Проблема

Недели в Роткове текли, повинуясь законам вязкой смолы: каждая последующая походила на предыдущую до зеркального блеска, и это однообразие действовало сильнее любого наркоза. Лэйн перестала замечать смену дней, растворившись в монотонном ритме служб: чтениях, молитвах, исповедях, что оседали под черепной коробкой липким слоем чужих тайн, боли и надежд. Она стояла в центре церкви неподвижно, словно изваяние. Белоснежная фата, прозрачная, как утренний туман, касалась острых плеч, скрывая от паствы слишком многое — синеву под глазами, сухость потрескавшихся губ, эту вечную усталость, въевшуюся в каждую черту. Взгляд упирался в раскрытую книгу, но буквы плясали, отказываясь складываться в слова. Из дальних углов, куда огонь свеч не доставал, поднимался ропот — глухой, нарастающий, как отдаленный гул лавины. Новая проповедь, которую она выверяла ночами, не произвела впечатление. Слова падали в пустоту, не находя отклика, и Лэйн физически ощущала эту стену. Такую холодную, глухую, непреодолимую. «Мало, — стучало в висках. — Неидеально. Донован снова останется недовольна. Она всегда недовольна. Для нее всегда плохо». Собрав остатки сил, Лэйн нахмурилась, всего на мгновение, и шагнула в пропасть импровизации. Ложь так привычно слетала с губ: мягко, почти невесомо, окутывая притихший зал пряным туманом посулов. Ткала кружево обмана прямо на глазах у прихожан, и, странное дело люди затихали, вслушивались, тянулись к ней. Тишина, наконец-то наступившая, давила на плечи благодатным грузом. Головная боль отступила, затаилась, позволяя голосу звучать увереннее, строже, обретая ту властную интонацию, перед которой даже самые закоренелые скептики опускали глаза. Слова в книге давно перестали иметь значение. Имело значение только одно: в толпе у входа стояла Донован. Лэйн поймала ее взгляд случайно, краем глаза. Профессор прислонилась плечом к дверному косяку, и даже сквозь полумрак церкви чувствовался этот взгляд — режущий, строгий, недовольный. Он удерживал, не давал унестись в ложь слишком далеко, служил напоминанием: ты на виду, ты под прицелом. И Лэйн говорила для нее. Всегда только для нее. Последнее слово упало в тишину, и сухой стук закрываемой книги прозвучал приговором. Лэйн обвела взглядом притихший зал. Атмосфера накалилась до предела. Сегодняшний вечер сулил разнос, жесткий, унизительный, и она знала это с той же неотвратимостью, с какой знала, что утро сменит ночь. Взрыв не заставил себя ждать. Несколько человек вскочили с мест, выкрикивая что-то злое, размахивая руками, словно пытаясь достать ее, сорвать фату, стащить с невидимого пьедестала. Но Лэйн было все равно. Чужой шепот в голове усилился, заставил поморщиться, но она лишь крепче прижала книгу к груди, развернулась и пошла прочь, спиной принимая град оскорблений. Пусть. Это не имело значения. В коридоре, за тяжелыми дверями, где шум стихал, превращаясь в отдаленный гул прибоя, ее уже ждал Каин. Подхватил под локоть вовремя, ноги снова обмякли, а мир качнулся, норовя выскользнуть из-под ступней. — Новая тактика провалилась, — тихо произнес он, и в голосе сквозило легкое сожаление. — Профессор взбесится. Лэйн кивнула. Пусть бесится. Пусть кричит, заваливает работой, наказывает холодным презрением — она переживет. Только бы не это гложущее чувство собственного ничтожества, что поселялось внутри после каждой неудачи. — Ты как? — Каин вглядывался в ее лицо, ища ответ. — Нормально. Односложное слово прозвучало отрезанным ломтем. Каин понял и отпустил ее. Помедлил мгновение, но все же ослабил хватку, отступил на полшага. — Донован с меня три шкуры спустит за сегодняшний цирк, — Лэйн скрестила руки на груди, и на губах расцвела странная улыбка, глупая, не соответствующая моменту. Будто ждала не наказания, а поощрения. Предвкушала встречу. — Если что, то зови. Она благодарно кивнула и вышла на улицу. Вечер встретил ледяным объятием. На улице стояла та особенная тишина, что выпадает редкими подарками в этом краю вечной стужи. Фонарь у входа рисовал на снегу причудливые узоры, золотил искристый наст, и лицо Лэйн, подставленное этому мягкому сиянию, казалось высеченным из старого мрамора. Ветра не было — редкая милость для Роткова. Ни снегопада, ни привычной ледяной крупы. Только тишина, звенящая, прозрачная, и далекий треск мороза.  Ледяной воздух, который обычно сдирал кожу, сегодня лишь касался щек, унося с собой усталость, забирая тревоги, растворяя груз бесконечного дня. Впервые за долгое время внутри стало пусто. Поздним вечером, когда город погрузился в чуткий сон, Лэйн отправилась в купальню. Выбрала это время нарочно, там никого не будет. Только тишина, горячая вода и возможность побыть одной. Без взглядов, вопросов, давящего внимания, что преследовало повсюду. Купальня встретила теплым, влажным дыханием, густо замешанным на запахах старого дерева, хозяйственного мыла и сушеных трав. Пар клубился под потолком, пряча в лохматых объятиях тусклый свет масляных ламп. Лэйн сбросила одежду, оставила полотенце на скамье и шагнула в воду. Горячая, почти обжигающая, приняла ее, и это было счастьем. После ледяной улицы кожа горела, но боль была сладкой, очищающей, позволяющей заглушить внутренний гул физическими ощущениями. Лэйн погрузилась глубже, отдаваясь воде, позволяя ей смыть липкую паутину чужих голосов и надежд. Мысли таяли, растворялись в горячем паре. Мертвая тишина — настоящая, не вынужденная, а желанная, окутала пространство. Лэйн прикрыла глаза, наслаждаясь редким мгновением покоя. Хорошо. Приятно. Второе приятное событие за этот день. В тишине, среди лениво текущих мыслей, проскользнула одна. Донован. Лэйн должна была явиться с отчетом. Профессор наверняка ждала в кабинете, сидела за столом, курила свою мелиссу и постукивала пальцем по столешнице, отсчитывая минуты. Правильно было бы вынырнуть из блаженного забытья, одеться и пойти с повинной. Но там не ждало ничего хорошего. Только крики, сарказм, унизительный разбор. Так почему бы не усугубить? Почему бы не добавить к проваленной службе еще и опоздание? Хуже не будет. Лэйн прикрыла глаза, отгоняя образ профессора, и позволила себе расслабиться окончательно. Тело обмякло, голова запрокинулась, касаясь затылком теплого края. Время потеряло счет, минуты смешались с вечностью. Запах ударил в нос внезапно. Резко, узнаваемо, до дрожи знакомо. Мелисса. Лэйн распахнула глаза, но поздно. Сильные руки схватили за плечи и с силой погрузили под воду с головой. Мир взорвался паникой. Горячая вода сомкнулась над лицом, залилась в уши, в нос, лишила дыхания, зрения, ориентации. Лэйн забилась, задергалась, пытаясь вырваться из железной хватки, но пальцы сжимали крепко, неумолимо, словно стальные капканы. Она брыкалась, царапала чужие руки, пытаясь ослабить захват, но тщетно. Легкие жгло огнем, паника застилала разум красной пеленой, и только одна мысль билась в агонизирующем сознании: «Донован. Это Донован. Она меня убьет». И от этой мысли Лэйн перестала бороться. Вынырнула рывком, жадно, судорожно, разрывая ртом воздух, горячий и влажный, как дыхание зверя. Вода стекала с лица, с волос, заливалась в глаза, мешая смотреть, но она успела увидеть главное: Донован сидела на корточках у самого бортика, почти касаясь коленями воды, и нагло, откровенно улыбалась. Эта улыбка такая редкость, почти невозможность на ее лице сейчас выглядела особенно хищной, опасной. Лэйн кашляла, давилась. Внутри все жгло — легкие, горло, грудь, будто туда насыпали раскаленных углей. Глаза слезились, в ушах стоял звон, и сквозь этот звон пробился голос: — Пришла в себя? — спокойный, будничный. — Зачем? — выдохнула Лэйн.  Донован не ответила. Вместо этого протянула руку и взяла Лэйн за подбородок. По собственнически, чуть грубо, пальцы сжали крепко, без нежности, заставляя поднять лицо, повернуть так, как удобно смотрящему. Профессор изучала ее сосредоточенно, пристально, как редкий экспонат. Взгляд скользил по мокрым щекам, по губам, по глазам, в которых плескался страх пополам с обидой. Лэйн резко дернула головой, сбрасывая чужую руку, почти вызывающе. Убрала ее сама, коснувшись пальцев Донован своими, такими холодными, дрожащими, но решительными. В глазах профессора мелькнуло удивление. Совсем короткое, почти неуловимое. А потом она усмехнулась: — Хорошо. Сейчас ты хотя бы на человека похожа. Лэйн фыркнула. Звук вырвался сам собой, непроизвольно, и, словно испугавшись собственной дерзости, она оттолкнулась от бортика, отплыла подальше. Туда, где женщина не могла до нее дотянуться, где вода становилась глубже, а расстояние безопаснее. — Головушка не болит? — поинтересовалась Донован, в голосе появились мурлыкающие нотки, от которых по коже побежали мурашки, не имеющие отношения к холоду. Она не двигалась с места. Сидела на корточках, опершись локтями о колени, и смотрела. Смотрела так, что Лэйн чувствовала этот взгляд кожей, он скользнул по лицу, задержался на шее, где пульсировала жилка, спустился ниже, к ключицам, к ложбинке между ними, к началу груди, скрытой мутной, колеблющейся водой. Там, где вода искажала, прятала, делала недоступным идеальный облик, она все равно смотрела, будто могла видеть сквозь, будто прозрачность была ей нипочем. Лэйн проследила за этим взглядом и похолодела. Осознание ударило под дых: она абсолютно голая. И Донован смотрит. Изучает. Оценивает. Руки взметнулись сами собой, прижались к груди, сплелись в защитном жесте, пряча, оберегая от этих серых, бесстыдных глаз. Она вжалась в противоположный край, вдавилась спиной в теплый бортик, словно хотела стать частью стены, раствориться.  — Болит, — выдохнула Лэйн с той же обидой.  Донован наблюдала за этой пантомимой с явным удовольствием. Ухмылка ее стала шире, глаза сощурились, и в них заплясали чертики — те самые, от которых у Лэйн подкашивались колени, даже когда она стояла на твердой земле. — Не шарахайся ты так, — протянула профессор лениво, растягивая слова, смакуя их. — Что я там не видела? Лэйн опустила взгляд. Смотреть на нее было невыносимо — стыдно, страшно, и в то же время до дрожи хотелось. Ловить каждое движение губ, каждый изгиб бровей. — Можно я пойду? — спросила тихо, нахмурившись еще сильнее, сдвинув брови к переносице так, что между ними пролегла морщинка. — О нет, моя дорогая. Донован поднялась, обошла купальню по скользкому полу и снова присела на корточки. Теперь у того края, к которому Лэйн была прижата спиной. Близко. Слишком близко. Рука ее легла на мокрые волосы девушки, пальцы погрузились в спутанные пряди, медленно, почти лениво распутывая колтуны, скользя по мокрым волосам, путаясь в них, задерживаясь. — По-моему, ты кое-что забыла, — произнесла она вполголоса.  Пальцы двигались медленно, дюйм за дюймом исследуя мокрую кожу головы. Они добрались до виска, остановились, надавили чуть ощутимее. Лэйн замерла, не смея дышать и шевелиться. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Донован наклонилась ближе, потянула темные волосы на себя так, чтобы глаза их встретились, разделенные лишь дюймом горячего, влажного воздуха. Она не спрашивала больше. Она просто смотрела и ждала. Чего? Лэйн не знала. Но понимала одно: сейчас нужно что-то сказать, пока ей не свернули шею. Пальцы на виске чуть дрогнули. Или это ей показалось? — Ну? — выдохнула Донован почти беззвучно, одними губами. — Что молчишь, звезда моя? Тихий звук вырвался из горла Лэйн, когда пальцы женщины вдруг потянули сильнее. Не больно, но властно, обозначая границы дозволенного. Девушка дернулась, выкручивая голову из этого плена, отплыла назад на несколько дюймов. Жалкое расстояние, но сейчас оно казалось спасительной дистанцией. Донован лишь усмехнулась и усмешка кривая, довольная, говорила больше любых слов. Ее забавляло все: и эта попытка сопротивления, и то, как Лэйн старается быть послушной, ловит каждое слово, каждое движение, а потом срывается, делает по-своему, и в глазах плещется этот неповторимый коктейль из страха, упрямства и чего-то еще, чему Донован пока не находила названия. Женщина поднялась. Медленно, плавно, во всей своей властной грации, и теперь возвышалась над Лэйн, заставляя ее смотреть снизу вверх. С такого ракурса профессор казалась еще более недосягаемой — статуя, высеченная из льда. Лэйн на мгновение захотелось исчезнуть, провалиться сквозь воду, сквозь пол, сквозь землю, куда угодно, лишь бы не чувствовать на себе давящий взгляд. Она уже пожалела. Пожалела, что пришла сюда, что вообще вышла из церкви, что не пошла сразу с повинной, что позволила себе эту глупую, детскую надежду на тишину и покой. С Донован не бывало покоя. С ней вообще ничего не бывало просто так. Профессор молчала. Ждала. Но ждала по-своему, нервное постукивание каблука о влажный пол выдавало ее с головой. Легкое, почти незаметное, но для Лэйн оглушительное, как удары колокола. Терпение женщины заканчивалось, и это чувствовалось.  Молчание затягивалось, становилось вязким, липким, невыносимым. Лэйн открыла рот, чтобы заговорить, но слова застряли, не желая выходить наружу. Донован не выдержала. Цокнула языком, закатила глаза к потолку, будто взывая к небесам о терпении. Весь ее вид выражал одну простую мысль: «И с этой девчонкой я вынуждена иметь дело». — Ну? — голос хлестнул, как пощечина. — Я жду. Уже которую минуту между прочим. У меня, знаешь ли, есть и другие дела, кроме как вылавливать тебя посреди ночи и вытрясать душу. Лэйн сглотнула, собралась, подняла глаза и встретила требующий взгляд. — Служба провалилась, — выдохнула она, — Хотя, вы наверняка это и так прекрасно знаете. Новая речь не сработала. Пришлось импровизировать. — Импровизировать? — Донован приподняла бровь, и в этом жесте читалась такая знакомая ирония. — Это я видела. Лгала ты красиво, надо отдать должное. Только вот ложь твоя держалась на честном слове и соплях. Еще пара таких импровизаций, и тебя растащат на сувениры. Ты это понимаешь? — Понимаю. — Понимает она, — передразнила Донован, но без злости. — А почему провалилась, понимаешь? Лэйн молчала. Потому что ответ был слишком сложным, слишком многослойным. Провал складывался из тысячи мелочей: из головной боли, которая накатывала волнами, из голосов, что мешали сосредоточиться, из взгляда Донован, который сбивал с ритма, заставлял думать не о словах, а о том, как она выглядит со стороны, достаточно ли хороша, достаточно ли убедительна. — Голова, — наконец выдавила она. — Болит. Донован вздохнула, опустилась обратно на корточки, чтобы быть примерно на одном уровне, смотреть в глаза без этой унизительной разницы в росте. — Ты себя не бережешь совсем. Попробуй для начала спать по ночам, а не вариться в кипятке. Думаешь, если будешь пахать как лошадь, это уберет боль? — Я не... — Не ври. — Голос снова стал жестким. — Хотя бы мне не ври, Лэйн.  Лэйн опустила глаза. Вода отражала ее лицо: искаженное, растерянное, с мокрыми прядями, прилипшими к щекам. — Глупая. — Донован произнесла это без злости, почти ласково. — Слушай новый приказ: с завтрашнего дня будешь помогать мне в лаборатории. Разгрузим твою голову и стабилизируем состояние.  — Поняла.  — Службы сократим до пары в неделю.  — А если прихожане будут недовольны? — А когда тебя стали волновать другие?— отрезала Донован. — Еще вопросы? Лэйн лишь покачала головой. — Тогда вылезай. Простынешь — лечить не буду. Она протянула руку, не спрашивая, не предлагая, просто протянула, как должное. И Лэйн, помедлив мгновение, взялась за эту руку. Пальцы Донован сомкнулись на запястье. Крепко, надежно.  Она выбралась из воды под пристальным взглядом серых глаз. Стояла, мокрая, дрожащая, прикрываясь руками, и не знала, куда смотреть. — Завтра в восемь, — напомнила Донован, но с места не двигалась. Смотрела, изучала, прожигала взглядом. — Я приду, — пообещала Лэйн. — Конечно, куда денешься. — Донован улыбнулась уголками губ, едва заметно. — Ты всегда приходишь, звезда моя. В этом твоя беда и твое спасение. Она развернулась и пошла к выходу, оставляя за собой шлейф запаха мелиссы и мокрого дерева. У двери остановилась, обернулась через плечо: — И оденься нормально. А то простудишься, и кто тогда будет развлекать меня своими выходками? Дверь закрылась. Лэйн осталась одна. Мокрая, чуть замерзшая, счастливая до дрожи в коленях и полным пониманием, что жизнь разделилась на «до» и «после». И в этом «после» была она — Донован. Ее голос, взгляд, рука на запястье. — Я такая идиотка…— Лэйн криво улыбнулась своему отражению в воде и пошла одеваться.