Песчаная буря

Саске отставил тяжёлый стул к стене, так чтобы открывался вид на вход в огромный зал. Сел, откинувшись на спинку, положив ногу на ногу — поза расслабленная, но глаза... глаза не расслаблялись никогда. Он ждал. Ждал возвращения Орочимару и вертел в голове события двух последних дней. Араши должна была стать просто проверкой его силы. Дополнительной тренировкой по концентрации, напора чакры, который смог бы противостоять её властвующему над самой материей голосу. Так сказал Орочимару: "Лучшая тренировка для твоей защиты, Саске-кун. Если ты выдержишь её — выдержишь кого угодно". Но этого не случилось. Слои его психологической защиты, копившиеся годами, выстраданные каждой каплей крови, каждой бессонной ночью, каждой новой порцией ненависти — просто пропустили мимо ушей любое наличие улучшенного генома. Будто это была не самая совершенная сила в мире. Будто не оружие, способное дробить скалы и подчинять толпы. А просто по природе красивый, приятный, дурманящий голос. — Он слышал её. Слышал, как она кричала прошлой ночью. Слышал эти стоны, эти мольбы, эти бессвязные звуки, от которых должно было сносить крышу любому, кто окажется рядом. Крики разносились по каменным коридорам, отражались от стен, множились эхом, проникали в самые дальние углы убежища. А для него это был просто шум. Раздражитель. Фоновый звук, от которого он просто ушёл. Отдался тренировкам, вбивая клинок в манекен снова и снова, пока мышцы не загорелись болью. Пока пот не залил глаза. Пока мысли не опустели настолько, что перестали существовать. Он не думал о ней. Не позволял себе. Только заметил краем сознания — Орочимару давно не обращал на какую-то женщину столько своего внимания. Никогда. Этот интерес, эта одержимость, этот голод в жёлтых глазах — всё это значило что-то, чего Саске не хотел понимать. И он уходил. Каждый раз, когда начинались крики. Каждый раз, когда коридоры наполнялись этими невозможными, сладкими, полными боли и наслаждения звуками. Просто шум. Просто раздражитель. Просто... Он нахмурился, провёл пальцем по лезвию меча, проверяя остроту. Что в ней не так? Почему его защита, выстроенная против Итачи, против всего мира, против самой ненависти — просто не воспринимает её как угрозу? Или... или она не угроза? Тишина. Только капли воды где-то в коридоре. Он будет наблюдать. И если её сила действительно так опасна — он поймёт. Если нет... Если нет, то может быть, впервые за долгое время, ему будет на кого смотреть без желания убить. Ее силу он увидел лишь раз. Два дня назад, Когда Орочимару и Кабуто отправлялись к мосту Тенчи, устроить засаду для Сасори, внезапно закончилось действие второго укола с наркотиком, который должен был лишить девушку своей личности, полностью отдать ее под власть нового хозяина. Она пришла в себя почти полностью, сидя за столом, с ложкой в руках. Один миг ясного сознания — и Орочимару, сидевший напротив с ужином, вдруг дёрнулся. Рука его, сжимающая вилку, с нечеловеческой силой воткнула столовый прибор в собственную кисть, пригвоздив её к столу. Как и приказала ему Араши. Кровь брызнула на скатерть. Орочимару даже не вскрикнул. Только улыбнулся — жутко, восхищённо. — Какая молодец, — прошептал он, выдёргивая вилку из раны. — Даже под наркотой, даже связанная — умудрилась. На девушку моментально повесили новый кляп — туже, надёжнее. И заперли в звуконепроницаемой комнате. Заодно лишив еды на пару суток. Пока Орочимару и Кабуто отправились на встречу с Сасори. Пока они отсутствовали, Саске было приказано вколоть третью ампулу целиком. Третью и последнюю, после которой Араши никогда не станет прежней. Саске зашел к ней, стоял у двери. Девушка связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, сидела просто на полу, не могла даже пошевелиться в тугих ремнях. Ремни впивались в запястья и лодыжки, но это только сильнее распаляло ярость. Мышцы напрягались, вздувались под кожей, а из-за кляпа доносились неразборчивые выкрики и ругательства — глухие, но полные такой ненависти, что стены, казалось, дрожали... Она не могла двигаться но не прекращала вырываться. Будто пыталась расшатать свои оковы. Казалось, сильная девушка просто не способна устать.Чакра хлестала вокруг, укреплялась, постепенно усиливалась злостью, болью и раздражением на этого мальца. Она билась в путах, как дикая кошка, и Саске впервые за долгое время чувствовал что-то похожее на уважение. Он позаботился, чтобы дверь в комнату можно было отпереть только снаружи. Приготовился испытать на себе силу, об которую обжёгся даже сам Орочимару. Он настроился и развязал верёвку, удерживающую кляп. Араши вдохнула — глубоко, жадно, набирая полные лёгкие воздуха. Глаза её горели безумным огнём, мышцы напряглись до предела, чакра взметнулась вокруг неудержимым вихрем. И она закричала — УБЕЙ СЕБЯ! — приказ хлестнул по пространству, влитый в звук всей чакрой, всей яростью, всей болью, что копилась в ней днями. — НЕМЕДЛЕННО УБЕЙ СЕБЯ! Стены дрогнули. Каменная крошка посыпалась с потолка, по стенам побежали мелкие трещины, разрастаясь, углубляясь. В одном месте камень не выдержал — крупная, глубокая расщелина расколола поверхность от пола до самого верха. Воздух вибрировал. Звук метался по комнате, усиленный эхом, готовый разнести всё вокруг. Араши смотрела на Саске, ожидая. Он должен был упасть. Должен был схватиться за голову, закричать, подчиниться. Никто не мог противостоять её голосу. Никто. Но он не дрогнул. Сила прошла мимо. Саске стоял неподвижно — абсолютно спокойный, абсолютно равнодушный. Чёрные глаза смотрели на неё без страха, без боли, без малейшего намёка на подчинение. Ветер от её крика трепал его волосы, но сам он оставался скалой. — Впечатляет, — сказал он спокойно, когда эхо стихло. — Но я, будто ожидал другого... Араши замерла. — Что? — тихо произнесла она, ощущая, как всплеск чакры, которую она израсходовала, резко забрал все силы. Голова закружилась, перед глазами поплыли тёмные пятна. Она попыталась вдохнуть — и закашлялась, чувствуя, как саднит горло. — Немедленно проваливай, — продолжала девушка, не смотря на то, что приказ отозвался болью в связках. — Хватит пялиться! Заставь своего кента открыть дверь и отпусти меня!!! Голос сорвался, превратившись в хрип. Но Саске лишь присел перед ней. Всматривался в бездонные, полные страдания глаза. Чёрные встретились с чёрными — и в этой встрече не было борьбы. Только тишина. — Что это всё значит? — проговорил он спокойно, беря её милое лицо за подбородок. Пальцы его были холодными, но касание — почти нежным. — Куда делась твоя сила? Араши дёрнулась, пытаясь вырваться, но сил не было. Только сердце колотилось где-то в горле. Грудь тяжело вздымалась, глаза расширились от неверия. Как? Как он смог? Она смотрела на него и впервые не знала, что делать. Её главное оружие — единственное, что у неё осталось — оказалось бессильно. — Этого не может быть... — голос сорвался, превратившись в хриплый шёпот. — Это с тобой что-то не так... Араши дёрнулась в ремнях, но сил почти не осталось. Только слёзы — горячие, обжигающие, предательские — покатились по щекам, оставляя влажные дорожки на пыльной коже. Она была бесполезна для его тренировки. Для человека, чью волю не мог сломить даже её голос. Совершенное оружие, перед которым падали скалы и подчинялись толпы — разбилось о его безразличие, как волна о скалу. Но она разжигала в нём интерес. Араши видела это. В том, как его зрачки чуть расширились, когда она заговорила. В том, как он задержал пальцы на её подбородке дольше нужного. В том, как внимательно, почти жадно, вслушивался в каждое слово, даже понимая, что сила не действует. Саске молчал. Стоял над ней — неподвижный, холодный, как изваяние. Чёрные глаза смотрели в самую глубину, и в этой глубине плескалось что-то... странное. То ли любопытство. То ли узнавание. То ли что-то ещё, чему невозможно было дать название. — Со мной всё в порядке, — сказал он наконец, и голос его прозвучал удивительно ровно. — Это ты привыкла, что все подчиняются. Что твой голос — абсолют. Он наклонился ближе. Опасно близко. — А я не подчиняюсь никому. Араши смотрела в эти бездонные глаза и чувствовала, как внутри всё переворачивается. Не от страха. От чего-то другого. От того, что впервые за долгое время её оружие оказалось бесполезно. И от того, что этот мальчишка... этот сломленный мальчишка смотрел на неё так, будто видел насквозь. — Ты бесполезна для меня... — выдохнул он наконец. Голос его звучал ровно, почти безразлично, но в глазах мелькнуло что-то — тень, отблеск, намёк на внутреннюю борьбу. Он безучастно взял со стола ампулу и шприц. Набрал мутноватую жидкость до краёв. Приблизился. — Нет! — закричала Араши, дёргаясь в путах. — Пожалуйста! Прошу, не надо! Остановись! Она хлестала приказами, вкладывая последние крохи чакры в каждое слово, в каждый звук. Стены дрогнули, по камню побежала мелкая рябь, где-то в углу что-то с грохотом упало. Но парень не слушал. Сила проходила сквозь него, как сквозь пустоту. Он стоял — неподвижный, спокойный, будто она просто шептала ему колыбельную. — Ты мне напоминаешь кое-кого, — прошелестел он у её виска, обжигая дыханием кожу. — Такого же дикого, неугомонного... Девушка металась, в ужасе вспоминая прошлый укол, то, как наркотик стирал волю, как тело предавало её, как она тонула в этом чудовищном, не прошенном наслаждении. Сейчас она потеряет всё. Последние крошки контроля. Последнюю искру сопротивления. Но он просто отстранился. Араши замерла, не веря. Саске убрал шприц в карман. — У нас ещё почти двое суток, — попытался он сказать как можно холоднее, как можно равнодушнее. — Скучно будет потерять единственного интересного собеседника. Но в голосе промелькнуло что-то юношеское. Любопытное. Почти живое. Он не хотел признавать это даже себе. Но что-то в этой женщине — в её глазах, в её голосе, даже лишённом силы, — заставляло его задерживаться дольше, чем следовало. Араши смотрела на него, тяжело дыша. Слёзы всё ещё текли по щекам, но в глазах уже загоралось что-то новое. — Ты... — выдохнула она. — Ты не такой, как они. Саске дёрнул щекой. — Не обольщайся. — Он развернулся к двери. — Я просто отложил твою участь на денек. А пока... посиди тихо. Дверь захлопнулась, оставляя Араши одну. С её страхом. С её надеждой. С этим странным мальчишкой, который мог бы её уничтожить — но почему-то не стал. Она обессиленно упала на бок и сложилась калачиком, подтянув колени к груди — поза, в которой когда-то, в детстве, пряталась от страха. Тело била мелкая дрожь. Слёзы текли сами собой. Горячие, солёные, они капали на каменный пол, впитывались в пыль, оставляли тёмные пятна на рукаве кимоно. Араши плакала — первый раз за долгие годы. Не тихо, не сдержанно, а в голос, взахлёб, по-детски отчаянно. — Командир! — вырывалось мучительно, с болью в связках, — Канкуро! Она жалела себя. Жалела эту дуру, которая вышла ночью из шатра, доверившись инстинктам. Жалела своё тело, которое предавало её под действием наркотика. Жалела свой голос, оказавшийся бессильным перед этим мальчишкой. Но она была в сознании. Мысли возвращались — медленно, тягуче, но возвращались. Она помнила, кто она. Помнила, где её дом. Помнила Канкуро — его улыбку, его руки, его взгляд. — Я выберусь, — прошептала она в пустоту, шмыгая носом. — Слышишь, Араши? Ты выберешься. Тишина. Только капли воды где-то в коридоре. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Последняя мысль перед тем, как провалиться в забытьё, была о нём. О том, что он её ищет. Что он придёт. Что она должна продержаться. А за дверью, прислонившись спиной к холодному камню, сидел Саске и слушал её плач. И впервые за долгое время не знал, что делать с тем, что чувствует. *** Четвёртый день. Канкуро стоял на краю обрыва, вглядываясь в бескрайнюю пустыню, и чувствовал, как внутри разрастается холодная, тяжёлая пустота. Ветер трепал волосы, бросал в лицо колючий песок, но он не замечал. Не чувствовал. Не жил — просто существовал. Его лицо изменилось. Исчезла та хитрая, довольная ухмылка, с которой он провожал её взглядом всего несколько дней назад. Исчезло тепло, появившееся было в глазах после их безумных сорока восьми часов. Теперь оно стало суровым. Даже суровее, чем когда-либо. Глубже залегли тени под глазами. Резче обозначились скулы — он почти перестал есть. Жестче сжались губы в тонкую линию. Казалось, даже грим на лице лёг иначе — мрачнее, агрессивнее, отчаяннее. Он искал её. Каждый день, едва спадала полуденная жара, он уходил в пустыню с небольшим отрядом. Всё шло в ход. Обшаривали каждую скалу, каждый овраг, каждый клочок земли в радиусе нескольких ри. Днём сопровождал отряды — формально, чтобы не сорвать миссию, но на самом деле просто чтобы быть в движении. Чтобы не сидеть на месте, не сходить с ума от мыслей, не представлять, что с ней могло случиться. Возвращался ночью в пустыню — один, когда отряд выдыхался, и продолжал искать. До рассвета, до полного изнеможения, до момента, когда ноги подкашивались сами. Заведовал поисками. Координировал группы. Отдавал приказы. Кричал на тех, кто, как ему казалось, недостаточно старался. Всё было напрасно. Пустыня молчала. Ни следа, ни намёка, ни зацепки. Только песок, ветер и равнодушные звёзды. Баки подходил к нему однажды. Стоял, молчал, смотрел. Потом положил руку на плечо и что-то хрипло проговорил о том, что они ее найдут. Канкуро не ответил. Только сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он найдёт. Что бы ни случилось. Где бы она ни была. Даже если придётся перевернуть весь этот мир. *** Холодный каменный пол болезненно, неприятно впивался в женское тело. Араши с трудом разлепила глаза, простонав от боли в связанных конечностях. Каждое движение отдавалось тупой, ноющей болью в затёкших мышцах. Холод и сырость распространялись повсюду — под тонкий халат, под кожу, под рёбра, добираясь до самого сердца. Факел на стене горел тускло, неровно. Его свет почти не грел — только отдалённый намёк на какое-то тепло, насмешка над замёрзшим телом. Она снова попыталась сесть. Дёрнулась, зашипела от боли — ремни врезались в запястья, оставляя красные полосы. В идеале — встать. Хотя бы попробовать переместиться на подобие кровати в углу, поближе к спасительному огоньку на стене. Но ремни снова не дали. Араши захныкала. Тихо, жалобно, почти по-детски. Дискомфортно. Больно. Неприятно. Унизительно. Дверь раскрылась. Она дёрнулась, подняла лицо — мокрое от слёз, грязное, с опухшими глазами. В проёме стоял парень. Быстро закрыл за собой дверь, отсекая звуки коридора, шаги, капли. Уже без помощника. Тот не требовался. Саске шагнул внутрь. Чёрные глаза скользнули по ней — холодные, изучающие. Задержались на секунду дольше на мокрых щеках, на дрожащих губах, на беззащитной позе. — Пить хочешь? — спросил он коротко. Араши смотрела на него, не веря. Голос охрип от слёз и молчания. — Хочу, — выдохнула она едва слышно. — И встать хочу. Согреться. Умереть. Саске дёрнул уголком губ — не усмешка, скорее тень чего-то. — Смерть подождёт. — Он подошёл ближе, присел на корточки рядом. Поднял ее, усаживая. Достал флягу, открутил крышку, поднёс к её губам. — Пей. Она пила жадно, захлёбываясь, проливая на грудь. Вода была холодной, почти ледяной — но такой живительной, такой настоящей. Когда он убрал флягу, Араши долго молчала, собираясь с мыслями. — Зачем ты пришёл? Саске посмотрел в сторону. На факел. На кровать в углу. Куда угодно, только не на неё. — Скучно, — бросил он. — Все ушли. Ты одна. — Мог бы не приходить. — Мог бы, — согласился он. Тишина. Только капли где-то в коридоре. — Я тебя развяжу, — сказал он вдруг. — Если пообещаешь не дурить. Араши замерла. Вглядывалась в его лицо — искала подвох, искала ложь. — Обещаю, — выдохнула она. Потому что выбора не было. Потому что замерзала. Потому что он был единственным, кто мог сейчас дать ей хоть каплю тепла. И, как ни странно, он освободил. Ремни упали на пол с тихим стуком. Араши даже не сразу поверила — замерла, ожидая чего то, ожидая, что это какая-то игра, новая пытка. Но ничего не происходило. Саске отступил на шаг. Когда он взглянул на её безжизненно повисшие руки — синие от холода, с красными полосами от ремней, — в глазах его мелькнуло что-то. Что-то странное. Похожее на сочувствие. Будто он сам почувствовал её боль Девушка вздохнула с облегчением — глубоко, шумно, до дрожи в лёгких. Но боль и слабость не ушли. Они впитались в мышцы, в кости, в самую кровь. Она попыталась подняться — и не смогла. Руки подкосились, ноги не слушались, тело отказывалось повиноваться. А он лишь смотрел. Своими пустыми, чёрными глазами. Не решался ни помочь, ни сделать что-то плохое. Просто стоял и смотрел, будто что-то вертел в голове, забыв за те годы, что провёл здесь, обычные человеческие отношения. Будто заново учился тому, как быть рядом с другим человеком. — Я не могу встать... — Араши вдруг поняла, что разговаривает с ним так открыто, как ни с кем другим. Без защиты, без масок, без этого вечного контроля всего сказанного. От этой мысли она хрипло, устало засмеялась — невесело, почти обречённо. Смех оборвался кашлем. — Помоги мне лечь на койку... — выдохнула она, поднимая на него глаза. — Пожалуйста... Саске замер на мгновение. Потом шагнул ближе. Он проник в её пространство осторожно, будто боялся спугнуть дикое животное. Подошёл сбоку, присел, опёр её на себя. Араши повисла на нём — тёплая, живая, такая хрупкая сейчас. Он помог. Медленно, неуклюже, но помог справиться с этим непреодолимым расстоянием в несколько шагов. Когда она наконец оказалась на койке, завернутая в тощее одеяло, Саске сел рядом на пол. Спиной к стене, лицом к ней. Просто сидел и молчал. — Почему ты помогаешь мне? — спросила Араши тихо, глядя в потолок. Он долго молчал. Потом ответил — так же тихо: — Не знаю. Может быть, потому что ты первая за долгое время, кто смотрит на меня не как на оружие. А как на человека. Араши повернула голову. В полумраке его лицо казалось почти нереальным — слишком красивым, слишком пустым, слишком потерянным. — Ты и есть человек, — сказала она. — Просто забыл об этом. Саске не ответил. Только прикрыл глаза, прислоняясь затылком к холодному камню. Но в тишине, повисшей между ними, было что-то... почти тёплое. Они скудно общались. Девушка медленно приходила в себя — голова отзывалась намного лучше, мысли прояснялись, память возвращалась урывками, но всё увереннее. Она пыталась выведать хоть что-то: где они находятся, об Орочимару, о судьбе, которая ей уготована. Саске отвечал. Односложно. Сухо. — Под землёй. Вернётся. Не знаю. Он знал, что всё предрешено. Знал, что с ней будет, когда Орочимару вернётся. Не обнадёживал. Не утешал. Просто сидел на полу, прислонившись спиной к стене, и смотрел на её живое, безупречное лицо. Смотрел так, будто видел в нём что-то, чего не мог выразить словами. — Могу я умыться? — спросила Араши, чувствуя, как слиплись от слёз ресницы, как кожа стянута от грязи и пота. — Поесть? В уборную сходить хотя бы? Саске снова странно замер. Задумался на секунду — будто осознавая, что перед ним живой человек. И у человека, как у любого живого существа, есть обычные, простые потребности. То, о чём он сам, кажется, давно забыл. Он встал. Подошёл к дальней от входа стене. Нащупал невидимый рычаг — камень, что чуть выпирал над остальными, — и нажал. Тяжёлый механизм где-то в глубине стены пришёл в движение. Бесшумно, почти неслышно, часть каменной кладки отошла в сторону, открывая проход. Саске взял со стены факел, поджёг от него второй. Шагнул внутрь, осветил помещение. — Проходи. Араши с трудом поднялась. Ноги дрожали, но держали. Она сделала шаг, другой, опираясь о стену. Заглянула в открывшуюся комнату. Там было... почти уютно. Небольшое помещение с каменным полом, но чистое. В углу — выдолбленная в полу яма для слива, рядом кувшин с водой, деревянная лохань, куски мягкой ткани, похожие на полотенца. — Это... — Араши обернулась к Саске. — Даже в карцере должна быть уборная... Он стоял в проходе, опираясь плечом о косяк. В глазах — всё та же пустота, но сейчас в ней проступало что-то человеческое. — Занимайся, я принесу еду, — коротко ответил он. Саске отвернулся. Дверь за ним закрылась, оставляя Араши одну в этом странном, почти мирном месте. С водой и надеждой, которая теплилась где-то в груди вопреки всему. Когда парень исчез за дверью, Араши несколько мгновений стояла неподвижно, прислушиваясь к тишине. К шагам, что не раздавались. К дыханию, что не слышно. К собственному сердцу, которое всё ещё билось — вопреки всему. Потом медленно, с трудом преодолевая дрожь в ослабевших руках, стянула с себя халат. Ткань упала к ногам бесформенной кучей — когда-то белая, теперь серая от пыли, мокрая от слёз и пота. Она осталась стоять обнажённой под тусклым светом свечи, и холодный воздух подземелья тут же впился в кожу тысячами мелких игл. Араши намочила кусок ткани в кувшине с водой. Вода была ледяной — обжигающей, почти невыносимой. Но она прижала мокрую тряпицу к лицу и замерла, чувствуя, как вместе с грязью уходит часть этого кошмара. Она тёрла себя долго, ожесточённо, будто пыталась стереть не только пыль, но и память. Память о чужих руках. О чужом языке. О том, как тело предавало её, подчиняясь наркотику. Это скромное помещение совсем не походило на её утончённую ванную в любимой квартире. Там были розовые стены и пушистые коврики, фарфоровые мыльницы в виде зверушек и пузырьки с душистыми маслами на полочках. Там пахло домом, безопасностью, ею самой. Здесь пахло камнем и сыростью. Вместо ванны — выдолбленная в полу яма. Вместо тёплой воды — ледяная из кувшина. Вместо мягких полотенец — грубая ткань, которую она сжимала в руках. Араши провела мокрой тканью по шее, по плечам, по груди. Каждое прикосновение отзывалось дрожью — не от холода, от унижения. Она видела в тусклом отражении воды свои синяки, свои ссадины, следы ремней на запястьях Но вместе с грязью уходило и отчаяние. Она выпрямилась, расправила плечи. Посмотрела на своё отражение в тёмной воде кувшина — размытое, нечёткое. — Ты ещё жива, — прошептала она. — Ты ещё поборешься. Саске просунул в щель двери новый, чистый халат. И пояс. Ткань упала на каменный пол мягким, тёмным комком. Араши подняла его, рассматривая — плотный, добротный, такой же, как носил он сам. Как носил Орочимару. Униформа, одежда тех, кто принадлежал этому месту. Но сейчас это было спасением Девушка закуталась в плотную ткань, чувствуя, как тепло медленно возвращается к телу. Халат был великоват, пах чем-то чужим, но сухим — и это было так роскошно после холода и сырости. Она вышла из допотопной ванной. На столе — грубом, каменном, в этом странном убежище среди камня — стояла тарелка. Скудный паёк: лепёшка, кусок вяленого мяса, несколько ягод, похожих на те, что растут в пустыне. Ничего общего с изысканными блюдами, к которым она привыкла дома. Араши не привередливо съела всё. Жадно, быстро, почти не жуя. Организм требовал, кричал, молил о пище, и она давала, не думая о приличиях, не думая о том, как это выглядит со стороны. — Спасибо, — хрипло проговорила она, поднимая глаза. Саске сидел напротив. Наблюдал. Постоянно. Неотрывно. Чёрные глаза следили за каждым её движением — за тем, как она жуёт, как глотает, как облизывает пересохшие губы. В этом взгляде не было угрозы. Не было похоти. Было что-то другое — изучающее, почти... заворожённое. Араши вдруг смутилась. Опустила взгляд, отставила пустую тарелку. Запахнула халат плотнее, хотя под ним было всё скрыто. — Ты смотришь, — сказала она тихо. Саске не отвернулся. Только моргнул — медленно, будто через силу. — Ты первая, кто ест здесь с таким... — он запнулся, подбирая слово, — ...вкусом. Будто это лучшая еда в твоей жизни. — Это лучшая еда в моей жизни, — честно ответила Араши. — Потому что я жива. Потому что могу есть. Потому что не в ремнях. Саске промолчал. Но в глазах его мелькнуло что-то — может быть, понимание. Может быть, зависть. — Ты сильная, — сказал он вдруг. — Сильнее, чем думаешь. Араши подняла на него глаза. Встретилась с этой чёрной бездной. — Я знаю, — ответила она просто. — И ты тоже сильный. Он не ответил. Отвернулся к стене, делая вид, что изучает камни. Но Араши видела — её слова задели что-то глубоко внутри. Что-то, что он старательно прятал годами. Саске сидел напротив неё, прислонившись спиной к холодной стене, и старательно делал вид, что ему всё равно. Она говорила — тихо, осторожно, будто боялась спугнуть. Рассказывала о пустыне, о песчаных бурях, о том, как ветер может за одну ночь изменить до неузнаваемости знакомый с детства пейзаж. Он слушал вполуха, кивал, иногда отвечал односложно — ровно настолько, чтобы поддержать видимость разговора. Но внутри всё было иначе. Он знал. Знал, что всё, что он может для неё сделать, уже совсем скоро перестанет иметь значение. Орочимару вернётся через день, от силы два — и тогда начнётся настоящая работа. Та, ради которой её вообще сюда притащили. Она станет послушной куклой. Без прошлого. Без будущего. Без какой-либо воли, кроме той, что вложит в неё хозяин. Её уникальный геном, её голос, её сила — всё это перестанет принадлежать ей. Станет инструментом в руках того, кто не знает жалости. Саске смотрел на неё — на то, как она улыбается, рассказывая о какой-то смешной статуэтке у себя дома, — и чувствовал странную тяжесть в груди. Он должен был сделать последний шаг. Усыпить её бдительность. Она уже расслабилась, перестала видеть в нём угрозу. Поняла, что он не опасен — по крайней мере, не сейчас. Добрая девушка. Слишком добрая для этого места. Она доверяла ему — и это было ошибкой. А он просто выжидал удобного момента. Шприц лежал в кармане. Один укол — и она даже не поймёт, что потеряла. Без боли, без страха, просто провалится в сон, из которого уже не вернётся прежней. Или всё-таки нет? Саске нахмурился, отводя взгляд. Провёл пальцем по холодному камню, собирая пыль. Или это просто оправдания? То, почему он до сих пор не выполнил указание? Орочимару приказал напрямую. Вколоть. Целый шприц. Третий из трех. После которого она может даже не проснется, а если и проснется... Самую черную работу оставили на него. Сказали: «Присмотри». Но между строк читалось другое: «Подготовь. Сделай так, чтобы к моему возвращению она была готова». А он не готовил. Не делал. Просто сидел и слушал её рассказы о пустыне. — Саске? — голос Араши вырвал из мыслей. — Ты слушаешь? Он поднял глаза. Встретился с чёрной бездной, так похожей на его собственную. — Слушаю, — соврал он. — Про воду в пустыне. Что она дороже золота. Она улыбнулась — тепло, искренне, будто он сказал что-то умное. — Именно. Саске отвернулся, сжимая в кармане шприц. Завтра. Завтра он решит. А сегодня... сегодня пусть ещё побудет собой. И проведя в одиночестве в своей комнатушке бессонную ночь, он без отлагательств выдвинулся к девушке. Ладонь прижимала карман, в котором прощупывалась прохлада стекла. Твёрдая, спокойная, почти родная. Больше нет времени откладывать. Надо действовать прямо сейчас. Орочимару вернётся к вечеру, Кабуто с ним — и тогда уже будет поздно что-либо решать. К их отбытию в другое убежище она должна проснуться. Новая. Готовая. Пустая. Покорная. Либо не проснуться вовсе Саске остановился перед дверью. На мгновение замер, прислушиваясь к тишине за ней. Она спала, наверное. Или просто лежала, глядя в потолок и думая о своём. О доме. О том, кто её ищет. «Всё равно...» — подумал он и сжал шприц через ткань сильнее. Какая разница? Она — никто. Очередной эксперимент. Очередная ступень к цели. Очередная жизнь, которую можно сломать, сжечь, выбросить. Их были сотни. Почему же рука не поднимается толкнуть дверь Саске стоял в коридоре, и время текло мимо. Капли где-то вдалеке отсчитывали секунды, минуты, вечность. Он вспомнил её улыбку. Там, когда она вышла после воды — чистая, уставшая, но живая. Она улыбнулась ему. Просто так. Не за еду, не за халат, не за защиту. Просто потому, что он был рядом. Саске выругался сквозь зубы. Рука вытащила шприц из кармана. Пальцы сжали прохладное стекло. «Я ненавижу тебя, — подумал он неизвестно кому. — Ненавижу за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя человеком». Он толкнул дверь. Девушка мирно спала на узкой койке, свернувшись калачиком под тощим одеялом. Тихий, едва уловимый звук — она сопела заложенным от холода носиком, как ребёнок, утомлённый долгой дорогой. Дверь скрипнула, но она даже не шелохнулась. Слишком глубок был сон. Слишком вымотано тело. Саске подошёл. Остановился в изголовье, глядя на неё сверху вниз. В полумраке лицо её казалось почти безмятежным — разгладились морщинки боли, исчезло напряжение, с которым она смотрела на него днём. Просто женщина. Просто спящая. Просто живая. Он достал шприц. Стекло приятно холодило пальцы, жидкость внутри чуть колыхнулась. Один укол — и всё кончится. Её прежняя жизнь, её воля, её право выбирать Рука замерла. Саске смотрел на неё и не мог пошевелиться. Что-то внутри — ржавое, давно забытое, покрытое слоем ненависти и боли — скреблось, протестовало, кричало. «Она же человек. Она же живая. Она улыбалась тебе». Он зажмурился на мгновение. Сжал шприц так, что стекло, кажется, жалобно скрипнуло. А потом открыл глаза — и в них не осталось ничего. Короткое, резкое движение. Игла вошла в шею — почти в то место, куда уже кололи раньше. Араши дёрнулась во сне, вскрикнула глухо, но даже не проснулась. Только лицо исказила гримаса боли, только пальцы сжались на одеяле. Саске слегка нажал на поршень... И увидел, как дёрнулись длинные ресницы. — Блять! Нет! Он отдёрнул палец, будто обжёгся. В одно движение выдернул иглу и отбросил шприц в сторону. Тот со звонким, почти музыкальным звуком разбился о каменный пол, жидкость растеклась по тёмным плитам тонкой, ядовитой лужицей. Сердце колотилось где-то в горле. Но часть успела уйти под кожу. Почти незаметно. Маленькая доза — крошечная, жалкая по сравнению с той, что была в ампуле. Араши задышала ровнее. Тело расслабилось, отпуская последнее напряжение. Исчезла гримаса боли, разгладились складки на лбу. Она спала теперь глубже, спокойнее — сном, из которого могла уже не вернуться прежней. Или могла. Саске не знал. Он стоял над ней, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. На руки, которые почти сделали это. Почти уничтожили единственное живое, тёплое, что появилось в этом подземном аду за последние годы. — Прости, — прошептал он одними губами. Слово упало в тишину и растворилось без следа. Он опустился на пол рядом с койкой, прислонился спиной к холодной стене. Сидел и смотрел, как она спит. Как вздымается грудь. Как шевелятся губы, будто пытаясь что-то сказать во сне. — Я не хотел, — прошептал он в пустоту. — Я никогда не хотел. Снаружи капала вода. Где-то далеко, в лабиринтах подземелья, брели по коридорам тени. А здесь, в этой маленькой комнате, двое потерянных людей — один спящий, другой на грани — делили тишину. И это было единственное, что у них оставалось. Саске просидел так около получаса. Время тянулось резиново, каждая минута отдавалась где-то в висках глухой, пульсирующей болью. Он смотрел на спящую девушку, на её ровное дыхание, на ресницы, что больше не дёргались в кошмарах, и переваривал произошедшее. Корил себя. За то, что вообще взял в руки этот шприц. За то, что поддался. За то, что чуть не сделал то, что сделал бы любой другой на его месте. За ту секундную слабость, когда палец уже давил на поршень. Но вместе с этим — облегчённо выдохнул. Маленькая доза. Крошечная. Почти ничего. Может быть, всё обошлось. Может быть, она проснётся такой же, как была. Может быть... Саске провёл рукой по лицу. Он поднялся. Ноги слушались плохо, но он заставил себя шагнуть к койке. Осторожно, почти нежно, подхватил на руки обмякшее тело Араши. Она была тёплой, живой, доверчиво прижималась к его груди даже во сне — и от этого внутри всё переворачивалось. Он понёс её в большой зал. Шаги гулко отдавались в пустых коридорах, факелы провожали их танцующими тенями. Саске нёс девушку, как самую ценную ношу в своей жизни — хотя сам ещё не осознавал этого до конца. В зале было пусто. Он посадил Араши за огромный стол, на одно из тяжёлых деревянных кресел, устроив поудобнее. Она даже не шелохнулась — спала глубоко, ровно, без сновидений. Саске выдвинул стул напротив. Сел. Сложил руки на столе и замер, глядя на неё. Ждал. Ждал появления Орочимару, который должен был вернуться с минуты на минуту. В голове было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, не давая покоя «Если она проснётся другой... я убью себя сам». Но вслух он этого не сказал. Просто сидел и ждал. Саске всё был в своих мрачных, тяжёлых мыслях. Час. Два. Три — он потерял счёт времени. Сидел неподвижно, глядя на спящую девушку, и в голове крутились одни и те же вопросы. Правильно ли он поступил? Что будет, когда она проснётся? Увидит ли он в её глазах ту же теплоту, что была вчера Дверь в зал распахнулась совсем неожиданно. Грохот ударил по ушам, эхом заметался под высокими сводами. Вошли трое: Орочимару с неизменной ухмылкой на бледных губах; Кабуто — с папкой в руках и очками, поблёскивающими в свете факелов; и кто-то третий — тень, силуэт, которого Саске даже не разглядел. — Саске-кун, — голос Орочимару разлился по залу тягучей, опасной лаской. — Познакомься с ещё одним новым членом нашей.. Саске не слышал. Слова пролетали мимо, не задевая сознания. Он смотрел на Орочимару — и видел только одно: опасность для неё. Для той, что спала за его спиной, беззащитная и уязвимая. — Орочимару-сама, — перебил он, и голос его прозвучал на удивление ровно. — Нам нужно поговорить о тренировке. Я хочу продолжить сегодня. Он намеренно отвлекал. Намеренно уводил разговор в сторону, подальше от стола, подальше от неё. Орочимару приподнял бровь. — О? Такой энтузиазм? — Он шагнул ближе, и Саске внутренне напрягся, загораживая обзор. — Это похвально, Саске-кун. Кабуто уже раскладывал какие-то бумаги, третий гость замер у входа, не решаясь вмешиваться. — А как там наша пленница? — вдруг вспомнил Орочимару, останавливаясь. — Араши Сунахара... Сердце пропустило удар. Саске замер, но внешне не подал вида. Только желваки на скулах дрогнули. Орочимару перевёл взгляд на стол. Увидел спящую девушку, закутанную в халат и скудное покрывало. Подошёл ближе, склонился, всматриваясь в её лицо. Саске сжал кулаки. Но Орочимару лишь удовлетворённо кивнул. Провёл пальцем по её щеке — Араши не шелохнулась. Удостоверившись, что сыворотка действует исправно, именно так, как и должна, он ухмыльнулся. — Не ожидал, что ты сможешь сотворить такое с невинным человеком, Саске-кун. — Голос его сочился одобрением. — Ты растёшь. Саске молчал. Орочимару выпрямился и, бросив последний взгляд на безвольное тело, направился к выходу. Кабуто последовал за ним, третий гость — тенью скользнул следом. — Идём, Саске. Тренировка ждёт. Саске шагнул за ними, но на пороге обернулся Араши осталась одна. За огромным столом, в пустом зале, укрытая лишь тонкой тканью. Беззащитная. Спящая. Живая. — Я вернусь, — прошептал он одними губами. — Держись. Дверь закрылась, отсекая свет. Тишина. Только капли воды где-то в коридоре. И её ровное дыхание, которое он слушал, пока шёл за Орочимару, надеясь, что она проснётся прежней. *** Она всё так же спала, когда начался настоящий хаос. Когда на базу проникли ниндзя Листа — бесшумные тени, пробиравшиеся по коридорам, которые никто не должен был найти. Когда раздался взрыв, от которого дрогнули стены, и потолок над убежищем обвалился, погребая под собой лаборатории и камеры. Когда Наруто и Сакура увидели Саске впервые за несколько лет. Они стояли, глядя на него снизу вверх, и не верили своим глазам. Тот самый мальчишка, за которым они шли сквозь тьму, стоял перед ними — живой, настоящий, но такой чужой. Когда Саске проник в разум Наруто с помощью Шарингана. Когда увидел демона внутри него — рыжего, яростного, жаждущего свободы. А потом всё смешалось. Орочимару и его люди ретировались, исчезая в неизвестном направлении, растворившись в дыму и пыли, как призраки. В суматохе никто не вспомнил. Никто не нашёл времени забрать её с того самого места, где оставили. Команда Листа стояла поверженная, обескураженная. Поникнув головами, уйдя в свои мысли, в свою личную травму. Встреча с прошлым выбила почву из-под ног. Внезапно Сай заговорил. Вкрадчиво, чётко, будто вспомнил что-то важное. — Заложница. — Голос его прозвучал неестественно громко в повисшей тишине. — Была заложница. Сунахара... Лица Наруто и Сакуры вытянулись. Блондин резко пришёл в себя. Глаза его расширились, кулаки сжались. Он метнулся в сторону уцелевшего убежища, туда, где ещё держались стены, где не обрушился потолок. — Быстро, Сай! Где она?! Сай указал рукой в глубь разрушенного коридора, побежав следом. — Там. В главном зале. Она была... без сознания. Наруто рванул вперёд, не разбирая дороги, не думая об опасности. Сакура — за ним, на ходу доставая медицинские принадлежности. А где-то в глубине, под обломками, в огромном пустом зале, за тяжёлым столом, всё так же спала Араши. Ни взрывов, ни обвалов, ни того, что её свобода уже совсем близко она не почувствовала. Не почувствовала, как Наруто обхватил её своими руками, тряся, умоляя прийти в себя. Как его голос срывался на крик, как пальцы впивались в плечи, пытаясь вырвать из этого странного, слишком глубокого сна. Не почувствовала, как они вчетвером покидали убежище — Сай с холодным лицом прикрывал тыл, Сакура то и дело касалась её шеи, проверяя пульс, Наруто нёс, прижимая к себе, будто боялся, что она исчезнет. Он нёс её на своей спине. Обмякшую, холодную, почти бездыханную. Подальше от дыма и разрушений, подальше от этого проклятого места. Глаза лихорадочно искали мирный уголок, укромное место под солнечными лучами — то, чего она была лишена все эти дни. — Нет, нет, нет, Араши! — рычал он, когда ноги наконец подкосились. Остановился. Аккуратно, почти благоговейно, опустил её на мягкую подушку из травы. Руки тряслись, дыхание сбивалось, в глазах стояли слёзы. — Сакура-чан... — голос сорвался, превратившись в хрип. — Что с ней? Сакура уже была рядом. Пальцы легли на шею, проверяя пульс, веки приподнялись, заглядывая в зрачки, дыхание — едва уловимое, слабое. — Жива, — выдохнула она. — Но... я не знаю. Какой-то препарат. Сильный. Очень сильный. — Она очнётся? — Наруто сжал безвольную ладонь Араши в своих руках. — Скажи мне, она очнётся? Сакура замолчала на мгновение. Потом кивнула — неуверенно, но твёрдо. — Должна. Если успеем. Наруто прижался лбом к её холодной руке. Плечи его вздрагивали. — Держись, — прошептал он. — Слышишь? Ты обещала. Ты обещала, что мы ещё встретимся. Где-то над ними светило солнце. Пели птицы. Жизнь продолжалась — наперекор всему. Небольшая передышка была нужна всем. Наруто не хотел останавливаться. Рвал бы и рвал вперёд, к Конохе, к безопасности, лишь бы подальше от этого проклятого места. Но Ямато настоял на коротком привале — и пришлось смириться. Сумерки уже подкрадывались, небо наливалось фиолетовым, поднимался пронизывающий ветер, от которого у Сакуры стучали зубы. Ямато сложил печати, и на пустыре, прямо из земли, вырос красивый, крепкий дом. Деревянный, тёплый, надёжный — как раз то, что нужно для ночлега. Наруто словно хрупкую фарфоровую статуэтку аккуратно занёс Араши внутрь. Сакура указала на комнату — ту, что поменьше, подальше от входа. Он положил девушку на импровизированную постель, закутанную в покрывало, замер на мгновение, глядя на её бледное лицо. — Иди, — тихо сказала Сакура. — Я позову. Он вышел. Куноичи осталась одна. Стянула с девушки чужой, грубый халат, оглядывая тело при свете свечи. Синяки. Ссадины. Следы от ремней на запястьях и лодыжках. И уколы. Много. Черные с красными точки россыпью по всему телу. И несколько ярких, разлившихся под кожей фиолетовыми пятнами. Два на шее. Один на бедре. Один на животе. Сакура замерла, рассматривая эти четыре пятна. Что-то смутно знакомое, из отчётов, из старых свитков, из предупреждений, которые она когда-то читала. Она помрачнела. Стиснула зубы и продолжила осмотр. Половые органы. Всё, что должно было остаться личным, сокровенным. Сакура сглотнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, над Сунахарой явно надругались. Заставила себя быть профессионалом. Зафиксировать. Запомнить. Для отчёта. Потом сложила печати. Тёплая зелёная чакра потекла по телу Араши, заживляя, успокаивая, стирая следы насилия. Синяки бледнели и исчезали. Порезы затягивались. Следы от ремней — те, что на коже, — медленно таяли под воздействием техник исцеления. Но не следы от тех нескольких уколов. Они оставались — тёмными пятнами, въевшимися в память, в плоть, в судьбу. Сакура откинулась назад, вытирая пот со лба. Смотрела на спящую девушку, на эти проклятые отметины, и не знала, что сказать. Что сделать. Как лечить то, что спрятано глубоко внутри. — Что они с тобой сделали? — прошептала она в тишину. За стеной слышались голоса — Наруто спорил с Ямато, требуя немедленно выступать. А здесь, в этой комнате, было тихо. Только дыхание двух женщин. Одна боролась за жизнь. Вторая — за то, чтобы не сойти с ума от того, что увидела. Отдых был намного короче, чем требовали тела. Ямато, хмурый и собранный, давал распоряжения перед отбытием, сверяясь с картой и положением звёзд. Голос его звучал жёстко, не терпя возражений. — По прибытии в Коноху, — чеканил он, обращаясь к Наруто и Сакуре, — вы сразу несёте девушку в госпиталь. Без задержек, без остановок. Сакура, ты лично проследишь Сакура кивнула, сжимая в руках свиток с записями. — Я подготовлю полный анамнез. Всё, что успела зафиксировать. — Хорошо. — Ямато перевёл взгляд на Сая. — Ты со мной. Будем отчитываться перед Тсунаде-сама. Сай молча кивнул. Путь до Конохи занял меньше времени, чем ожидалось — словно сама судьба подгоняла их в спину. Наруто нёс Араши на руках, не позволяя никому прикоснуться к ней. Даже когда Сакура предлагала сменить его, он лишь мотал головой и продолжал идти, вглядываясь в бледное, безжизненное лицо. В госпитале засуетились сразу. Сакура, как и обещала, лично передала девушку врачам, на ходу вводя в курс дела, перечисляя симптомы, следы уколов, препараты, которые мог использовать Орочимару. Араши забрали в палату, окружили аппаратурой, засуетились вокруг неё белыми халатами. Наруто остался в коридоре. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене, и уставился в одну точку. Пустым, невидящим взглядом. Руки тряслись мелкой, противной дрожью. Ямато тем временем уже стоял перед Тсунаде. Пятая Хокаге слушала отчёт, хмурясь всё сильнее с каждым словом. Когда он закончил, она откинулась на спинку кресла, задумчиво барабаня пальцами по столу. — Сунахара Араши, — повторила она. — Та что дочь главы строительного клана. Значит, Орочимару добрался до Суны... — Нужно оповестить деревню Песка, — кивнул Ямато. — Немедленно. Тсунаде уже тянулась к бумаге для послания. — Сделаю. А где Наруто? — В госпитале. Не отходит от неё. Тсунаде вздохнула, но ничего не сказала. Через час, когда Араши наконец перевели в общую палату, Наруто уже был там. Сакура привела его, не в силах видеть этот затравленный взгляд в коридоре. Он сел на пол рядом с койкой, взял безвольную руку девушки в свои, прижался лбом к её ладони и замер. Так его и застала Тсунаде, зашедшая проведать пациентку. — Наруто, — позвала она тихо. — Ты знаком с этой девушкой? Он поднял голову. В глазах — пустота пополам с болью. Губы дрогнули, но голос не слушался. Только кивнул — коротко, отрывисто. — Она... она для меня много значит, бабуля. Тсунаде смотрела на этого мальчишку, который держал на руках чужую женщину как самую важную ценность в мире, и понимала: здесь что-то большее, чем просто долг товарища. — Мы вылечим её, — сказала она твёрдо. — Обещаю. Наруто только сильнее прижал безвольную ладонь к своей щеке. И молчал. Потому что слова кончились. Осталась только надежда. Птица с посланием вылетела из Конохи на рассвете, унося в клюве весть для Деревни Песка. Тсунаде лично расписала страницу подробно: сухо, по существу — ваша боец найдена, находится в тяжелом состоянии, требуется ваше присутствие или распоряжения. Но время шло, а ответа не было. Тсунаде и Сакура часами напролёт искали способы привести Араши в себя. Листали старые свитки, советовались с библиотекарями, даже отправили запрос в страну Редких Дождей — всё без толку. Девушка спала под капельницей. Губы её приобрели неестественный голубоватый оттенок, цвет лица стал бледным, почти прозрачным — таким, от которого у любого медика холодело внутри. Техники самой Тсунаде, даже с её чудовищной чакрой и многолетним опытом, не помогали. Препарат Орочимару — или что-то ещё, что он вколол, — не поддавался лечению. Наруто приходилось уже силой выводить из палаты. Он кричал. Кричал так, что стёкла дрожали. Кричал, что Тсунаде наконец должна взяться за дело серьёзно, что она прохлаждается, пока Араши умирает. Что она специально тянет, что ей плевать, что... Сакура выводила его под руки, успокаивала, но он вырывался и снова возвращался к двери, не в силах быть далеко. Горечь Наруто наполняла госпиталь. Витала в воздухе, оседала на стенах, пропитывала халаты медсестёр. Каждый, кто проходил мимо палаты, невольно ускорял шаг — слишком тяжёлой была эта аура отчаяния. Прошли сутки. К нему заглянули. Тен Тен и Неджи появились на пороге палаты неслышно, будто тени. Тен Тен держала в руках небольшой свёрток — еда, которую Наруто забывал брать в столовой. Неджи замер в дверях, оглядывая обстановку своим цепким взглядом. — Наруто, — тихо позвала Тен Тен. — Мы пришли проведать тебя. И... и её... Он сидел на том же месте — на полу, у кровати, сжимая безвольную руку Араши. Глаза красные, опухшие, под ними тёмные круги. Он даже не обернулся. — Она не просыпается, — сказал он хрипло. — второй день. Не просыпается. Неджи шагнул ближе, всматриваясь в лицо девушки. Бледное, голубоватое, чужое. Не то, что они видели на фестивале — живое, тёплое, улыбающееся. — Есть новости от Суны? — спросил он тихо. Наруто мотнул головой. — Пока ничего. Слишком мало времени прошло. Тен Тен опустилась рядом с ним на корточки, положила руку на плечо. — Она сильная, Наруто. Ты же знаешь. Она справится. Он поднял на неё глаза. В них была такая боль, что Тен Тен на мгновение пропустила вдох. — А если нет? — прошептал он. — Если я опять не успел? Если... если она... Неджи стоял рядом с кроватью и смотрел на девушку. В палате было тихо — только мерное попискивание аппаратуры и тяжёлое дыхание Наруто, застывшего у кровати. Тен Тен перебирала в руках развёртку с едой, не решаясь нарушить тишину. Неджи активировал Бьякуган. Сеть кровеносных сосудов, поток чакры, мельчайшие узлы и сплетения — всё предстало перед его взором в идеальной чёткости. Он скользил взглядом по телу девушки, изучая, анализируя, сопоставляя... И вздрогнул. Лицо его побелело. Глаза расширились. Он резко выключил додзюцу и молнией выскочил из палаты, оставляя всех с ошарашенно раскрытыми ртами. — Неджи?! — крикнула Тен Тен, но он уже исчез в коридоре. Началась суета. Сакура вбежала через мгновение — запыхавшаяся, с растрёпанными волосами, видимо, уже бежавшая за Неджи. Она мельком взглянула на Араши, на Наруто, на Тен Тен — и решительно вытолкала всех из комнаты. — Вон! Все вон! Немедленно! — Но Сакура... — Я сказала — вон! Дверь захлопнулась перед носом у Наруто, который так и остался стоять в коридоре с открытым ртом. Внутри Неджи уже указывал на точки сплетения протоков чакры. Говорил быстро, чётко, как всегда на лекциях, которые никто не слушал. — Вот здесь, смотри. И здесь. Энергия даёт сбой, течёт не так, как должна. Не закупорка, нет. Что-то другое... инородное. Он чесал подбородок, совсем не обращая внимания на формы обнажённой фигуры перед собой. Бьякуган видел сквозь плоть, сквозь ткани, сквозь любые преграды — и перед ним было только тело пациента. Никакого смущения, никаких лишних мыслей. Сакура впитывала каждое слово, сверяла с записями, с анамнезом, с тем, что успела заметить при осмотре. — Ох, Неджи! — вырвалось у неё от переизбытка эмоций. — Спасибо! Она порывисто обняла его — и тут же выскочила из палаты, несясь к Тсунаде. Неджи остался один. Помедлил мгновение, глядя на дверь, за которой исчезла Сакура. Потом перевёл взгляд на спящую девушку. Аккуратно, почти заботливо, укрыл её одеялом — тем самым, что сползло во время осмотра. — Держись, Сунахара... — сказал он тихо. — Теперь помогут. И вышел в коридор, где Наруто метался вдоль стены, готовый в любую секунду ворваться обратно. — Тсунаде-сама! Я знаю, что с Араши! Сакура без стука ворвалась в кабинет, встречаясь с нахмуренным лицом Хокаге. Та сидела за столом, сжимая в руках небольшое письмо — только что прилетевшее, судя по свежим чернилам. — Это хорошо, — Тсунаде отложила послание. — Потому что там, в Песке, все на ушах стоят. — Она кивнула на письмо. — Надо вернуть им девчонку живой. Желательно в сознании. — Три укола, — выпалила Сакура, не в силах сдерживаться. — Это было три укола! Тсунаде распахнула глаза. Картина начала складываться. До боли знакомое действие сыворотки Орочимару. Его фирменный соус, который вырывал личность у тех, кого он хотел забрать себе. После трёх уколов человек переставал быть собой. — Первый укол, — затараторила Сакура, — скорее всего, усыпил её в самом начале. А остальные три... — Она сглотнула. — Неджи показал: чакра идёт нормально, но эти три укола ломают весь поток. Разрывают связи. Это... — Это плохо, — перебила Тсунаде, поднимаясь. — Очень плохо. Нужно немедленно делать противоядие. Она уже шагала к двери, на ходу отдавая распоряжения: — Сначала введём от последнего укола. Потом — от второго. И в конце — от самого первого. Последовательно. Только так есть шанс. Сакура бежала следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — А если не успеем? Тсунаде остановилась на мгновение. Обернулась. В глазах её горела та самая сталь, что делала её легендарной. — Успеем. Мы не имеем права не успеть. И они исчезли в коридоре, оставляя за собой только эхо шагов и надежду. Наруто наблюдал, как Сакура делает первый укол Сунахаре — прямо в тёмно-фиолетовые пятна на шее. Игла вошла ровно, без колебаний, но у него самого внутри всё сжалось от этого зрелища. Лицо его было измотано до предела. Глаза провалились глубоко в глазницы, окружённые тёмными, почти чёрными кругами. Кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок, скулы заострились — он почти не ел все эти дни, только пил воду, когда Сакура силком заставляла. Губы потрескались, в уголках застыла корочка. Щетина пробилась неровным слоем — он забыл, когда брился в последний раз. Но руки не дрожали. Одна рука сжимала безвольную ладонь Араши, вторая лежала на колене. Он косился на три шприца, разложенные на медицинском столике. Три маленьких стеклянных цилиндра, от которых зависело всё. Жизнь. Сознание. Будущее. Сакура поставила таймер. Короткий, резкий писк — и тишина. — Через час, если я не успею, сделай укол сам. Минута в минуту, понял? — Она говорила чётко, жёстко, как учат в госпитале. — Вот сюда. Она слегка загнула одеяло, указывая на такое же фиолетовое пятно на животе. Намного больше, чем на шее — Поставишь таймер ещё на час. И третий укол сделаешь сюда. Она открыла красивое бедро — идеальная кожа, на которой особенно жутко смотрелось тёмное, расползающееся пятно. Наруто кивнул. Молча. Сосредоточенно. Сакура задержалась взглядом на пятне на шее — самом маленьком из всех. Сама малость, сама незначительность этого пятна давала надежду. Похоже, вкололи ей не всю порцию сыворотки. Что-то пошло не так, кто-то ошибся, не дожал.. И сознание девушки можно было спасти. — Я вернусь, — бросила Сакура уже от двери. — Держись. Наруто остался один. Тикал таймер. Шипела капельница. Девушка на койке дышала — едва слышно, почти невесомо. Он поднёс её руку к своим губам. Поцеловал холодные пальцы. — Просыпайся, — прошептал он хрипло. — Слышишь? Ты должна проснуться. Мы ещё не наигрались. Мы ещё... мы ещё не всё сказали друг другу. Таймер тикал. Отсчитывал минуты до новой надежды. — Я безумно хочу услышать твой голос, Араши-сан... Шёпот упал в тишину и растворился без ответа По истечении часа он сделал укол. Второй шприц — в фиолетовое пятно на животе. Руки не дрожали — только губы шевелились, беззвучно считая секунды. Потом снова. Третий укол — в бедро. Самый страшный, самый ответственный. Игла вошла ровно, поршень медленно опустился до конца. Наруто обессиленно опустился на постель рядом с девушкой. Теперь только ждать. Он лёг — бесцеремонно, измученно, не думая о приличиях. Бочком рядом с обездвиженным телом Араши. Слишком долго терпел без сна, без отдыха, без права на слабость. Нервы сдали. Он использовал единственную кровать по назначению — просто чтобы упасть, чтобы перестать чувствовать этот бесконечный груз на плечах. Почти не отдавая себе отчёта в действиях. Сон его был тяжёлый Настоящий кошмар. Тоннели, пещера, взрыв — всё смешалось в один бесконечный лабиринт ужаса. Наруто бежал, спотыкался, падал, снова вставал. Где-то кричали, рыдали, звали на помощь, но он не мог найти источник звука. Потом взрывной волной его унесло в сторону, ударило о стену, придавило обломками. Он умирал. Морально и физически. Боль пронзала каждую клетку, страдания сдавливали грудь, не давая вздохнуть. Всё смешалось в этом безумном сне — его собственные страхи, её лицо, голоса друзей, тьма, поглощающая всё вокруг. Все погасло... Потом свет. Яркий, тёплый, проникающий сквозь веки, сквозь кожу, сквозь саму душу. А потом — её рука. Тёплая, живая, настоящая. Она гладила его по голове, пальцы перебирали волосы, касались висков, спускались к затылку. Такое знакомое, такое родное прикосновение, от которого внутри всё сжималось в тугой, болезненный узел. Он растворился в этом ощущении. Как-то резко всхлипнул — по-детски, жалобно, не в силах сдержать эмоции. Дёрнулся, пробуждаясь в реальности, выныривая из кошмара на поверхность. Глаза распахнулись. Свет резанул по зрачкам, заставив зажмуриться. Он моргнул раз, другой, привыкая, фокусируясь.. Рядом была она. Смотрела на него... Араши смотрела на него. Уставшая, бледная, с тёмными кругами под глазами — но живая. Настоящая. Её рука всё ещё лежала на его голове, пальцы замерли в волосах. — Наруто... — прошептала она, и голос её — такой родной, такой невозможный — прозвучал как самая прекрасная музыка в мире. — Ты чего? Я здесь. Я с тобой. Он смотрел на неё и не верил. А потом слёзы — горячие, солёные, долгожданные — покатились по щекам. Он уткнулся лицом ей в плечо, обхватил руками, прижал к себе так сильно, будто боялся, что она снова исчезнет. — Ты жива, — выдохнул он в её больничную рубашку. — Ты жива.. Араши обняла его в ответ. Слабо, но искренне. — Жива, — подтвердила она. За окном светало. Новый день начинался в Конохе. День, когда его надежда победила. Наруто врывался к ней в рот с поцелуями. Неумолимо настойчивыми, но такими аккуратными — будто боялся сделать больно, будто она была хрустальной. Он не мог нагладиться, не мог наобниматься. Лежал боком прямо рядом с ней, прижимался всем телом, гладил по щекам, чмокал в лицо, в лоб, в нос, в руки — во всё, до чего мог дотянуться. Араши хихикнула слабо — совсем тихо, почти неслышно, но для него этот звук стал самым лучшим событием за последние несколько дней. — Хочу поесть... — прошептала она пересохшими губами. — И пить. Наруто замер на секунду, вглядываясь в её лицо. А потом подскочил так резко, будто его током ударило Очень неохотно оторвался от неё — видно было, как тяжело даётся каждое движение прочь. И рванул к двери, к медсестре, жестикулируя и крича уже что-то далёкое, неразборчивое, переполненное эмоциями. Араши улыбалась Она чувствовала на коже солнечные лучи — тёплые, живые, настоящие. Она была жива. И у неё почти не болело — только лёгкая, тупая ноющая боль где-то внутри, словно отголосок того, что было. Но голова... Голова была тяжёлой. Чугунной. Словно налитой чем то густым. Она помнила Наруто. Помнила его глаза, его улыбку, его безумную энергию. Он был единственным, кого она узнала, когда открыла глаза. А дальше — пустота. Ни имени, ни дома, ни лица в зеркале. Ничего. Мурашки пробрали до костей Она попыталась вспомнить хоть что-то — и наткнулась на глухую стену. Там, за ней, было темно. Пусто. Страшно. — Наруто... — позвала она тихо, но он уже вернулся, с подносом, с соком, с той же бешеной улыбкой, от которой на душе становилось теплее. — Сейчас, сейчас! — суетился он, наливая воду, раскладывая еду. — Всё будет, ты только поешь, а потом... потом всё расскажешь, хорошо? Она кивнула. Взяла стакан дрожащими руками. Сделала глоток. Вода была холодной, чистой, живой. — Наруто... — снова позвала она, и голос её дрогнул. — Я... я не помню. Он замер. Стакан в её руках дрожал — Ничего не помню. Только тебя. Тишина повисла в палате тяжёлая, как свинец. Наруто смотрел на неё, и в глазах его плескалась такая боль, что у неё самой защипало в носу. — Ничего, — сказал он наконец, беря её ладони в свои. — Ничего, Араши. Вспомнишь. Я помогу. Мы все поможем. Она всматривалась в его лицо — единственное, что осталось. Единственный якорь в этом море пустоты — Обещаешь? — Обещаю, — твёрдо ответил он. — А я никогда не нарушаю обещаний. Спроси кого хочешь. И улыбнулся — той самой улыбкой, от которой, кажется, камни бы растаяли. Араши выдохнула. Чуть-чуть расслабилась. — Тогда... расскажи мне. Кто я? Откуда? Почему я здесь? Наруто сел поудобнее, всё ещё сжимая её руки. — Это долгая история. Но я расскажу. Всё расскажу. С самого начала. И Наруто рассказывал. Всё то немногое, что знал. Чем она поделилась в тот короткий миг, когда провожала их к воротам из Суны. О чём они непринуждённо болтали на фестивале, пока вокруг гремела музыка и плясали огни. Совсем мало. Крохи. Обрывки, чтобы знать её хорошо. Но достаточно, чтобы привязаться. Чтобы запомнить каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Чтобы с нетерпением ждать встречи, самому не понимая, почему эта девушка из Песка заняла так много места в мыслях. Араши слушала, впитывала каждое слово, пытаясь сложить из этих осколков себя настоящую. Но картинка никак не складывалась — слишком много пустот, слишком много белых пятен. В палату вошла Сакура. Она осматривала Араши — зрачки, пульс, давление, задавала стандартные вопросы. Потом поняла: девушка не узнает её. — Я Сакура, — представилась она мягко. — Харуно Сакура. Мы виделись на фестивале. Я подруга Наруто. От слов её имени в глазах Сунахары что-то мелькнуло. Тихая, сокрытая до этого боль. Какое-то узнавание — но не тёплое, не радостное. Узнавание чего-то не особо приятного. Тень неуверенности, может быть, даже стыда. Араши отвела взгляд. Сакура замерла на мгновение, вглядываясь в эту реакцию. А потом, когда девушка отвернулась к стене, прошептала Наруто одними губами: — Она меня узнала. Всё будет хорошо. Наруто хлопнул в ладоши — громко, радостно, не в силах сдержать эмоции — и обнял смущённую девушку. Та даже жевать не перестала, только замерла на секунду в его руках, а потом продолжила методично уничтожать больничную еду. — Ты говорил про вкуснейший рамен... — сделала она кислую мину, косясь на пресное, безвкусное блюдо в тарелке. Наруто расхохотался. Громко, заливисто, от души. — Это не рамен! Это больничная гадость! — Он схватил её за руку, потянул с кровати. — Пошли! Я знаю одно место. Лучший рамен в Конохе. Тебе понравится, обещаю! — Наруто! — возмутилась Сакура. — Ей нельзя! Она только пришла в себя! Араши смотрела на эту суматоху и впервые за долгое время... улыбалась. По-настоящему. Тепло. Она ничего не помнила. Но это чувство — быть нужной, быть частью чего-то живого, настоящего — было лучшим лекарством. — Только вечером, — отрезала Сакура, скрестив руки на груди. — Сейчас за ней надо следить. — Прослежу! — возмущённо выпрямился Наруто, будто его оскорбили в лучших чувствах. — Наруто! Араши красиво хихикнула. Звук получился тихим, почти неслышным, но в нём было столько жизни, что у обоих в груди разлилось тепло. Она потянула Наруто за руку — насильно, но как-то по-особенному нежно, приблизив к своим губам. Коснулась его щеки. Мягко. Тепло. Совсем легко. Напряжение в его плечах резко ушло. Он сначала склонился, будто подчиняясь невидимой силе, а потом присел к ней на край кровати и поцеловал в губы. Коротко. Осторожно. Но так, что в воздухе будто проскочила искра. Сакура замерла в дверях. Смущённо наблюдала за этой картиной, и внутри неё всё переворачивалось. Было странно видеть Наруто таким. Чувственным. Ведомым. Араши будто управляла им — даже без голоса, даже ослабленная, она держала нити контроля. Но была проблема. Довольно крупная проблема, про которую помнила только Сакура. Сунахара пока не знала. Не помнила ничего. Для неё он был единственным якорем в этом море пустоты. Единственным знакомым лицом. Единственным, кому она доверяла. Сакура закусила губу от напряжения. Мысли ворочались тяжёлые, как камни. Об этой девушке. О ней и Канкуро. О том, что было между ними там, в Суне, — она видела это, чувствовала, понимала. Да, Сакура отшила Канкуро в своё время. Но она была на его стороне. Уважала его как ниндзя и как человека. Просто была предана другому. И сейчас ей было тяжело осознать, что Наруто снова дорвался до девушки. Так внезапно. Так неожиданно. Оставляя своего конкурента-кукольника далеко позади, даже не подозревающего, что здесь происходит. — Наруто... — позвала она тихо, но он не слышал. Он был слишком занят. Слишком поглощён. Слишком счастлив. Сакура выдохнула и вышла в коридор, прислоняясь спиной к холодной стене. «Что же делать? — думала она. — Рассказать Араши? Но она не помнит. Рассказать Наруто? Но он такой счастливый... А если память вернётся? Если она вспомнит Канкуро и поймёт, что натворила?» Ответа не было. Только тишина коридора и горький привкус неразрешённости на языке. Она тихо вышла, прикрыв дверь. Пусть побудут вдвоём. Это тоже лечение. День пролетел незаметно. Араши уже стояла на ногах — покачиваясь, но твёрдо. Организм цеплялся за жизнь с упрямством пустынного растения, пробивающегося сквозь камни. Из одежды было лишь то самое белое кимоно, что дал ей Саске. И сиреневый толстый пояс-канат, стягивающий ткань на талии. Простая, почти ритуальная одежда, в которой она чувствовала себя чужой. Но выбора не было. Её отпустили. Врачи напутствовали, махали руками, но больше всех суетился Наруто. Он наседал на медсестёр, подгонял, требовал — и в конце концов добился своего. — Пойдём! — подцепил он её за руку, плавно потянув к выходу. — Там такой воздух! Ты не представляешь! А рамен... Я же обещал тебе рамен! Самый лучший в мире! Он щебетал без умолку, уговаривал, жестикулировал — хотел поскорее покинуть территорию госпиталя, увести её подальше от этих белых стен, от запаха лекарств, от всего, что напоминало о кошмаре. Араши слушала, улыбалась и послушно шла за ним. На выходе стоял Какаши-сенсей. Он выглядел уже лучше — гипс на руке, костыль, но взгляд был всё таким же живым, внимательным. Без протектора, с закрытым левым глазом, он казался почти домашним. — Араши-сан, — обратился он мягко, по-отечески. — Вам ведь нужно где-то переночевать. Он приподнял бровь, глядя на Наруто своим фирменным наставническим взглядом. — Какаши-сенсей! — Наруто выпрямился, будто его обвинили в чём-то недостойном. — Беспокоиться абсолютно не о чем. Араши переночует у меня. А завтра я покажу ей деревню. Всё будет хорошо! Какаши смотрел на него долго. Очень долго. — Присмотри за ней, Наруто, — сказал он наконец, и голос его приобрёл особую весомость. — Она очень важный гость Конохи. Не забывай об этом. Наруто нервно сглотнул. От того, как Какаши особенно выделил эти слова, по спине пробежал холодок. Он понял. Всё понял. Араши крепко ухватилась за его руку. Милая, беззащитная, она сейчас знала только его одного. Только ему доверяла. Только за ним могла идти. Наруто умолк. Тихо кивнул сенсею. В глазах Какаши промелькнуло одобрение — и что-то ещё. Что-то игривое, почти хулиганское, от чего на душе стало теплее. — Хорошего вам вечера, ребята, — бросил он и, опираясь на костыль, поковылял в свою палату. Наруто выдохнул. — Пойдём, — шепнул он Араши, сжимая её ладонь. — Пойдём домой. Они вышли на улицу. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая Коноху в золотисто-розовые тона. Где-то вдалеке шумел водопад, пахло зеленью и цветами. Араши вдохнула полной грудью. — Красиво у вас, — сказала она тихо. Наруто обернулся. Улыбнулся — своей самой искренней улыбкой, от которой таяли сердца. — Это ты ещё ничего не видела. Я обязательно покажу тебе всё. Обещаю. Араши шла медленно. Будто пыталась вспомнить, как ей ходить — каждое движение давалось с усилием, ноги ступали осторожно, пробуя землю на прочность. Наруто не торопил. Держал её под руку, чувствуя, как тонкие пальцы впиваются в его локоть при каждом неожиданном звуке. Иногда он бросал взгляд на образовавшийся на халате разрез — там, где ткань разошлась, открывая полоску бледной кожи. Отводил глаза. Снова смотрел. Снова отводил. И болтал Тихо, для неё одной. Рассказывал о Конохе, о Хокаге, о своих друзьях, о рамене, который они обязательно попробуют. Голос его был ровным, спокойным — он старался, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Постепенно они подошли к его маленькой квартирке. Скромное жильё, каких много в Конохе, но сейчас оно казалось самым надёжным местом на земле. Девушка излучала что-то доброе — даже в этой чужой одежде, даже с затравленным взглядом, в ней чувствовался тот самый свет, который он запомнил ещё в Суне. Но Наруто заметил: она стала другой. Не той, кого он встретил на фестивале. Не той уверенной, опасной красавицей, от которой у мужчин подкашивались колени. Теперь она вздрагивала от звука цикады. Озиралась, когда мимо пролетала птица. Замирала, когда рядом проходил кто-то чужой. Он успокаивал. Касался плеча, шептал «всё хорошо, это просто сосед», объяснял, как маленькой, что и где происходит. А она кивала, не отводя от него своих волшебных, чёрных глаз. Смотрела так, будто он был единственным якорем в этом новом, пугающем мире. — Заходи, — Наруто открыл дверь, пропуская её вперёд. — Здесь уютно. Честно. Немного бардак, но я уберу... Она шагнула внутрь. Остановилась посередине комнаты, оглядываясь. — Тут... хорошо, — сказала она тихо. — Пахнет тобой. Наруто смущённо почесал затылок. — Это, наверное, потому что я тут живу. Она улыбнулась — слабо, но искренне. — Значит, мне здесь будет спокойно. И в этой фразе было столько доверия, что у него свело челюсть. Квартирка давила. Маленькая, тесная, с низким потолком — Наруто вдруг остро осознал, каким жалким, должно выглядеть это жильё в глазах девушки, выросшей в особняке. Но она без лишних слов прошла вглубь, и это почему-то кольнуло сильнее, чем если бы она поморщилась. Микроскопическая гостиная с одним диваном. Дверь в спальню открыта — видна полуторная кровать, застеленная кое-как. Кухня прямо тут же, слитая с гостиной в одно пространство. Скромное убранство, но чисто. Он старался еще тогда, перед самым уходом на миссию, и так и не появлялся здесь до сих пор. Наруто смутился, увидев её в своей квартирке. Слишком контрастно. Слишком ярко. Слишком... Араши уселась на скромный диванчик, поджав под себя ноги. Задумалась о чём-то, глядя в одну точку, потом подтянула колени к телу и обняла их руками. Маленькая, беззащитная, совсем не та грозная женщина, что сводила с ума одним взглядом. — Араши-сан... Прости... — внезапно для самого себя вырвалось у него. Её глаза — тёмные, с бликом от единственного светильника в центре квартиры — поднялись на него. Лицо спокойное, доверчивое. Она смотрела в упор, полностью полагаясь на него, надеясь только на него. — За что? — спросила она. Этот голос... Она потеряла память, но не силу. Будто где-то глубоко внутри догадывалась, что не надо говорить много, но очень хотела отвечать ему. Каждое слово звучало как подарок. — Ай, да просто... — Наруто почесал затылок, отводя взгляд. — Подумалось о чём-то... Он присел рядом с ней на диван. Синие глаза его были наполнены тонной печали — той, которую он старательно прятал за улыбками весь день. — Наруто... Араши притянулась к нему будто на автомате. Обняла за плечи, прижимаясь. Сегодня она была другой — меньше, слабее, уязвимее. Он чувствовал это каждой клеткой. Она потянулась сама к его лицу. Схватила за уши руками, направляя к себе. Оказавшись совсем рядом, всмотрелась в его глаза. Не понимая ничего. Не так проницательно, как раньше. Не так чувственно. Скорее — любопытно. Будто впервые видела. Наруто хотел завыть. От того, насколько изменился её взгляд. От того, что та Араши — опасная, страстная, живая — осталась где-то там, в темноте, из которой он её вытащил. А эта... эта смотрела на него как на спасителя. Как на друга. Как на единственное знакомое лицо. — Ты чего? — прошептала она, заметив его состояние. — Тебе больно? — Нет, — соврал он. — Всё хорошо И улыбнулся. Потому что не мог иначе. Потому что ей нужна была его улыбка. — Кто сделал это с тобой, Араши-сан?.. — голос его прозвучал глухо, хрипло, будто выдавливал слова сквозь сжатое горло Парень впервые ощутил себя сильнее, опытнее этой взрослой, сильной ниндзя. И в глазах его встали слёзы. — Са... Ске... — неуверенно промямлила она. Глаза Наруто расширились. — Что? — Прости... Не знаю... Помню, мы с ним говорили, а потом всё — темнота. Его будто подкосило. Глаза затуманились, он осёкся, не в силах больше говорить. Саске. Опять Саске. Даже здесь, даже с ней. — Прости... — Араши заметила перемену. — Я сказала что-то не то? Она отпустила его плечи, которые держала всё это время, и отстранилась. Снова озиралась, ища хоть что-то знакомое вокруг — потерянная, испуганная, чужая в этом мире. У Наруто сжалось сердце. Он выпрямился, как мог, расправил плечи и протянул к ней руки. — Араши-сан, всё хорошо! — голос его дрогнул, но он заставил себя улыбнуться. — Прости, я. Просто задумался. Он снова заключил её в объятия. Чувствовал, как постепенно расслабляется напряжённое тело, как дыхание выравнивается, как она утыкается носом в ворот его куртки. Они как-то расслабленно расположились на диване. Тесно, но тепло. Наруто лежал на спине, девушка бочком прижималась к его груди. Пальчики её не желали отпускать ткань куртки — сжимали, теребили, искали опору. Молча. Спокойно. Мило. Наруто держал руки за головой, глядя в потолок и пытаясь унять мысли о Саске. О том, что тот снова оказался рядом. О том, что сделал с ней. А потом она двинулась. Как-то резко, неловко, пытаясь устроиться поудобнее. Упёрлась в него своей пышной, упругой грудью. Дыхнула — слишком горячо, слишком близко — прямо в шею. И его руки зажили своей жизнью. Одна скользнула ей на талию, придерживая. Вторая легла на затылок, пальцы зарылись в волосы. Он не думал — просто тело реагировало быстрее разума. — Араши... — выдохнул он хрипло. Она подняла на него глаза. Тёмные, глубокие, в них плескалось что-то... может быть, тоже желание. А может, просто растерянность. Но она не отстранилась. Он высвободил ладонь из-за головы, провёл по её спине, по талии. Девушка замерла от новых ощущений — тело помнило ласку, даже когда память отказывалась возвращаться. Он почувствовал это. Почувствовал, как её горячее дыхание обожгло его снова. И сжался. Закатил глаза на мгновение, внезапно осознав: это именно она. Та самая Араши Сунахара. Рядом с ним. Прямо сейчас. В его квартире. Он прижал её, вытянув шею в сторону, пытаясь вдохнуть воздуха, отстраниться. Слишком много. Слишком быстро. Стресс последних дней был слишком долгим, и закончился слишком резко. Осознания вбивались в голову Наруто так же резко, как он сам вбивался в это чудное, невероятно сексуальное тело девушки тогда, в Суне. Он спас её. Она жива. Она сейчас в его доме. Она... Такая мягкая... Такая красивая... Только его. Прямо сейчас. Он перевернулся на бок, к ней лицом. Пальцами взял за подбородок, приподнимая, и потянул на себя. — Араши... — голос его сел, превратился в хриплый шёпот. — А ты ведь вспомнила нас? Ну... меня и тебя? Тогда? У Сунахары поплыл рассудок. В голове не было ничего, кроме него. Кроме мыслей о той ночи. О его обещаниях. О том, как он смотрел на неё тогда, провожая из Суны. Сейчас она воспринимала его как свой собственный мир. Единственное, что осталось. Единственное, что имело значение. — Наруто... — выдохнула она, и в этом имени было всё. Она не помнила себя. Но помнила его. — Конечно... — голос её дрожал, но в нём была та самая магия, от которой у него подкашивались колени. — Мне кажется, я скучала... Араши поддалась внутреннему порыву. Своим потаённым желаниям, что пробивались сквозь туман амнезии, как ростки сквозь песок. Она села сверху. Наруто выдохнул — шумно, сбивчиво, не веря. — Наруто... — она смотрела на него сверху вниз, и в чёрных глазах плескалась такая беззащитность, что сердце разрывалось. — Ты спас меня... Я сделаю всё, чтобы отблагодарить тебя... Только скажи... Что мне сделать? Она не знала. Не могла понять. Воспоминания приходили картинками — без логики, без осознания. Вещи, которыми они занимались, она не понимала. Зачем это? Что нужно делать? Тело помнило, но разум молчал. Наруто лежал под ней, уже схватил за бёдра, за талию. Пальцы сжимались, бегали, поглаживали, и она томно, тяжело вздохнула, пытаясь осознать, прочувствовать, понять каждую его ласку. Следила за его пальцами, сжимаясь в один сплошной комок нервов, приятно отзывающихся на него. — Наруто... — тихо прошептала она, подпитывая его желание своей силой. — Ах... Его рука без труда проникла в белоснежный халатик. Ткань разошлась, открывая бледную, идеальную кожу. Он обхватил её грудь — защемил сосочек, и она выгнулась, запрокидывая голову. — Араши... — выдохнул он, не веря своему счастью. — Ты даже не представляешь... как я хотел тебя увидеть. Как я боялся, что... Он не договорил. Просто притянул её ближе, впиваясь в губы поцелуем. Она ответила. Неумело, но искренне. Учась заново тому, что тело помнило лучше разума. Девушка тяжело вдыхала и выдыхала, принимая каждую его ласку. Его пальцы то пощипывали сосок, то полностью обхватывали грудь, насколько это было возможно, то начинали крутить — и он прерывисто, глухо дышал. Дышал так, будто полностью поглощён этим действом. Её мягкостью. Её телом — Ах, Наруто... Дерзко выбрался из-под её плена, переворачивая, нависая сверху. Смотрел прямо в глаза — синее озеро встретилось с чёрной бездной. — Ты хочешь меня, Араши-сан? — голос его дрожал. — Ты не забыла меня? Девушка жмурилась, вытягивалась в шее и во всём теле, готовая подставить любую свою часть под его губы, руки, ласки. Выгнулась в нетерпении — и он это заметил. — Да, Наруто... Да... — выдохнула она сладко. Неосознанно влила в голос порцию чакры. Всего каплю — но этого хватило, чтобы его таз вжался в неё, чтобы руки зажали её запястья в ладонях. — Араши... — выдохнул он, теряя контроль. — Я тебя так хочу... Наруто, словно зверь после схватки, тяжело дышал. Замер прямо над ней, на грани, на пределе, готовый сорваться в любую секунду. — Тогда... — она приоткрыла глаза, встречаясь с ним взглядом. — Тогда возьми меня. Пожалуйста. И это очаровательное «пожалуйста» стало последней каплей. Наруто плавно раздвинул створки халата. Ткань послушно скользнула в стороны, открывая идеальное тело — бледное в полумраке квартиры, с розовеющими от возбуждения сосками, с гладкой кожей, по которой так хотелось провести губами. Он ярко вздохнул, убеждаясь — под халатом абсолютно ничего не было. Только она. Только её кожа, её тепло, её запах. — Араши... — выдохнул он, наклоняясь для поцелуя. Губы встретились — жадно, глубоко, с языком, с прикусами, с той отчаянной страстью, что копилась днями ожидания и страха. Одновременно с этим он приспускал штаны. Освободил член — твёрдый, пульсирующий, изнывающий по ней. Коснулся головкой её бедра, и от этого прикосновения по телу пробежала дрожь. Араши обхватила парня руками и ногами — прижалась, открылась, приняла. Он просто направил член в неё. Медленно. Осторожно. Наслаждаясь каждым миллиметром, каждым сантиметром этого возвращения домой. — Наруто... — выдохнула она, запрокидывая голову Он вошёл до конца. Замер на мгновение, чувствуя, как она пульсирует вокруг него, как принимает, как хочет. — Я люблю тебя, — прошептал он вдруг. Сам не ожидая от себя этих слов. — Кажется, я люблю тебя, Араши. Она открыла глаза. Чёрные, глубокие, влажные. — Тогда покажи, — ответила она. — Покажи мне, что такое любовь. Я ничего не помню. Научи меня. И эти слова стали приказом для него. Он задвигался плавно, но сразу перестраиваясь в свой безумный темп — характерный только для молодых влюблённых парней, что не умеют сдерживаться, не хотят ждать, горят заживо. Трахал её. А Сунахара вскрикивала, стонала, извивалась — так же, как тогда, в первый раз. Тело помнило. Оно знало этот ритм, эту страсть, этого мужчину. Она взяла его лицо в свои ладони и вжалась губами в искреннем, глубоком поцелуе. А Наруто нависал над ней, наблюдая за точеным личиком, за её чистой эмоцией. Возбуждение и удовольствие смешались в ней в такой коктейль, от которого у него самого сносило крышу. И тут.. Он заметил. Заметил тот самый хитрый огонёк, который промелькнул в её взгляде. Она улыбалась. Не той растерянной, детской улыбкой, что была весь вечер. А другой — той самой, опасной, хищной, от которой у него внутри всё загорелось пожаром. Будто тело вспоминало всё. Кто она. Что она. — Араши? — выдохнул он, замедляясь. Она провела пальцем по его губе, дразняще, медленно. — Продолжай, — прошептала она, и в голосе её снова появилась та самая магия. — Я почти... почти вспомнила. Глаза её горели. Чёрные, глубокие, с искрами — как в ту ночь в Суне. Наруто зарычал и вбился в неё с новой силой. Потому что она возвращалась. Его Араши возвращалась.