Игра теней

Слух разлетелся быстрее, чем огонь по сухой траве. К утру о смерти Риды знал весь город. Никто не видел тела, никто не мог подтвердить, но это было не нужно. Вайслинг объявил о трауре ещё до рассвета. Его люди уже занимали административные здания, перекрывали улицы, срывали портреты правительницы. Элита Первой секции стекалась в его резиденцию, как мухи на мёд. Вайслинг стоял на балконе своего особняка, обращаясь к толпе, которая росла с каждой минутой. Его голос был мягким, почти ласковым — голос человека, который знает, что победил, не приложив к этому почти никаких усилий. — Она мертва, — говорил он, и в голосе его звучала едва скрытая радость. — Её тирания закончена. Мы построим новый мир. Свободный мир. Толпа аплодировала. Кто-то кричал, кто-то плакал. Но большинство просто смотрели — на человека, который только что стал самым могущественным в городе, и ждали, что будет дальше. Вайслинг улыбался, но мысли его были далеко. Он вернулся в кабинет, который ещё вчера принадлежал Риде. На столе лежала карта города, утыканная флажками его людей. Он переставлял их, перекраивая границы, и наслаждался тишиной. На краю стола стояли её вещи — чёрное перо, которым она подписывала приказы, и старые настольные часы. Вайслинг взял перо, повертел в пальцах, усмехнулся и отбросил в сторону. «Феникс» сделал всю грязную работу. Они убили Риду, они ослабили её охрану, они создали хаос. Теперь эти дураки будут драться с её псом Хо Чжином, истреблять друг друга, а он, Вайслинг, будет сидеть в своём особняке и ждать. Он уже отдал приказ своим людям готовиться — когда «Феникс» и верные Риде солдаты перебьют друг друга, он выйдет и соберёт то, что останется. Хо Чжин для него — всего лишь шавка без хозяйки. Без Риды этот пёс не опасен. Но был ещё Вальтер. Вайслинг усмехнулся. Старый учёный теперь наверняка в ярости, но он нужен. Сыворотка бессмертия — вот что Вайслинг хотел получить. Не власть на несколько десятилетий, а вечную жизнь. Когда всё успокоится, он найдёт Вальтера и заставит его работать. Куда денется старик — либо работать на него, либо умереть. А пока пусть они все грызутся между собой. Он поднял бокал, глядя на город, который скоро станет его. — За новый мир, — прошептал он одними губами. — И за тех, кто сделал его возможным.

Вторая секция молчала. Далила Роунсберг стояла у окна своего кабинета, глядя на заводские трубы. Они не дымили — она приказала остановить производство ещё ночью, когда узнала. Не от страха. От понимания. Она знала Риду. Не как правительницу — как человека. Рида была жестокой, да. Она убивала, она строила свой порядок на костях. Но при ней заводы работали. При ней люди хотя бы знали, чего ждать. При ней была стабильность — страшная, давящая, но стабильность. Теперь этого не будет. Далила перевела взгляд на портрет Риды, который всё ещё висел на стене. Она велела не снимать его. Не из страха — из уважения. Рида однажды спасла этот завод от закрытия, когда Вайслинг хотел перекроить бюджеты в свою пользу. Приехала сама, посмотрела на людей, на станки, на грязь и сказала: «Далила, ты держишь эту секцию на честном слове. Если у тебя не будет ресурсов — скажи. Я не хочу, чтобы люди умирали от голода». Тогда Далила удивилась. А теперь поняла: Рида была жестокой, но она понимала, что без людей нет государства. Без людей нет ничего. — Госпожа, — её помощник стоял у двери, нервно перебирая бумаги. — Вайслинг требует, чтобы вы прибыли на совет. Говорит, что нужно обсудить переходный период. — Переходный период, — повторила Далила. Она усмехнулась — горько, безрадостно. — Он уже ведёт себя так, будто коронация завтра. — Что мне ему ответить? Далила посмотрела на свои руки. Мозолистые, сильные. Руки работяги, не политика. Но она видела, что происходит. Вайслинг будет делить власть, пока «Феникс» и Хо Чжин рвут друг друга. А люди будут умирать. Те самые люди, которых Рида, при всей своей жестокости, заставляла работать, но не давала умереть с голоду. — Скажи, что я занята, — ответила Далила. — Заводы не могут ждать. — Но, госпожа... — Скажи, — повторила она, и в голосе её появились металлические нотки. — И передай: если ему нужна власть, пусть докажет, что может её удержать. Без моих заводов его «свободный мир» рухнет за неделю. Помощник вышел. Далила осталась одна. Она снова посмотрела на портрет Риды, на её ледяные глаза, на белые волосы. И тихо сказала в пустоту: — А ведь ты была сильнее всех нас. И всё равно не смогла.

Лаборатория Вальтера превратилась в штаб. Хо Чжин не спал вторые сутки. Вальтер сидел в углу, молчаливый, неподвижный. Тело Риды лежало на стерильно-белом столе. Этой ночью они привезли его сюда, в лабораторию, где всё начиналось. Теперь оно было убрано в специальный холодильник — Вальтер сам проследил, чтобы температура была правильной, чтобы тело сохранилось. Он не мог позволить ей разлагаться. Не мог. Перед тем как закрыть дверцу, Хо Чжин на мгновение задержал руку на её лице, поправил выбившуюся прядь белых волос. Этот жест — такой же, как в доме Мэри, когда он держал её на руках, — повторился теперь. И боль стала ещё острее. Они просмотрели записи с камер, которые Вальтер установил в доме Мэри много лет назад. Вальтер смотрел, как Майя приходит к Мэри, как они разговаривают, как приезжает Рида. Как Мэри поднимает пистолет. — Я так и знал, — сказал Вальтер, когда на экране мелькнуло лицо Мэри. Голос его был тихим, почти безжизненным. — Знал, что она никогда не примет её. Никогда. Мне нужно было не давать Риде сыворотку. Пусть бы сдохла тогда, в детстве. Всё было бы проще. — Ты не сделал этого, — ответил Хо Чжин. — Ты дал ей жизнь. — Я дал ей вечность, — Вальтер усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что Хо Чжин невольно отшатнулся. — А она использовала её, чтобы заслужить любовь женщины, которая никогда не сможет её полюбить. - опустив голову вниз, он тихо добавил - Все же не всю слабость она в себе поборола. Он замолчал. Хо Чжин не прерывал молчания. Он смотрел на экран, на застывшее лицо Риды в последние секунды перед выстрелом, и думал о том, что Вальтер прав. Она ждала. Все эти триста лет она ждала. И дождалась только пули. — Ли Хо, — позвал Хо Чжин. Из тени шагнул Ли Хо. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась готовность выполнить любой приказ. Перед тем как подойти, он бросил короткий взгляд на холодильник, где лежало тело Риды, и в этом взгляде было сдержанное, но глубокое уважение. — Проверь дом Элен. Если Майя там — приведи её. Живой. — Понял, — ответил Ли Хо и вышел. Хо Чжин повернулся к Вальтеру. Тот всё ещё смотрел на экран, на застывшее лицо Риды. — Мы уничтожим «Феникс», — сказал Хо Чжин. — И Вайслинга. Всех, кто был причастен. Вальтер кивнул, не отрывая взгляда. — У нас есть армия, — сказал он. — Те, кто были верны ей. Они готовы сражаться. — Этого мало, — ответил Хо Чжин. — Нам нужно преимущество. — Я дам его, — сказал Вальтер, и в голосе его появилось что-то новое. Он подошёл к столу, на котором стояли пробирки. — Сыворотка. Усиленная. Она сделает твоих людей быстрее, сильнее. Хо Чжин кивнул. Он не видел, как Вальтер, отвернувшись к шкафу, достал маленькую ампулу с мутной жидкостью. Не ту, что стояла на столе. Другую. Старую. Ту, которую он хранил много лет, зная, что однажды она может пригодиться. Он долго смотрел на неё, сжимая в пальцах, и в его глазах отражалось что-то, чего Хо Чжин не мог бы разглядеть даже если бы смотрел. Потом он спрятал ампулу в карман. — Через неделю всё будет готово.

Штаб «Феникса» гудел, как улей. Люди обнимались, смеялись, пили спирт, который хранили для ранений. Кто-то плакал. Кто-то пел. Кай стоял в центре, принимая поздравления, и на его лице впервые за много лет была улыбка. — Мы сделали это, — сказал он, обращаясь к собравшимся. — Тирания пала. Но сегодня мы празднуем только одну победу. Отдохните, наберитесь сил. Потом нас ждёт ещё больше дел. Толпа зааплодировала. Старый боец, с седыми висками и шрамом через всю щёку, поднял стакан: — За тех, кто не дожил! — крикнул он. — За наших, кто пал в боях! Они бы радовались с нами! — За них! — подхватили в толпе. Кто-то заплакал, кто-то обнял соседа. Радость смешалась с горечью, и Майя увидела, что не все здесь празднуют бездумно. Были и те, кто помнил цену. И тогда из тени выступила Мэри. Она была в простом тёмном платье, седая, сгорбленная, но в её глазах горел огонь, которого Майя не видела раньше. Толпа расступилась перед ней, и в наступившей тишине её голос зазвучал негромко, но отчётливо: — Я ждала этого дня триста лет. — Она обвела взглядом собравшихся, и в её взгляде было торжество. — Триста лет я смотрела, как мой ребёнок превращается в чудовище. Как она разрушает всё, что было дорого. Как она убивает тех, кого я любила. Она помолчала, и тишина стала ещё глубже. — Но сегодня — конец. Мы не просто свергли тирана. Мы доказали, что даже самая долгая ночь заканчивается рассветом. Мы доказали, что нет власти, которую нельзя победить, если объединиться. Её голос окреп. — Теперь мы построим новый мир. Мир, где не будет тестов, не будет Низших, не будет страха. Мир, где каждый ребёнок будет желанным. Где каждая мать сможет любить своё дитя без оглядки на жестокие законы. Она перевела взгляд на Майю — на долю секунды, но Майя почувствовала этот взгляд, пронзительный и тёплый одновременно. В нём было не только торжество, но и собственничество. «Моя», — словно говорила Мэри. — «Ты моя. Я спасла тебя, я назвала тебя, ты принадлежишь мне». И Майя сжалась под этим взглядом. — Это наш час, — закончила Мэри. — Не упустите его. Толпа взорвалась аплодисментами. Кто-то кричал её имя, кто-то плакал, кто-то тянул к ней руки. Мэри стояла, принимая их любовь, и на её лице было счастье — то самое, которого она так долго ждала. Кай подошёл к Майе, встал рядом. Он тоже смотрел на Мэри, но в его глазах не было восторга — только удовлетворение человека, который дождался своего часа. — Ты смотришь на меня так, будто мы стали монстрами, — сказал он тихо, не оборачиваясь. Майя промолчала. — Мою сестру забрали, когда мне было двенадцать, — продолжал Кай. — Она не прошла тест. Ей было девять. Родители не выдержали — мать сошла с ума, отец замёрз в подворотне. Я остался один. И поклялся, что уничтожу этот мир. Чтобы никто больше не терял детей. Чтобы никто не умирал из-за того, что не вписался в чьи-то стандарты. Он повернулся к Майе, и она увидела в его глазах ту же боль, которую носила в себе сама. — Я не стал монстром, — сказал он. — Я сделал то, что должен был. И ты сделала. Теперь у нас есть шанс построить что-то другое. Майя хотела ответить, но слова застряли в горле. Она смотрела на него и понимала, что они говорят на разных языках. Для него победа. Для неё — начало нового кошмара. — Устала, — сказала она. — Просто устала. Кай кивнул, похлопал её по плечу и отошёл к другим. Майя осталась стоять у стены. Она смотрела на свои руки. Она смыла кровь Риды, но чувствовала её всё равно. Она въелась в кожу, въелась в память, въелась в самое сердце. И никакая вода не могла смыть этого. Запах — медный, тяжёлый — стоял в ноздрях, хотя вокруг пахло только спиртом и потом. Она смотрела на Мэри, которая принимала аплодисменты, на людей, которые праздновали победу, и не могла разделить их радость. Они не видели того, что видела она. Они не знали, что победили не благодаря своей силе, а потому что Рида позволила им победить. Потому что она ждала, когда мать скажет что-то, кроме ненависти. Потому что она надеялась до последнего. Вокруг гудели голоса, кто-то снова говорил о свободе, кто-то уже строил планы на будущее. Майя слушала их и понимала, что они не видят того, что видит она. Они не понимают, что самое трудное ещё впереди. Я должна что-то сделать, — подумала она. — Но что? Она вышла из штаба, поднялась на поверхность. Город дымился. Где-то стреляли, где-то горели машины, где-то кричали люди. В небе уже занимался рассвет, но он не приносил покоя. Только подсвечивал разруху, делая её ещё более явной. Майя посмотрела на свои руки. Чистые. Но кровь всё ещё чувствовалась. Она поняла, что не может оставаться здесь. Не может быть частью того, что «Феникс» собирается делать дальше. И не может присоединиться к Хо Чжину. И не может сделать вид, что ничего не случилось. Единственное, что осталось — это её дом. И мать. Она повернулась и пошла в сторону Третьей секции. Туда, где ждала Элен. Туда, где, возможно, она сможет найти ответы. Или хотя бы тишину. А в городе уже начинался новый день. День, который не принёс никому покоя.