Огонь, в котором я сгорю

Особняк встретил Алтын человеческой тишиной – такой гулкой, что любой звук, казалось, отдавался под сводами, как раскат грома. Фонари во внутреннем дворе метали жёлтые копья света в окна, а в холле горела лишь одиночная бра, словно глаз ночи. Дверь за её спиной закрылась без щелчка: она даже не вспомнила, как повернула ключ. Каблуки тихо, осторожно коснулись мрамора – и тут же смолкли. На пальцах она пересекла зал, будто боялась спугнуть пустоту, и поднялась по лестнице. Перила были холодны, с них будто сходил иней. У детской комнаты тянуло запахом пудры и сухого белья. Алтын прижала ладонь к сердцу: удар за ударом – слишком быстро, слишком громко. Она повернула ручку. Полумрак, ночник в виде звезды. На детской кровати Наз раскинула руки, будто держала во сне воздушный шар. Тонкая простынка сползла к ступням; тёмные ресницы ровно дрожали от дыхания. Алтын присела, борясь с подступившим рыданием. «Не разбуди, – мысленно молила она себя, – не кради у неё эти спокойные сны». Сняв пальто, она скользнула под одеяло с другой стороны, ощутила крохотное тепло дочернего тела и затаила дыхание – так тесно, что слышно было лишь собственную кровь. Щеки девочки коснулся её тихий поцелуй. Запах молочного шампуня, подсохшей краски фломастеров, беспечности десяти лет – всё это ударило сильнее любой новости. «Если это сделал Шимшек, он не остановится… – мысли резали острыми гранями. – Я стану камнем, стеной, клинком, чем угодно, лишь бы никто не дотронулся до неё и Сефы». Слёзы скользнули на подушку; Алтын прижала дочь к себе и позволила сердцу стучать вместе с её маленьким, ровным ритмом, пока веки не стали тяжёлыми, как свинец. Ночной Стамбул по-прежнему жил, и в его жужжащей сердцевине, горел квадрат неонового света. Туда ворвался Бехрам: пальто слетело с плеч, словно на нём горело. Фырат и ещё трое поднялись с дивана. – Брат, скажи, это правда? Тахира убрали? Это дело Шимшека? Ты знал об этом? Сухой хлопок: плащ швырнул, как вызов. Бехрам опустился в кресло, провёл ладонью по лицу – будто хотел стереть усталую маску. – В том-то и беда. – Глухой смех, похожий на кашель. – Подонок даже не соизволил предупредить. Значит, всё плохое только начинается… чёрт! Телефон встрепенулся в руке. На экране – номер, привязанный к людям Шимшека. От тяжёлого вдоха у Бехрама проступили рёбра под тонкой тканью рубашки. Он нажал «ответить». – Слушаю. Густой, безликий бас: – Господин Шимшек передаёт привет. Скучал по твоему голосу. – Не понял. – Петь будешь, Бердан. Как раньше. Когда Господин закончит дела, мы свистнем – приедешь. Понял? Сухая пауза. Костяшки пальцев упоролись в чёрный пластик. – Понял, – выдох сквозь зубы. Трубка полетела на ковёр. Бехрам вскочил, будто остановиться означало умереть. – Чёртов ублюдок! И ведь не сдохнет! Фырат шагнул ближе: – Брат, что прикажешь? – Убирайтесь! – хлёстко. – Все до единого. Оставьте меня. Тяжёлая дверь закрылась за людьми. Оставшись с тишиной, Бехрам поднял смотравшийся телефон и раз за разом набирал номер Алтын. «Абонент недоступен». Снова. И снова. Экран погас – вдыхая темноту, как яд. Утро резануло особняк стальным светом. Мухафиз, мулла, несколько машин – всё готово по мусульманскому обряду, будто смерть бронирует свою репетицию заранее. Синан тихо постучал в комнату Алтын: – Собирайся, – голоса почти не было. – Нам пора. Она поднялась осторожно, чтобы не разбудить Наз. Губы коснулись тёплой щёчки: – Спи, солнышко,– шёпот оставил росчерк пара на коже. В ванной зеркальная поверхность обнажила измождённые щеки, покрасневшие глаза, тонкую складку горя между бровями. Холодная вода не спасла – только сделала кожу белее. Душ. Запах мирры и мяты. Чёрное платье, струящееся, простое; на нём ни пуговицы, ни броши – лишь тонкая верёвка ремня. Тёмный платок Алтын набросила, не завязывая под подбородком – позже, у могилы, она затянет его туже. Внизу ждал Сефа. Его обычно беспечные глаза сегодня стали взрослыми, как у солдата. Алтын бросилась к нему; руки сами сомкнулись на плечах брата. – Папы больше нет… – Голос сломался и разбился о грудь Сефы. Тот прижал её, одной ладонью гладя волосы: – Не плачь, сестра… мы соберёмся. Мы вместе. Во дворе каждый занял машину, будто никто не хотел встречаться взглядами. Колонна тронулась. У кладбища небо притворялось, что не знает, что такое дождь, но воздух был настоль жесток, что колкий ветер резал кожу. Алтын чувствовала – сердце теряет ритм, в груди пустота звенит. Ни один из лиц присутствующих – мулла, деловые партнёры, далёкие родственники – не приходил в фокус. Бехрам стоял чуть поодаль, у притемнённой ели. Чёрный костюм, руки в карманах – со стороны он казался беспристрастным наблюдателем. На самом деле каждая минута била током: он силился поймать её взгляд, но Алтын была словно за стеклянной завесой. Слова муллы потонули в гудении крови. Когда тело опустили в землю, лопаты стукнули о влажный грунт, и этот звук прорезал Алтын, как шрапнель. Ладонь инстинктивно нашла воздух, будто хотела вырвать невидимый корень. Она шагнула назад, ещё, ещё – сорвала с плеч Синана предупредительный жест и почти побежала. Плитка дорожки мелькала под каблуками, ветер трепал платок. «Только бы не задохнуться, только бы…» У старого платана дрогнули колени. Дерево приняло тяжесть тела, но плач прорвался, как рвущийся пар. Не рыдание – крик нутра, который срывает связки. Бехрам сорвался с места. Его туфли тихо скользнули по камням; через миг он оказался рядом, подхватывая Алтын, когда она почти обмякла. Тёплая ладонь легла к её щеке: – Алтын… тшшш. Приди в себя, милая. Не делай этого с собой. Она подняла мокрые глаза, но слова не шли. Челка прилипла к лбу, слёзы резали кожу. Она уткнулась лбом в его плечо, грудь судорожно содрогалась. – Я осталась одна, – шёпот сорвался, как треснувшая струна. – Больше нет папы, который защитит меня… Бехрам, я одна. Как я защищу дочь и брата? Пальцы его прошлись по её затылку, успокаивающе гладя русые пряди. Он поднял её подбородок, глядя прямо в глаза: – Что за слова? Разве я уйду? Разве не встану рядом? Я здесь. Я рядом с тобой. Под ветвями платана дул холодный ветер, отчего платок лёг на щёку Алтын, как крыло. Бехрам накрыл её плечи полой своего пальто, будто ставил щит от всего мира. Там, за дорожками кладбища, люди уже переходили к соболезнованиям, перекликались приглушённо. Но здесь, в полукруге корней старого дерева, остались только двое – женщина, потерявшая последнюю точку опоры, и мужчина, который наконец почувствовал: защитить – значит остаться даже тогда, когда имя твое не зовут. Могильный холм постепенно пустел: гул соболезнований, сдержанные всхлипы, шорох чёток — всё это отступало туда, где Синан, Доган и остальные родственники принимали гостей. Но у старого платана по-прежнему было тихо. Там, в полутени шатких ветвей, Бехрам оберегал Алтын, прижимая её к себе обеими руками, будто боялся, что очередная волна рыданий окончательно обессилит женщину. Он чувствовал каждой клеткой её хрупкость: дрожь проходила от плеч к кончикам пальцев, дыхание рвалось, словно в лёгких не хватало воздуха. Только когда всхлипы начали стихать, вдалеке раздался сердитый окрик: — Что здесь происходит?! Бехрам поднял голову. Обрюзгшие от бессонной ночи глаза Синана метали искры. Он шёл широкими шагами сквозь надгробья, сжимая кулаки. — Делаю то, что ты сам обязан был сделать, — отрезал Бехрам, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Посмотри на неё: она едва держится на ногах. Синан грубо ухватил Алтын за локоть: — Алтын, мы уезжаем. Давай. Но рука его тут же получила щелчок: Бехрам отбил захват, легко перестроился, заведя Алтын себе за спину. — Ты что, мешок собрался тащить? — мягкий, почти дружеский тон контрастировал с ледяным взглядом. — Осторожней, у неё нет сил. К ним подоспел Доган, настороженно оглядывая обоих: — Что происходит? Синан зло мотнул подбородком в сторону Бехрама: — Этот снова что-то проворачивает! — Ей стало плохо, — жёстко пресёк Бехрам. — Я поддержал её. Она могла сознание потерять. А этот идиот таскает её, как поклажу. Займись невесткой, Доган. Не оставляйте её одну. Он до последнего удерживал талию Алтын, ощущая, как её сердце колотилось. Но Доган уже протянул руки: — Держись, невестка. Я помогу. Алтын коротко ахнула, когда Доган поднял её на руки. Через плечо она взглянула на Бехрама: спасибо — безмолвное, тёплое, скапливающее в себе всю её признательность. В ответ глаза мужчины вспыхнули влажным блеском. Синан тут же шагнул к нему: — Ты что замышляешь? Думал, через неё подобраться к нам? Или к Махи? Бехрам взмахнул рукой, как будто резал воздух ножом: — Не смей! — глухой рычащий тон. — Не смей равнять меня с собой. Женщина едва дышит. Я что, должен был пройти мимо? — Держись подальше от нашей семьи, понял? Мы скоро со всеми вами покончим. Передай это своему псу Шимшеку! Бехрам хотел было ответить, но боковым зрением уловил движение — в нескольких шагах стоял высокий мужчина в строгом костюме, именуемый всеми Ихтияром, якобы старый друг Догана. Тот слушал, опустив голову, будто листал молитвенник. На самом деле это был сам Шимшек: глаза его смеялись холодным стальным блеском, но ни один мускул не дрогнул, он оставался призраком среди живых. К вечеру кортеж вернулся в особняк Ханджиоглу. У ворот вспыхнули фонари, и мокрая брусчатка разлилась янтарём. Синан, всё ещё злой, щёлкнул пальцами: — Помогите Госпоже Алтын подняться. Двое охранников рванули вперёд, но едва один наклонился к двери, как на него взглянули ледяные, мокрые глаза. — Прочь. Я сама, — прошипела она, будто укусила каждое слово. Ступив на землю, Алтын ощутила, как боль поднимается до горла. Она бросила короткий, потухший взгляд в лицо мужа — там было только беспокойство о репутации, никакого тепла. Молча пересекла холл и зашагала вверх по лестнице. Мрамор гулко отзывался — тук-тук, будто считал количество её шагов до предела. Спальня встретила тишиной. Стоило ей закрыть дверь, колени отказали. Тело сползло на пушистый ковёр, а сверху лавиной обрушился бессильный плач. Алтын била кулаками по полу: злость на собственную слабость жгла сильнее горя. «Только он… — мелькнула мысль. — Только он понял». Захлебнувшись рыданием, она попыталась подняться, села на край кровати. Рука машинально потянулась к телефону, чтобы написать Бехраму «спасибо», но экран замелькал: пропущенные вызовы с незнакомых номеров. Шесть. Семь. Внутри всё оборвалось. — Кто это? — шёпот сорвался сам собой. Она нажала «обратный звонок». Гудки длинные, как коридор, в конце которого ждёт бойня. Наконец раздался низкий, будто бы насмешливый голос: — Сестрёнка моя… Чего так долго? Я начинаю злиться. Ты ведь знаешь, со мной так нельзя. На коже вспыхнули мурашки, будто кто-то коснулся лезвием. — Брат? Это ты? — дыхание пересохло. — Конечно я, — ленивый, уверенный. — Слушай внимательно: ты и Сефа приедете в порт. Вечером. Я буду ждать. Чтобы ни Доган, ни прочие пиявки не пронюхали, ясно? — Чего ты хочешь? — голос осип. — Увидишь, — шпионский шёпот, от которого немеют пальцы. — С тобой у меня будет отдельная беседа. Писк отбоя. Алтын схватилась за грудь: сердце барабанило о рёбра, словно пыталось вырваться. В эту секунду в дверь постучали. Она дёрнулась всем телом. — Сестра, могу войти? Я беспокоюсь, — голос Сефы. — Заходи, брат, — выдохнула она, стараясь спрятать дрожь. Парень вошёл, увидел бледное лицо, красные глаза и обхватил сестру плечами: — Ради Аллаха, не изводи себя так. Посмотри на меня, сестра… Алтын подняла взор: зрачки расширены, губы трясутся. — Он зовёт нас, — прошептала она. — Кто? — губы Сефы побелели. — Шимшек. В порт. Вечером. — С каждым словом шрам ужаса глубже резал голос. — Что-то случится, я знаю. Сефа стиснул её ладонь: — Значит, скажем Догану. Немедленно. Нужно… Алтын резко перехватила его руку: — Не смей! Ты не представляешь, на что он способен. Если Доган вмешается — потери будут ещё страшнее. — Глаза почти стеклянные, в них — сверкание обречённой решимости. — Мы поедем. Тайно. Будь готов. Парень выдохнул, по-детски коснулся её лба губами: — Как скажешь, сестра. Я рядом. Он остался сидеть рядом, пока в окне не погас последний отсвет заката. А в другом конце города, у молчаливых волн порта, уже ждал человек, которому однажды дали имя Шимшек, а теперь оно несло запах пороха и предательской соли. Ночь укрыла особняк тягучей, почти вязкой тишиной. Ни скрипа, ни вздоха – лишь гул кондиционеров да редкое потрескивание камина на первом этаже. Алтын стояла посреди полумрачной спальни, ловя себя на мысли, что даже собственное дыхание звучит слишком громко. Она переоделась в тёмную юбку и водолазку, тень за тенью натягивая на себя спокойствие. Потянулась к платяному шкафу, отворила дверцу без единого скрипа – ещё днём смахнула с петель каплю масла, предвидя этот момент. Пальцы нашли мягкую ткань плаща: запах дождя, прохладной шерсти, лёгкого женского парфюма – запах дороги. Тихий щелчок защёлки, шаг за порог – и в ту же секунду сверху, с лестничного пролёта, спустился Сефа. Он мерцал бледным пятном в темноте – только белки глаз да дрожащая линия сжатых губ. – К заднему выходу, – едва слышно велела Алтын. – Быстрее, брат. Они крались, перехватывая взглядами статуи и зеркала, словно те могли донести о беглецах. На заднем дворе пахло мокрой травой и ночным воздухом; вспомнилось детство – игры в прятки, когда сердце стучит так же громко. Калитка щёлкнула, и оба будто выдохнули лишний вес. До дороги – пятнадцать метров; фонарь мерцал, как подмигивал. Такси подкатило из темноты, фарой мазнуло по каменной ограде. Внутри – прокуренный салон, жёлтое табло таксометра и шофёр с оспинами на щеках. – В порт Каракёй, – коротко бросила Алтын. Машина тронулась. По окну медленно стекали жирные капли. За стеклом проплывали вывески круглосуточных лавок, трамвайный мост, хрупкие силуэты чаек под фонарями. Алтын держала взгляд снаружи, но в голове вспыхивали слова Шимшека: «С тобой у нас будет отдельная беседа…» – и холод растекался по животу. Сефа осторожно накрыл её ладонь своей: – Сестрёнка… ты как? Она повернула голову, в зрачках отразилась бледная неоновая лента рекламы. – Не в порядке, Сефа. – Голос был глухой, затаённый. – Только Аллаху известно, чем для нас обернётся эта ночь. Телефон встрепенулся вибрацией. На экране – «Бехрам». Алтын стиснула аппарат, быстрым движением заблокировала. Почти сразу вспыхнуло уведомление. – «Девочка, я переживаю. Мне достаточно знать, что ты в порядке. Прошу, не игнорируй». Сердце кольнуло: хотелось набрать одно-единственное «В порядке», – но она понимала: Бехрам поймёт, что это неправда. А сейчас им нельзя позволить, чтобы за ними тянулся чей-то след. Экран погас, оставив отражение встревоженных глаз. Такси остановилось у ворот грузовой зоны. В воздухе висела тяжёлая смесь солёной влаги, солярки и железа. Где-то вперёд-назад ворочался кран, глухо ухали контейнеры. Сестра и брат шагали рука об руку; ритм их шагов утопал в далёких криках чаек. У большого склада с облупившейся буквой R на крыше Алтын достала телефон и набрала знакомый номер. Гудок. Второй. – Дорогие мои… – Голос раздался за спиной; в нём скользнуло издевательское тепло. – Давно не виделись. Поникшие какие… неужто горюете по этому подонку? Они обернулись. Шимшек стоял, заложив руки в карманы длинного пальто. Тень от прожектора резала его лицо пополам. Сефа шагнул вперёд, голос сорвался на хрип: – Ты убил нашего тестя! Как нам реагировать? – Я убил убийцу нашего отца. – Шимшек приблизился на шаг, сталь во взгляде. – Зарубите себе это на носу. У Алтын перехватило дыхание. – Такого быть не может… Разве нашего отца погубила не твоя мать? Шимшек повернул к ней глаза, тяжёлые, как свинец. – Подойди ближе. Смотри вокруг. – Он раскинул руки; темень порта будто распахнулась. – Этот порт – брешь на севере страны. Ради него убивали задолго до нас. Отец был не первым, Тахир – точно не последний. Доган всё это знает. Алтын и Сефа слушали, замерев. – Насс обобрали, братцы. Моё наследство, ваше – всё пошло Тахиру в карман, – продолжал он. – Если бы тот подонок не натянул тебя, Сефа, на роль зятя, а её – невестки… порт он бы не получил никогда. Алтын прикусила губу: – Но ведь он клялся, что из-за тебя и твоей матери был вынужден... – Клялся. – Ухмылка полоснула лицо Шимшека. – Когда нам плохо, им удобно. Первая моя цель – стать законной частью семьи Атешдаглу. После смерти отца Тахир спрятал могилу. Где она? – Мы ничего не знаем об этом, – хором выдохнули брат с сестрой. – Существует запечатанное письмо, – Шимшек сузил глаза. – В нём – координаты. Найдёте мне письмо. Сефа качнул головой: – С какой стати помогать? Ты же написал имена Гюлюшан и моего зятя на надгробии! Шимшек резко перехватил его за ворот. Металл колец впился в кожу. – Брат… мы ещё плохо знакомы. Но запомни: тех, кого люблю и называю семьёй, я не трону и другим не дам. Пока вы на моей стороне – ваши близкие в безопасности. Алтын шагнула ближе: – Значит, если мы поможем – ты сохранишь жизнь Гюлюшан и Синану? – Станете хорошими братом и сестрой – я стану хорошим братом для вас, – лениво бросил он. – Договорились? Брат и сестра переглянулись – в глазах страх, но и искра отрешённого согласия: – Мы согласны. Главное, сдержи своё слово. Шимшек похлопал Сефу по щеке, потом чуть сильнее сжал челюсть: – А теперь оставь нас с сестрой. – Мы всё обсудили, – твёрдо возразил Сефа. Пальцы Шимшека впились больнее: – Сказал — уходи. Алтын коснулась его руки: – Пожалуйста… Он уйдёт. Шимшек кивнул, Сефа, оглянувшись на сестру, медленно отошёл к складу, растворился в тенях. Когда шаги брата стихли, Шимшек медленно пошёл на Алтын. Каждый шаг – глухой стук сапога о бетон. Сердце женщины билось так, что вибрация отзывалась в горле. – Что ты там затеяла? – Голос стал тише, опаснее. – Я не понимаю… – Она старалась дышать ровно. Он резко поймал её локоть, стальной хваткой: – Что ты крутишь с Бехрамом, точнее – с Берданом? Думаешь, не знаю о ваших тайных встречах? Секунда – Алтын сглотнула, ощутив во рту горечь: – Ничего такого, брат. Мы… Мы искали ребёнка Синана и Махинур. Только это. Хватка ослабла, и тут же раздался хохот – громкий, режущий. – И ты зовёшь это «ничего»? Ищешь младенца мужа, чтобы «спасти семью»? Ты в своём уме? – Я… хотела избавиться от него, – голос сорвался. – Чтобы он не разрушил мою семью. Смех стал злее: – Какая семья, Алтын? Твой муж ни дня не любил тебя! А ты всё ещё вцепилась в этот мираж? Слепая! Почему Аллах даровал мне таких родственников… Слёзы вспыхнули в глазах. Шимшек вдруг шагнул ближе, уловил блеск влаги, и тон его переменился – сталь вместо смеха: – Запомни: за каждую твою слезинку этот подонок ответит. Время игр закончилось. Возьми себя в руки, сестра. Алтын попробовала вдохнуть глубже, тыльной стороной ладони стёрла мокрую дорожку со щеки. Слова застревали в горле, но внутри уже тлела едва заметная искра: может быть, он и правда заставит Синана пожалеть. За спиной грохнул отбойный молоток – вдалеке грузчики переговаривались, не подозревая, что в эту ночь порт стал ареной для новой сделки крови. А над водой вспыхивали редкие огни маяков, будто фиксируя рождение опасного союза. Ночь на портовой окраине давно сгустилась до влажно-угольной темени, но Алтын почти не ощущала холода: тело всё ещё гудело после разговора с братом, мысли обжигали горячее ветра. Шимшек растворился в лабиринте контейнеров едва ли минуту назад, а в висках уже тикал болезненный метроном. - Я приеду, Сефа, только чуть позже… – прошептала она в телефон, когда дрожащие пальцы нашли знакомый контакт. Голос брата, встревоженный, требовал подробностей, но она настояла: - Сейчас мне нужно побыть одной. - С линии послышалось тяжёлое «хорошо», и связь оборвалась. Алтын пошла вдоль шоссе, ведущего к городу. Асфальт блестел, как мокрый шифер; редкие фуры шипели шинами, брызгали в лицо солёной пылью. Она смотрела себе под ноги и одновременно внутрь себя – туда, где разбухал тугой, выматывающий страх. Мобильный снова задрожал. Имя Бехрама мигало настойчиво, будто стучало изнутри дисплея. Алтын резко сбросила вызов, словно обожглась, и глубоко спрятала телефон в карман плаща. «Не сейчас… прости». Но для Бехрама «сброс» не значил «сдача». Он уже мчал по прибрежной дороге, сверяясь с точкой на навигаторе. Серебристый внедорожник вынырнул из темноты, ровнялся с Алтын, постепенно сбавляя ход. Стекло опустилось, и в лицо хлестнул пахнущий кожей салона тёплый воздух. – Сумасшедшая! – откликнулся знакомый баритон. Алтын остановилась, но не осмелилась обернуться. «Показалось», – мелькнуло; слишком много адреналина в крови. – Это я! – второй окрик, ближе, теплее. Она повернула голову. Под уличным фонарём – он: расстёгнутая рубашка, тёмные глаза, в которых бушевала та же тревога. Ладонь сама закрыла рот, чтобы не выдать всхлип. Машина заглохла. Бехрам отстегнул ремень, вынул из салона большой клетчатый плед и, не спеша, подошёл. Каждый его шаг – уверенный, громкий – растворял её хрупкую оборону. Она сделала к нему всего один шажок – и уже оказалась почти в его объятиях. Бехрам обвил её плечи пледом, запахнул, будто укрывал ребёнка от сквозняка. Его пальцы скользнули щекой, тыльная сторона ладони едва коснулась влажной ресницы. Затем он поднял её подбородок лёгким, но не допускающим сопротивления движением. – Почему ты так со мной поступаешь? – голос глухой, обиженный. – Совсем всё равно, что я с ума схожу? Алтын утопила взгляд в чёрных россыпях его зрачков. – Ты слишком дорог мне, – сказала тихо, губы дрожали. – Поэтому… держись подальше. Он нахмурился, струны под скулой напряглись. – Не говори так. Что ты здесь делаешь? Расскажешь? Ответа не последовало. Она понурилась, позволила лбу опуститься на его плечо, вдыхая запах табака, хлопка, миндального лосьона. В этой минуте хотелось лишь раствориться. – Пойдём в машину. – Он повёл её за локоть, мягко, без нажима. – Продрогла, родная. Салон встретил глухой тишиной и запахом свежей выпечки. Бехрам устроил её на пассажирском сиденье, обошёл капот, сел за руль и повернулся корпусом. – Тебе нужно поесть и согреться, – сказал, вытаскивая из-за сиденья фольгированный свёрток и термос. – Я подготовился. Пар из пакета ударил в нос – пряный, с кориандром и сумахом. Алтын непроизвольно улыбнулась, сквозь слёзы, почти детской улыбкой. – Откуда ты такой заботливый? – шёпотом. Он склонился ближе. Лбы соприкоснулись, тёплое дыхание перемешалось. – Я сбежал из преисподней, чтобы быть рядом, – прошептал он. – Будь сильной для меня. Съешь. Она нежно потерлась носом о его нос; на губах дрогнуло нечто, похожее на счастье сквозь боль. – Мне плохо… так плохо без тебя рядом. Бехрам на мгновение закрыл глаза, будто эти слова прожгли радужку. Посмотрел на её губы – синеватые от холода – и, не торопясь, коснулся их. Поцелуй был кроткий, но внутри звенел, как натянутый канат. Он хотел высосать из неё тоску, выдохнуть надежду. Когда они оторвались, он развернул лахмаджун, свернул конусом и протянул ей. – До последней крошки, ясно? Она откусила. Горячий сок обжёг нёбо, поднял вялую кровь. Он смотрел, как выбирается краска щёк, и гладил её по волосам – не спеша, чтобы не спугнуть хрупкое смирение. Разлил чай: тонкие струи янтаря запотели на стеклянных стаканах. Пару минут они пили молча. Далёк­о гудел портовый сигнал, крошки падали на салфетку, и в каждом глотке была благодарность. Алтын первой нарушила тишину, спрятав руки под плед: – Какое-то время мы не увидимся. Не спорь. Я… не могу иначе. Улыбка на лице Бехрама погасла, будто лампу накрыл чёрный купол. Он стиснул руль, костяшки побелели. – Что-то случилось, и ты молчишь. Так нельзя. Ты расскажешь. Она подняла ресницы: под ними – весь её надлом. – Между нами… вспыхнуло запретное чувство... Мы поддались страсти, но это неправильно. – На последних словах голос осип. – Наши чувства под запретом. Он отвернулся к лобовому стеклу – власти над болью хватило лишь на секунду – потом резко обратно: – Дай угадаю… «Это была ошибка?» – язвительно, почти шёпотом. Алтын зажмурилась, как от пощёчины. Слова давили, но надо было закончить: – Такое случается, Бехрам. Нужно смириться. Мы… не сможем. Он видел, как рвётся её сердце, и всё равно слышал только отказ. Приблизился, шершавым шёпотом у уха: – Если ты отказываешься от нас, я – нет. Запомни. Губы почти касались, когда она закрыла их ладонью. Жест – дрожащий, умоляющий. Он аккуратно снял её руку, отложил. – Ты сама этого хочешь, – тихо, уверенно. Алтын откинула плед, дёрнула ручку двери. Холод хлынул внутрь. Бехрам перехватил запястье: два сердца считали миллиметры. – Не мучай меня… хотя бы ты, – прошептала она, глаза в глаза. – Кто ещё мучает? Скажи! – в каждом слове боль, смешанная с ревностью и тревогой. Она высвободилась, ступила на асфальт. – Не ищи со мной встреч, прошу. – Голос сломался. Не оглянувшись, пошла к дороге. Бехрам выпрыгнул следом, крик разорвал тьму: – Ни за что! Я не откажусь от тебя, слышишь? Ответом – хлопок дверцы такси. Фары мазнули по его лицу и увели любимую женщину в ночь. Он остался в шепчущей тишине. В голове эхом бился один вопрос: «Кого она так боится?» А в такси Алтын прижимала пальцы к губам, ещё хранящим его тепло, и ненавидела себя: за надежду, за чувства, за то, что теперь уязвимы сразу двое. Слёзы катились беззвучно, смешивались со светом фонарей, и город за окном плыл, как тень чужого будущего.