Проблема

Ротков встречал вечер ледяным безмолвием. Город вжимался в промерзшую землю, прижимаясь стенами восстановленных кварталов к теплу едва тлеющих печей. Воздух был настолько холоден, что, казалось, звенел при каждом вздохе. Для Лэйн этот звон сливался с гулом — чужим, навязчивым, что поселился в её голове после очередной службы. Она вышла из церкви, оставив за спиной запах воска и тяжелых вздохов. Легкое церковное платье не спасало от сибирского климата, липло к телу, влажному от жара свечей и напряжения. Пальто, накинутое наспех, висело на плечах мертвым грузом, пуговицы безнадежно зияли пустыми петлями, впуская стужу под подкладку. И это было хорошо, это было правильно. Холод обжигал кожу, пробирался под ребра, добирался до самого мозга, где сейчас роились десятки голосов, заставляя мир вокруг покачиваться в такт неслышному пульсу. Снег, сухой и колючий, как песок, тут же вцепился в ее темные волосы, растрепал их, бросил пряди на лицо. Они липли к щекам, к губам, заставляя морщиться, но убирать их не было сил. Лэйн шла, не разбирая дороги, ведомая лишь инстинктом зверя, возвращающегося в логово. В поместье. Туда, где в комнате можно будет рухнуть на кровать и, наконец, провалиться в сон — глубокий, тревожный. Мутило. Голоса то стихали до шепота, то накатывали волной тошноты. Лэйн устала. Так, как может устать человек, несущий на своих плечах не только собственный груз, но и тяжесть чужих душ. Донован она увидела не сразу. Та проявилась из морозной дымки у самого крыльца, словно материализовалась из воздуха. Профессор стояла, прислонившись плечом к дверному косяку, и курила. Тонкая самокрутка тлела в ее пальцах, и запах — наглый, нездешний, плыл в морозном воздухе. Пахло не табаком, а естественно мелиссой. Сухим, терпким летним теплом, спрятанным в бумагу. Вокруг Донован, казалось, даже снег таял, не решаясь ложиться на ее светлые волосы.  Взгляд серых глаз, цепкий и оценивающий, прошелся по фигуре Лэйн от растрепанной макушки до промокших ботинок. Лэйн почувствовала взгляд кожей, но не подняла головы. Сейчас, в гудящем мире, встреча с профессором была испытанием, на которое у нее просто не осталось сил. Она шагнула мимо, к двери.  — Стоять. Голос  Донован разрезал вечернюю тишину. Лэйн замерла, превратившись в соляной столп. Зеленые глаза, чуть мутные смотрели в сторону. На сугроб, на небо, на обледеневшие ступени, куда угодно, лишь бы не встречаться с этим безупречным, точеным лицом. — Как служба? — В голосе профессора не было и тени участия. Одно лишь дежурное любопытство, смешанное с привычной иронией. — Прихожане довольны? Лэйн коротко, дернуто кивнула. Краем глаза она уловила движение, и этого было достаточно, чтобы мимолетно встретить взгляд Донован и тут же отвести свой, обожженная этим прикосновением.  Профессор прищурилась. Затем докурила, отбросив окурок в снег, где тот зашипел, умирая, и шагнула вперед, сокращая расстояние до опасного предела. Теперь она стояла так близко, что Лэйн чувствовала тепло, исходящее от нее, и этот проклятый, дурманящий запах мелиссы. — Что случилось, звезда моя? — В насмешке, не было тепла, но было что-то, от чего сердце Лэйн пропустило удар. — Я не слышу четкого ответа. Лэйн сглотнула, ком в горле не проходил. Мир, и без того шаткий, качнулся особенно резко, и голоса в голове взвыли разом, заглушая все остальные звуки. Донован, с ее феноменальной наблюдательностью, уловила микросудорогу и потерю вертикали за мгновение до того, как это случилось физически. Лэйн, повинуясь инстинкту, вцепилась в руку профессора, ища точку опоры. Пальцы Донован тут же сомкнулись на ее локте, жестко, властно, удерживая от падения. Бровь женщины вопросительно изогнулась: «Сама расскажешь? Или мне выпытывать?». Карусель в голове снова замедлилась, остановилась. Лэйн, придя в себя, отшатнулась от профессора, как ошпаренная, высвобождаясь из захвата. Подняла глаза и встретилась с серым, пронизывающим взглядом, и, как всегда, замерла. Красота Донован была оружием, ударом под дых. Ничего прекраснее Лэйн не видела ни до, ни после апокалипсиса. Тонкие черты лица, гладкая, словно фарфоровая кожа, и эти губы... Лэйн поймала себя на том, что буравит ее взглядом слишком долго, слишком откровенно, не в силах вымолвить ни слова. Донован выдержала эту пытующую паузу несколько секунд, затем недовольно цыкнула языком. Звук вышел резким, вернул Лэйн с небес на грешную землю. Профессор снова шагнула к ней, не спрашивая разрешения. Ее руки, холодные и удивительно нежные, легли девушке на виски. Кончики пальцев коснулись кожи у самых корней волос, слегка надавили. — Тут болит? — спросила Донован с  холодным интересом ученого. Лэйн мотнула головой, насколько это позволяла хватка. Руки профессора переместились, ладони легли за уши, плотно обхватив голову, сжимая с двух сторон, словно тиски. Лэйн дернулась, поморщившись от усилившегося давления. — Угомонись, — голос Донован прозвучал почти шепотом. — Я для тебя стараюсь. Лэйн замерла, покорно позволяя делать с собой что угодно. Глаза снова поднялись к лицу профессора. Та была сосредоточена, смотрела куда-то за спину девушки, в темноту. Взгляд механика, ищущего неисправность в своем механизме. И в эту секунду, пользуясь тем, что на нее не смотрят, Лэйн позволила себе маленькую, запретную роскошь. Она рассматривала Донован вблизи: прямой, безупречный нос, острые скулы,и губы.. Чуть приоткрытые в сосредоточенности. Интересно, какие они? Должно быть, чуть шероховатые от мороза и сигарет, но такие же сладкие, как тот запах, что идет от ее волос и одежды. Наверняка пахнут мелиссой.  — Не наглей, милочка. Голос Донован вырвал из сладкого плена. Профессор уже отпустила её голову и теперь стояла, сложив руки на груди, и смотрела прямо в глаза Лэйн с тем самым выражением, от которого хотелось провалиться сквозь землю. Лэйн, пунцовая от стыда и той странной, сладкой боли, что разлилась в груди, виновато опустила голову, разглядывая носы своих ботинок. — Извините, — выдохнула едва слышно, делая шаг назад, к спасительной двери. Донован, привычно закатив глаза, этот жест она явно берегла только для Лэйн, снова потянулась к карману брюк, доставая пачку. Щелчок зажигалки, огонек, и тонкая струйка дыма с ароматом поплыла в морозный воздух. — Если будет болеть сильнее, — произнесла она, глядя куда-то в сторону, на заснеженную улицу, — приходи. Что-нибудь придумаю. Было больно. Было очень больно. Но Лэйн, стиснув зубы, кивнула и, не сказав больше ни слова, скользнула за тяжелую дверь поместья. Скрылась, растворилась в темноте прихожей, оставив после себя лишь легкое облачко пара и чувство вины. Донован осталась одна. Курила, нервно, глубоко затягиваясь, и смотрела на закрытую дверь. Серые глаза потемнели, утратив привычную ледяную отстраненность. Маленькая, темноволосая, такая хрупкая и одновременно упрямая проблема. Проблема, которую нельзя было решить скальпелем, расчетом или приказом. Проблема, от которой пахло сладостью в морозном воздухе и которая с каждым днем становилась все более манящей и опасной.. — Лэйн, Лэйн, Лэйн...