Неуправляемо. Тело двигалось само, подчиняясь только этому чудовищному, всепоглощающему жару, который сыворотка разлила по венам. Сначала просто придвинулась лицом к его лицу. Ближе. Ещё ближе. И сразу же прислонила приоткрытые губы к его ухмыляющемуся рту. Орочимару довольно хохотнул прямо в поцелуй. Принял его — жадно, глубоко, запуская руки в её волосы, притягивая к себе ещё сильнее. А потом резко перекатил девушку на спину, усаживаясь сверху. Тяжесть его тела — непривычная, чужая, но такая желанная сейчас. Её ноги раздвинулись сами собой. Руки бессильно распластались по постели. Глаза... глаза следили. Где-то там, в глубине, теплилось сознание — маленькое, испуганное, беспомощное. Оно видело всё. Понимало всё. Но ничего не могло. Тело было отдельно. Оно сладостно выдыхало, гладя ладонями его оголившуюся, сильную грудь. То выгибалось навстречу каждому движению, то опадало обратно в кровать, чтобы снова податься вверх, ища больше контакта, больше тепла, больше его. — Мне как-то... не по себе... — вдруг выдала девушка. Голос её прозвучал тихо, жалобно, почти по-детски. Словно над ней нависал не собственный похититель, не монстр, терроризирующий страны, а старый друг. Тот, кому можно пожаловаться на плохое самочувствие. Орочимару замер на мгновение. А потом рассмеялся — тихо, довольно, с оттенком безумного восторга. — Какая прелесть, — выдохнул он, касаясь губами её виска. — Ты даже не представляешь, какая ты сейчас прелесть. Он провёл рукой по её телу — от шеи до самого низа живота, наслаждаясь дрожью, которую вызывали его прикосновения. — Не по себе, говоришь? — прошептал он. — Сейчас будет по себе. Очень по себе. Обещаю. И девушка пропала... Сознание ускользнуло куда-то вглубь, спряталось в самый тёмный уголок, оставив тело наедине с этим чудовищным, всепоглощающим безумием. Он наклонился к ней — нагло, властно, воруя нежный, тягостный как патока поцелуй. Она простонала сквозь его губы — тихо, жалобно, почти умоляюще. И он надавил. Как и всегда. Сначала — нормальный, обычный человеческий поцелуй. Почти нежный. Почти привычный. А потом — перерастал в хищное, чужеродное, требовательное насилие. Язык вытягивался. Заползал куда-то глубоко — по горлу, преграждая путь воздуху, касаясь там, где казалось, это было невозможно. Трогал внутри — каждую стенку, каждый нерв, каждую жилку, заставляя тело выгибаться в конвульсиях, не способное ни вдохнуть, ни закричать. А потом плавно выползал обратно. Медленно. Мучительно. Задевая всё, к чему прикасался, оставляя после себя дорожку огня. Девушка глубоко и жадно вздохнула, ловя воздух приоткрытым ртом. Но снова замычала, когда мучительное движение повторилось. Снова вглубь. Снова до самого горла. Снова трогая то, что трогать нельзя. Орочимару смотрел на неё сверху вниз, наслаждаясь каждой тенью на её лице, каждым звуком, каждой дрожью. Его руки гладили её тело — грудь, живот, бёдра, — усиливая эффект, распаляя ещё сильнее. — Ты чувствуешь это? — прошептал он, на мгновение отпуская её рот. — Как твоё тело тает? Как оно хочет меня? Оно уже не врёт, девочка. Оно просит. Араши не могла ответить. Только мычала, выгибалась, вцепившись пальцами в простыни. Где-то там, в глубине, её настоящее «я» рыдало от ужаса и стыда. Но тело... тело было счастливо. Он мучил её долго. Пальцы скользили по телу — медленно, невесомо, едва касаясь, но от каждого прикосновения по коже бежали волны жара. Она выгибалась, ловя его руку, пытаясь прижать сильнее, но он ускользал. Дразнил. Распалял. Губы касались шеи — и тут же отстранялись. Язык проводил дорожку по ключице — и останавливался, не доходя до груди. Девушка стонала, металась по постели, не в силах выносить эту пытку. — Пожалуйста... — вырвалось у неё хрипло, отчаянно. — Что — пожалуйста? — усмехнулся Орочимару, нависая сверху, но не касаясь. — Скажи чётко. Я хочу слышать. Араши задыхалась. Каждая клетка горела, требуя разрядки. Наркотик в крови усиливал каждое ощущение во сто крат, превращая даже простой вздох в муку. — Возьми меня, — выдохнула она, и голос её — этот невозможный, гипнотический голос — прозвучал как приказ. — Заполни меня. Везде. Глаза Орочимару расширились от удовольствия. — О-о-о, — протянул он, чувствуя, как сила её слов обволакивает, давит, подчиняет. — С удовольствием. Он вошёл в неё резко — сразу, глубоко, без предупреждения. Одновременно руками, ртом, языком, который снова вытянулся, проникая везде, куда только можно. В киску. В рот. В самые сокровенные уголки, о существовании которых она даже не подозревала Араши закричала. Громко, отчаянно, не в силах сдерживать это чудовищное, невозможное наслаждение. Её тело выгибалось, принимая, вбирая, желая ещё. Руки вцепились в его плечи, ноги обвили талию, прижимая ближе, глубже, сильнее. — Вот так, — выдохнул Орочимару, двигаясь в ней и внутри неё одновременно. — Вот так, маленькая. Повинуйся своему телу. Повинуйся мне. И она повиновалась. Потому что не могла иначе. Она вертела своими бёдрами, ломая привычный угол движения, подстраиваясь под него, ища тот единственный ритм, который приносил бы облегчение. Но облегчения не было — только бесконечное, растянутое во времени наслаждение, от которого плавился мозг. Выгибалась с бессильно прижатыми к постели руками — Орочимару держал их над её головой, даже не напрягаясь, просто фиксируя, чтобы видеть, как она мечется, как пытается, но не может вырваться даже в этом. И мычала. Сквозь язык, заполняющий рот, сквозь слюну, текущую по подбородку, сквозь это чудовищное, всепроникающее присутствие. Пыталась совладать с его языком — хотя бы чуть-чуть привыкнуть к тому ощущению глубины, что он вызывал. Но привыкнуть было невозможно. Язык жил своей жизнью. То уходил глубоко в горло, почти лишая дыхания, касаясь там, куда не проникал никто и никогда. То выскальзывал, давая секундную передышку — и тут же возвращался, концом щекоча нёбо, заставляя выгибаться в конвульсиях. А внизу, между ног, всё горело. Его пальцы, его член, его губы — она уже не различала, где что. Только чувствовала, как заполнена. Полностью. Абсолютно. До краёв. — Какая же ты... — выдохнул Орочимару, на мгновение освобождая её рот. — Идеальная игрушка. Так отзываешься. Так хочешь. Араши только всхлипнула в ответ, не в силах произнести ни слова. Только подалась бёдрами навстречу, прося ещё. Ещё. Ещё. Он усмехнулся и вошёл глубже. Во всех смыслах сразу. Он оторвался от её рта. Медленно. Слишком медленно. Будто специально растягивал этот момент — язык вытягивался из неё длинным, скользким, бесконечным. Она чувствовала, как он выползает, как последние сантиметры скользят по языку, по губам, оставляя после себя влагу и опустошение. Араши захрипела. Воздух ворвался в лёгкие с болезненным свистом, перемешанный со слюной, текущей по подбородку. Закашлялась — сильно, надрывно, но сквозь кашель уже прорывался стон. Новый. Свежий. Потому что внизу ничто не останавливалось. Орочимару перевернул её набок. Сильные руки приподняли ногу, задирая её, обнимая, придерживая на весу. Член вошёл глубже — под этим углом, в этой позе он проникал куда-то совсем уж немыслимо глубоко, касаясь того места, от которого темнело в глазах. А сам Саннин наклонился. Язык его снова ожил — длинный, горячий, влажный — и направился к набухшим соскам девушки. Обвил один, сжал, потянул, заставляя её вскрикнуть. Потом второй — та же ласка, та же пытка. Араши металась между двумя ощущениями. Снизу — член, входящий ритмично, глубоко, заполняющий. Сверху — язык, играющий с грудью, дразнящий, сводящий с ума. Она не знала, куда податься, на чём сосредоточиться, что выбрать. Она просто тонула. В нём. В этом безумии. В этом непрошенном, чудовищном, всепоглощающем наслаждении. Она тонула. Каждое движение члена внутри отзывалось вспышкой где-то в позвоночнике. Каждое касание языка к соскам вырывало новые, незнакомые ей самой звуки. Араши уже не контролировала ничего — ни тело, ни голос, ни эти слёзы, что текли по щекам, смешиваясь со слюной. Орочимару двигался ритмично, глубоко, не сбавляя темпа. Рука, придерживающая её ногу на весу, скользнула ниже — пальцы надавили на клитор, растирая, дразня, подводя к краю. — Не смей кончать, — выдохнул он ей в ухо, и голос его прозвучал как приговор. Араши замычала — жалобно, отчаянно, не в силах ни кивнуть, ни возразить. Она была на грани. На самом краю. Ещё мгновение — и сорвётся. — Ты поняла? — Да... пожалуйста... не останавливайся... — Хорошая девочка, — одобрительно прошелестел он и снова ускорился. Язык его тем временем спустился ниже — по животу, по бедру, к самому соединению их тел. Принялся лизать там, где член входил в неё, дразня клитор кончиком. Араши закричала. Громко, на одной ноте, не в силах больше терпеть эту пытку. Каждая клетка горела, требуя разрядки, но приказ держал, не давая сорваться. Орочимару довольно улыбнулся и добавил ещё один палец туда, где язык уже работал. Два. Три. Растягивая, подготавливая, обещая. — Скоро, — прошептал он. — Скоро ты получишь всё. И даже больше. Араши уже не могла ни думать, ни дышать, ни существовать отдельно от этого безумия. Она висела где-то между небом и землёй, между болью и наслаждением, между желанием умереть и потребностью жить — жить именно так, именно сейчас, именно в его руках. Орочимару чувствовал это. Каждую дрожь, каждый вздох, каждое движение её тела, подстраивающееся под его ритм. Он был мастером. Художником. И её тело было его идеальным полотном. — Смотри на меня, — приказал он, замедляясь ровно настолько, чтобы она могла сфокусировать взгляд. Араши посмотрела. Жёлтые глаза с вертикальными зрачками горели в полумраке. Белые волосы разметались, обрамляя идеальное, молодое лицо. Он был красив. Чудовищно, неестественно, пугающе красив. — Запомни этот момент, — прошептал он, наклоняясь к самым губам. — Запомни, кто дарит тебе это наслаждение. Он вошёл резче, глубже, заставляя её вскрикнуть. — Орочимару, — выдохнула она, сама не зная, зачем произносит это имя. — Да, — довольно отозвался он. — Ещё. — Орочимару... — Ещё. — Орочимару... Орочимару... Она повторяла это имя как мантру, как молитву, как проклятие. С каждым разом громче, отчаяннее, безнадёжнее. Он ускорился. Язык снова проник в её рот, заглушая крики. Пальцы на клиторе задвигались быстрее, жёстче, безжалостнее. — А теперь, — прорычал он прямо в её сознание, — кончай. И она кончила. Мир взорвался. Рассыпался на миллион осколков. Тело выгибалось в конвульсиях, не в силах справиться с этой лавиной. Крик застрял где-то в горле, не находя выхода. А Орочимару всё продолжал. Двигался в ней, ласкал, продлевал, растягивал этот оргазм до бесконечности, выжимая из неё последние соки, последние силы, последние искры сознания. Когда всё закончилось, Араши просто лежала — мокрая, дрожащая, опустошённая. Глаза смотрели в потолок и не видели ничего. Губы шевелились, пытаясь что-то сказать, но звука не было. Орочимару склонился над ней, касаясь губами виска. — Отдыхай, — прошептал он. — Завтра будет новый день. Новые эксперименты. Новая ты. Он лёг рядом, прижимая её к себе, накрывая одеялом. Как заботливый любовник. Как тот, кто имеет на это право. А Араши проваливалась в сон — без снов, без мыслей, без надежды. Только с этим именем, застывшим на губах. — В каком смысле операция отменяется? — раздалось из коридора нервно, с надрывом. Голос Кабуто — обычно спокойный, контролируемый, сейчас звенел от едва сдерживаемого гнева. — Прости, Кабуто, — отозвался тихий, низковатый голос. Странный, знакомый. Но откуда? — Но я не могу позволить тебе забрать на опыты такое сокровище. — Это не в какие рамки, Орочимару-сама! — Это не обсуждается. Тишина. Тяжёлая, давящая, наполненная электричеством. — И что вы собираетесь делать? — голос Кабуто сел, потерял уверенность. — Всё то же самое, что и вчера. — В голосе Орочимару проступила та самая тягучая, опасная томность. — Пока она не забудет свою прежнюю жизнь и не станет отличным членом нашей команды. Араши лежала неподвижно, боясь пошевелиться. Сознание возвращалось медленно, но слова врезались в него раскалённым железом. Она не станет экспериментом. Она станет... одной из них? — Вы хотите её перевербовать? — Кабуто, кажется, пытался осмыслить услышанное. — Хочу, чтобы она захотела остаться сама. — Орочимару усмехнулся. — Ты слышал её голос, Кабуто. Слышал, как она кричала ночью. Такая сила, такое удовольствие... Она создана для этого. Не для скучной службы в пустыне. — Она создана для моих экспериментов, — процедил Кабуто. — Была создана. Теперь её предназначение изменилось. Шаги. Один голос удалялся, второй приближался к двери. Араши зажмурилась, притворяясь спящей. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь открылась. — Я знаю, что ты не спишь, — прошелестел Орочимару, останавливаясь рядом с кроватью. — Слышала всё? Она молчала. — Это хорошо. Привыкай к мысли. — Он сел рядом, провёл рукой по её волосам. — Ты останешься со мной, маленькая. Добровольно или нет — но останешься. Я умею ждать. Араши не шевелилась. Только слёзы — предательские, горячие — покатились по щекам, впитываясь в подушку. — Даже залитая слезами — такая прелестная. Орочимару провёл пальцем по её мокрой щеке, стирая дорожку слёз. Движение было почти нежным, почти ласковым — и от этого ещё более чудовищным. — И точно, не мне же одному наслаждаться подобным чудом. — Он задумчиво наклонил голову. — Я делюсь чудесами со своими детьми... Сунахара жалобно пискнула, когда змея проползла рядом с её ногой. Холодное тело коснулось ещё не остывшей от укола кожи — контраст был таким резким, что по позвоночнику пробежала дрожь. Орочимару усмехнулся, наблюдая за этой реакцией. А потом его лицо начало меняться. Медленно. Плавно. Сначала Араши подумала, что это лишь игра света и тени — дрожащие языки пламени от свечей могли создать любую иллюзию. Но черты продолжали плыть, перестраиваться, трансформироваться. Через минуту его вид полностью изменился. Чёрные, длинные волосы обрамляли вытянутое, мрачное лицо. Губы искажены в вечной, застывшей полуулыбке. Впалые щеки, бледная, почти прозрачная кожа. И глаза — распахнутые, будто в безумии, жёлтые, с вертикальными зрачками, горящие внутренним огнём. — Скучала по мне? — прошелестел он, и этот голос — настоящий, не прикрытый чужим телом — прозвучал как привет из самого страшного кошмара. Араши смотрела на него, не в силах отвести взгляд. Змея на её ноге поднялась выше, обвивая щиколотку, и это движение вывело из ступора. — Ты... — выдохнула она хрипло. — Я, — кивнул Орочимару. — Настоящий. Тот, кого ты будешь видеть теперь часто. Очень часто. Он наклонился ближе, и его лицо — это жуткое, безумное, прекрасное в своей чудовищности лицо — оказалось в опасной близости. — Тебе идёт быть заплаканной, — прошептал он. — Такая живая. Такая настоящая. Я сделаю из тебя шедевр, Сунахара Араши. Обещаю. — И не забывай, — голос его стал жёстче, стальные нотки прорезались сквозь обычную тягучую томность, — твои фокусы не пройдут. Попробуешь использовать голос — и мои дети узнают, какая ты на вкус. Со всех сторон сразу. Змея у её ног подняла голову, зашипела, будто подтверждая угрозу. — А теперь одевайся. Он бросил на кровать белое кимоно и пояс. Простые, почти ритуальные одежды — никаких застёжек, только ткань и верёвка, чтобы надеть на голое, ещё ослабшее тело. Араши смотрела на эту одежду и не могла пошевелиться. Руки дрожали — то ли от слабости, то ли от страха, то ли от всего сразу. — Я сказал, одевайся, — повторил Орочимару, и в голосе его появилось нетерпение. — Или мне позвать Кабуто, чтобы он помог? Он, знаешь ли, давно хотел поближе познакомиться с твоим... генетическим материалом. Угроза подействовала. Араши села на кровати, прикрываясь одеялом. Пальцы не слушались, когда она тянулась к кимоно. Ткань была мягкой, почти невесомой — страшно представить, сколько таких же девушек носили её до неё. — Отвернись, — прошептала она, сама не веря, что просит об этом монстра. Орочимару рассмеялся — тихо, жутко. — Милая, я уже видел тебя всю. Вкусил тебя всю. — Он облизнулся. — Но если тебе так легче... — Он демонстративно повернулся спиной, рассматривая какие-то склянки на столе. Араши лихорадочно натянула кимоно. Ткань скользнула по телу, скрывая наготу, но не скрывая дрожи. Пояс пришлось завязывать дрожащими пальцами — узел вышел кривым, слабым. — Готова, — выдохнула она Орочимару обернулся. Окинул её взглядом — оценивающим, собственническим. — Идёт. — Он кивнул на дверь. — Пойдём. Познакомлю тебя с остальными. И запомни — ты теперь часть семьи. Хочешь ты этого или нет. Вместе с Орочимару девушка вышла в просторную — просто огромную — пещеру. Стены, как и везде в этом подземном царстве, были обработаны. Ровные, с затейливыми узорами, вырезанными прямо в камне. Где-то капала вода, эхо разносило шаги, превращая их в гул, от которого кружилась голова. Вдалеке стоял огромный стол — тяжёлый, тёмный, с массивными стульями, словно вырубленными из цельных глыб. Над ним висели факелы, отбрасывая пляшущие тени на каменные стены. При виде Орочимару немногочисленная прислуга — какие-то бледные, испуганные люди в простых одеждах — быстро ретировалась. Шарахались от него, как от чумы, боясь даже взглянуть в сторону хозяина. Только оставили тарелки с ужином на столе. Или с завтраком? Или с обедом? Араши потерялась во времени. Сколько прошло с момента похищения? День? Два? Неделя? Тело всё ещё было слабым, каждое прикосновение ткани к коже отдавалось почти мучительным жжением. Наркотик ещё не выветрился — или это последствия того, что было ночью? Она шла медленно, но самостоятельно. Ноги подкашивались, но она заставляла их двигаться, переставлять одну за другой. Пыталась сформулировать хоть одну мысль — связную, чёткую, полезную Но это абсолютно не удавалось. Голова была ватной. Мысли путались, распадались, не складывались в предложения. Воспоминания о прошлой ночи всплывали обрывками — язык, заполняющий рот, жёлтые глаза, собственные крики. И стыд. Тяжёлый, липкий, невыносимый стыд, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Орочимару шёл рядом, не касаясь, но его присутствие давило, заполняло собой всё пространство. — Садись, — кивнул он на стол, когда они подошли. — Ешь. Тебе понадобятся силы. Араши послушно опустилась на тяжёлый стул. Руки сами потянулись к еде — организм требовал, даже когда разум отказывался. — Ты быстро учишься, — одобрительно заметил Орочимару, усаживаясь напротив. — Это хорошо. Это сделает наше... сотрудничество... приятным для обеих сторон. Он взял кусок мяса, откусил, жуя с философским видом. — А теперь слушай. Я расскажу тебе правила нового дома. И он говорил. Медленно, вальяжно, растягивая слова, будто смакуя каждое. Прищуривался, когда речь заходила о чём-то особенно приятном. Хмурил брови, касаясь тем, что считал важным, личным. Араши пыталась вникнуть в его философию, в его путь. Бессмертие. Развитие. Эволюция. Слова падали в её сознание, как камни в воду, расходясь кругами, но не находя отклика. Голова шла кругом — от слабости, от непонимания, от этого чудовищного контраста между его спокойным тоном и тем, что он с ней делал. Она с горькой иронией подумала: как кто-то может желать вечной жизни? Когда она сама, просидев с этим человеком — с этим чудовищем — один день, уже желала умереть. Араши медленно пыталась есть. Жевать, глотать, повторять — простейшие действия, которые сейчас требовали невероятных усилий. Есть и понять, что тут вообще происходит. Где она? Кто эти люди, мелькающие в тенях? Почему они боятся его — и одновременно служат? — Что за несчастные люди, — вырвалось у неё почти неслышно. — Изгои... которые по своей воле решили остаться здесь? Орочимару усмехнулся, откидываясь на спинку стула. — Изгои? — повторил он, смакуя слово. — Возможно. А возможно — те, кто понял, что мир за стенами этого убежища куда более жесток и бессмысленен. Здесь они в безопасности. Здесь у них есть цель. Здесь они — часть чего-то великого. Он обвёл рукой пещеру. — Где они? Везде. Работают, молятся, ждут. Ждут, когда я поднимусь на вершину. И тогда они поднимутся вместе со мной. Араши смотрела на него и видела только безумие. Красивое, уверенное, опасное безумие. — А я? — спросила она тихо. — Что я здесь делаю? Орочимару наклонился вперёд, и жёлтые глаза его вспыхнули. — Ты, маленькая птичка, будешь петь. Для меня. Для них. Для всех, кто захочет слушать. Твой голос — это ключ. Ключ к силе, к власти, к бессмертию. Ты станешь частью моего пути. Добровольно или нет — но станешь. Он откинулся обратно, беря в руки бокал. — А пока — ешь. Тебе нужно восстановиться. У нас впереди долгие ночи. И долгие дни. И будто в ответ на её тяжёлые мысли громко скрипнула тяжёлая дверь. Звук прокатился по пещере, заметался между стен, многократно усиленный эхом. И вместе с ним в пространство ворвалось что-то ещё. Невидимое, но ощутимое физически. Неизвестная мощная чакра. Она будто наэлектризовывала весь воздух, делала его плотным, почти осязаемым. Волоски на руках Араши встали дыбом, дыхание перехватило. Ленивые, шаркающие шаги остановились рядом с новым хозяином. Араши с трудом подняла взгляд на гостя. — Вот и ответ на твой вопрос, Араши-тян, — ухмыльнулся Орочимару. — Дитя, что само решило быть изгоем, когда как его пытались вернуть все кому не лень. Он смотрел на стройного парня, стоявшего перед ними. Тот держал ладонь правой руки на опасного вида ножнах — длинных, тёмных, явно видавших много боёв. Глаза. Чёрные. Холодные. Намного страшнее, чем у самой Араши. Цвета самой пустоты — бездонные, поглощающие свет, не отражающие ничего. Чёрные как воронье крыло волосы обрамляли тонкое, фарфоровое лицо, сочетающее в себе столько ледяной красоты, что голова пошла кругом. Смазливый. Слишком. Почти неестественно красивый. Но в его неуловимом выражении безразличия таилось столько боли. Столько тихой, глубокой ненависти, что было больно смотреть на него дольше тридцати секунд. — Что это за женщина? — раздалось голосом, который ещё почти принадлежал подростку, но уже был низким, настойчивым, не терпящим возражений. Он смотрел на Араши. В упор. И от этого взгляда хотелось провалиться сквозь землю. Орочимару довольно улыбнулся. — Знакомься, Саске-кун. Это наша новая гостья. Сунахара Араши. У неё есть кое-что, что может нас заинтересовать. Саске перевёл взгляд с девушки на Орочимару. В глазах его мелькнуло что-то — узнавание? раздражение? — и снова погасло, сменившись привычной пустотой. — Мне всё равно, — бросил он и, с глухим звуком упал на соседний от нее стул. Араши смотрела на его профиль. В этой фигуре, в этой походке, в этом ледяном безразличии было столько знакомого. Столько её собственного. — Не обращай внимания, — усмехнулся Орочимару. — Он со всеми такой. Но ты ему понравилась. Иначе он бы даже не спросил.