Проблема

Луна, скрытая за плотной ватной пеленой облаков, почти не давало света, лишь изредка, когда ветер раздвигал серую завесу, на искрящийся снег падали бледные, призрачные блики. Метель, что последние дни терзала Ротков, наконец-то выдохлась, и город погрузился в непривычную тишину. Улучив момент, когда погода сжалилась над выжившими, Лэйн выбралась на крыльцо поместья, прижимая к груди записную книжку. Опустилась на промерзшие ступени, и мороз немедленно принялся за свое дело: освежил мысли, разогнал липкую дремоту, заставил голову работать с ясностью, которая приходит только на грани замерзания. Под толстым пальто, накинутым поверх ночной сорочки, тело уже начинало покрываться гусиной кожей, и Лэйн в который раз пожалела о своей опрометчивости..выходить в ночь на холод, рискуя слечь с воспалением, было сомнительной затеей. Но с другой стороны, только обжигающий воздух, хватающий за горло, помогал думать. Головная боль, терзавшая последние часы, наконец-то отступила, и на бумаге одна за другой стали появляться строчки новой проповеди, словно кто-то невидимый диктовал их с непостижимой лёгкостью, что случается лишь в минуты редкого вдохновения. Пальцы быстро начали неметь, и приходилось то и дело прерываться, прятать руки в карманы пальто, чтобы вернуть им хотя бы каплю чувствительности. Мысли неслись быстрее, чем она успевала их записывать, и Лэйн, торопясь, выводила буквы всё более небрежно, но внутри росло тёплое, почти забытое чувство удовлетворения. В конце концов, неважно, в каком состоянии ты работаешь, важно лишь то, как оценят плоды твоих усилий. Можно биться в истерике, задыхаться от боли и усталости, но работу нужно сделать, если намерена прожить ещё один день в этом забытом богами мире. Спрятав замерзшую кисть глубоко в карман, Лэйн оторвалась от записей и подняла голову к небу. Луна пробивалась сквозь редкие разрывы в облаках, и вместе с ней проступали звёзды, рассыпанные по черному полотну, как редкие драгоценности. На несколько мгновений удалось обмануть себя: показалось, что это не очередная бессонная ночь в мире, где выжить стало единственным смыслом, а просто спокойный вечер, когда можно сидеть на крыльце и ни о чём не тревожиться. Тяжёлый лязг двери разорвал иллюзию в клочья. Лэйн вздрогнула и обернулась, инстинктивно поёживаясь под пристальным взглядом, который почувствовала спиной за секунду до того, как увидела хозяйку этого взгляда. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стояла Донован, в своём обычном виде: расслабленная, с тлеющей самокруткой в пальцах, и с тем неизменным выражением недовольства, которое, казалось, въелось в черты её лица намертво. – Задницу отморозишь, – выплюнула женщина вместо приветствия.  Лэйн вскочила так поспешно, что бумаги, исписанные нервным почерком, веером разлетелись по ступеням, усеянным мелкой снежной крупой. Не успев даже присесть, чтобы собрать их, она увидела, как Донован уже тянется к записям, так проворно, точно хищница, учуявшая добычу. – Я гляну? – голос профессора прозвучал на удивление легко, будто она спрашивала разрешения, и Лэйн на мгновение растерялась. За всё время их знакомства, хотя нет, за всё время, что Донован командовала на базе и всеми подопечными, она ни разу не слышала от женщины подобной вежливости. Тем более по отношению к себе. Лэйн кивнула, прекрасно понимая, что даже если бы ответила отказом, её мнение не имело бы ровно никакого значения: профессор прочитала бы записи в любом случае, просто, возможно, сделала бы это с чуть более насмешливой ухмылкой. – Интересно. – Донован скользила взглядом по строчкам, в коротком слове Лэйн почувствовала нечто, похожее на удивление. – Трудишься не покладая рук. Она читала, чуть нахмурив брови, и каждая секунда изучения тянулась для Лэйн вечностью. В голове билась единственная паническая мысль: а вдруг при падении блокнот раскрылся на тех страницах, где написано что-то совсем не для чужих глаз? Где имя Донован мелькает слишком часто и в слишком странных контекстах? – Похвально, – наконец выдала профессор, протягивая записную книжку обратно. В голосе не было насмешки, только деловая констатация, которая, впрочем, стоила для Лэйн дороже любого пространного комплимента. – В спальне не работается? – Да, – ответила Лэйн, пряча блокнот в карман пальто и стараясь, чтобы голос не дрожал. – Там слишком тесно мыслям. А здесь хотя бы они выстраиваются в строй. Донован поджала губу, а затем глубоко затянулась, выпуская струю дыма в морозный воздух: – Так может, тебе кровать на улице поставить? – осведомилась она с ледяной иронией. – Чтобы мыслям уж точно просторно было. Лэйн не оценила подобного юмора. Брови сошлись на переносице, и она, стараясь держаться как можно более независимо, холодно отчеканила: – Я, пожалуй, пойду. Наработалась на сегодня. Донован отступила от дверного проёма, пропуская её внутрь, но не удержалась, чтобы не бросить вдогонку: – Так больше не сиди на холодном. Отморозишь себе всё, что только можно, и до конца жизни будешь жалеть. Лэйн, еще не переступив порог, подняла голову и с прищуром посмотрела на профессора. В глазах её плясали непокорные искры, странная смесь благодарности и упрямства. Девушка едва заметно кивнула, не удостаивая ответом. – Теплой одеждой, видно, не разжилась, – не унималась женщина, и в её взгляде, скользнувшем вниз, мелькнуло нечто, похожее на издевательское любопытство. – С голыми ногами по снегу щеголяешь? Она резко распахнула пальто Лэйн, и девушка с ужасом осознала, что профессор манипулирует её собственной одеждой, обнажая для всеобщего, точнее, для своего – обозрения тело, бледное в лунном свете, ничем не прикрытое, помимо лёгкой сорочки, совершенно не предназначенной для сибирских морозов. Холодный воздух немедленно вцепился в открытую кожу, уничтожая остатки накопленного под пальто тепла. – Эй! – возмутилась Лэйн, дёрнувшись назад и торопливо запахиваясь, возвращая себе украденный комфорт, но осадок от бесцеремонной выходки остался и неприятно покалывал под рёбрами. – В следующий раз штанишки не теряй, – наставительно произнесла Донован, и в её тоне не было ни капли сочувствия, только привычная требовательность, за которой, впрочем, угадывалось странное, искажённое проявление заботы. – Лекарств и так мало. На одного заболевшего криптографа может и не хватить. С этими словами она шагнула вперёд и поправила ворот пальто на Лэйн, действие, которое можно было бы назвать почти нежным, если бы не та поспешность, с которой оно было совершенно. А затем, не дожидаясь реакции, развернула девушку за локоть и буквально протолкнула внутрь помещения, в тепло.                    от лица Лэйн Утро встретило меня серым, безнадежным светом, пробивающимся сквозь заиндевевшие окна поместья. Сегодня предстоял плановый медицинский осмотр, необходимость, которую я не могла игнорировать, как ни старалась. Мое состояние в последние дни оставляло желать лучшего: частые приступы головной боли истощали не только внутренние ресурсы, но и отражались на внешности, и от проницательного взгляда Донован, привыкшей замечать любые отклонения от нормы, невозможно было укрыться. Вот почему я брела сейчас по длинному коридору базы, ежась под прицелом тусклых ламп и чувствуя, как каждая клетка тела сопротивляется этому пути. Пост охраны миновала быстро, настороженные взгляды дежурных скользнули по мне, но почти сразу же потеряли ко мне интерес, после чего зашагала еще быстрее, почти срываясь на бег, словно опаздывала на встречу с собственной судьбой. В голове теснилось с десяток не заданных вслух вопросов, оставшихся без ответов и оттого грызущих изнутри особенно настойчиво. Кабинет-палата, куда я ворвалась раньше назначенного часа, встретил меня тишиной и включенным монитором, он тускло мерцал на столе, приглашая к диалогу. Чья это была забота: Донован, никогда не ошибавшейся в мелочах, или Анны, привыкшей готовить все заранее, гадать не было ни времени, ни желания. Я метнулась к компьютеру, уселась на стул, который, казалось, специально был отодвинут для чьего-то удобства, и дрожащими от холода пальцами вцепилась в клавиатуру. Я могла узнать все о своем состоянии прямо сейчас, но система запросила пароль. Несколько неудачных попыток, каждая из которых заставляла нервничать все больше, и наконец удача улыбнулась мне: я угадала комбинацию. Осознание того, что в любую секунду могла заявиться Анна или сама профессор, заставляло сердце колотиться где-то в горле, а руки двигаться с лихорадочной поспешностью, совершенно не свойственной моему обычному темпу. Голова противно ныла, отвлекая и сбивая с мысли, а пальцы, словно чужие, то и дело промахивались мимо нужных клавиш, заставляя меня стискивать зубы от досады. Я старалась удерживать в поле зрения дверь, прислушиваясь к шагам в коридоре, но одновременно вчитывалась в названия папок, прокручивая их вниз – это раздвоение внимания давалось с трудом, концентрация то и дело давала трещину. Когда на экране наконец высветилась папка с моей фамилией и именем, я поняла, что добралась до цели. Все диагнозы, занесенные в карту, оказались мне знакомы – ни одного нового, ни одного скрытого. Создавалось впечатление, что от меня действительно ничего не утаивали, и это странным образом успокаивало, пока я не пролистала ниже. В заметках о пластине только сухие строчки, за которыми угадывалась чья-то расчетливая мысль, заставили меня замереть. Вот где крылась правда, которую Донован предпочла облечь в красивую ложь. Ирония заключалась в том, что пластина вовсе не контролировалась профессором. Та не имела над ней ни малейшей власти, а значит, все сказки о якобы необходимом наблюдении были лишь уловкой, способом держать меня на коротком поводке, не давая вырваться из-под контроля. Капля разочарования смешалась с глухой злостью, оставляя на дне души горький осадок. «Значит, пластина не инструмент контроля, – пронеслось в голове, пока я машинально почесывала затылок, пытаясь унять нарастающее напряжение. – Она просто хотела держать меня в узде, чтобы я не портила ее планы». В этом была своя жестокая логика: зачем под ногами неуправляемая девка, способная в любой момент выкинуть нечто, что нарушит хрупкое равновесие, выстроенное Донован? Женщина стремилась к власти, и я не сомневалась, что в случае прямой угрозы она не задумываясь устранила бы любого, кто посмел бы встать на ее пути. «Меня она тоже считала угрозой? – вопрос возник сам собой и повис в воздухе, не находя ответа. – И думает ли так до сих пор?» Даже если бы ей и хотелось избавиться от меня, физически или морально, она этого не сделала. А я, глупая, смотрела на нее с таким обожанием, что готова была умереть по первому требованию, лишь бы заслужить хотя бы тень ее одобрения. Взгляд мой на профессора давно перестал быть уважением подчиненной, скорее он превратился в нечто более сложное, почти запретное, о чем я боялась признаваться даже себе в темноте собственной комнаты. Но сейчас, глядя на экран, чувствовала, как внутри что-то надламывается, не фатально, но ощутимо. Мотнув головой, заставила себя вернуться к реальности. Нужно заканчивать, пока меня не застали за этим занятием. Пальцы скользнули к мышке, прокручивая страницу ниже, и наткнулись на прикрепленный файл, который не желал открываться, система требовала дополнительный код доступа, которого у меня, разумеется, не было. С разочарованием, похожим на привкус желчи, я закрыла все окна, зачистила историю посещений и осторожно отодвинула стул на прежнее место. Едва успела отойти от стола, как дверь распахнулась по-хозяйски, как здесь было принято. В проеме возникла Донован, и на мгновение мне показалось, что вошла не женщина, а сама неизбежность, та, от которой не спрятаться. Скорее я была гостем в ее царстве, чем она случайным посетителем. – Ложись, – приказала профессор, голос ее не терпел возражений, в нем не слышалось ни вопроса, ни даже намека на возможность выбора. Я послушно опустилась на кушетку, вжимаясь спиной в холодную клеенку, и уставилась в потолок, чувствуя, как внутри все замирает в ожидании. Сердце мое колотилось где-то в ребра, но лицо, надеюсь, оставалось безразличным. Донован не стала дожидаться, пока я подготовлюсь сама, её прохладные пальцы, взялись за край рукава моего платья и закатали ткань чуть выше локтя, обнажая кожу. Другой рукой она подтянула к кушетке передвижной столик, на котором в стерильном порядке были разложены инструменты: блестящие иглы, пробирки, пузырьки с растворами. Женщина принялась за дело молча, обработала спиртом место будущего прокола, затем взяла иглу. Страх игл, крови или боли давно во мне атрофировался, мне казалось я пережила вещи куда более жуткие, чем тонкий укол. Меня терзало иное: паническое, липкое опасение, что Донован каким-то своим шестым чувством прочитает всё, что сейчас творится у меня в душе. Она склонилась надо мной и пепельные пряди, выбившись из привычной прически, упали на лицо, скрывая от меня её глаза. Теперь я видела только строгий подбородок с упрямой ямочкой посередине да сжатые в тонкую линию губы, ни намёка на улыбку, ни признака недавней странной нежности, которую я почувствовала ночью. Это зрелище было не менее гипнотическим: сосредоточенное лицо женщины, которая привыкла держать в руках власть. Когда она наклонилась ближе, чтобы ввести иглу, наши взгляды неожиданно встретились, и я поняла, что попалась. Донован смотрела прямо на меня, и в коротком, контакте виднелась насмешка взрослой над провинившейся ученицей. Мне стало стыдно, я заставила себя искать спасения в любой точке, кроме лица напротив. Тут же отвела глаза, уставившись на иглу в её руках, сейчас казавшуюся единственным безопасным объектом в комнате. – Я тебе не натюрморт, чтобы меня часами разглядывать, – голос Донован прозвучал сухо, почти раздражённо, хотя чувствовала в нём и долю странного, скрытого удовольствия от моей растерянности. – Чего удумала? С этими словами она сделала движение и игла вошла в вену плавно, почти ласково, быстро утонувшей в глухой пульсации чужеродного предмета под кожей. Я не ответила, язык словно примёрз к нёбу, а свободная рука вцепилась в подлокотник кушетки с такой силой, что побелели костяшки. Донован скривила губы и недовольно выгнула бровь, прищурившись. Она допрашивала меня молча, подозревая в преступлении, которого я пока не совершила, но могла совершить в любой момент. Закрепив катетер полоской лейкопластыря, профессор переключилась на капельницу. Ловко соединила трубки, проверила, как бесцветная жидкость наполняет прозрачную систему, и настроила регулятор, чтобы раствор поступал медленно, капля за каплей. Я следила за этим процессом с противоречивыми чувствами: отчасти меня успокаивала её уверенность, отчасти – раздражало, что она снова что-то молча решает за меня, не потрудившись даже объяснить. – Что это? – решилась спросить и стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мне действительно нужно было знать, чем меня собираются пичкать. Я всегда слишком уязвима перед Донован, но после открытий о пластине доверие к профессору дало трещину и каждая её манипуляция с моим телом вызывала подспудное сопротивление. – Снотворное, – ответила Донован, даже не подняв глаз от капельницы, – чтобы ты прекратила задавать глупые вопросы. Я уставилась на неё с неподдельным ужасом, ладонь, метнулась к трубке, намереваясь выдернуть её немедленно, пока сонное зелье не начало действовать. Но Донован оказалась быстрее: её пальцы стальным кольцом сомкнулись на моём запястье, прижимая к клеёнке, не больно, но достаточно крепко, чтобы я поняла тщетность сопротивления. – Это витамины, дура, – выдохнула она с неподражаемой смесью усталости и снисходительности, которая была свойственна только ей. – Не более. Я замерла, чувствуя, как напряжение постепенно оставляет мышцы. Её рука всё ещё лежала на моём запястье, холодная и уверенная. Почему-то именно в грубоватом и собственническом прикосновении я ощутила странную заботу, которую она никогда не называла своими именами. Капельница продолжала отсчитывать капли, а я лежала, глядя в потолок, и думала о том, что даже её обман всё равно имеет границы. Границы, за которые она, кажется, не переступала. По крайней мере, пока.  Донован не спешила уходить. Она отодвинула столик с инструментами, но сама осталась сидеть на стуле, который придвинула почти вплотную. Её колено оказалось в близости от моего бедра, и я чувствовала исходящее от неё тепло сквозь тонкую ткань платья. Женщина откинулась на спинку, скрестила руки на груди и принялась изучать меня. – Ты сегодня бледнее обычного, – констатировала она, в голосе не было участия. – Глаза красные. Не спала, полагаю? – Спала, – соврала, отводя взгляд к маленькому окошку, где серое утро никак не могло разродиться настоящим светом. – Не ври. – Донован подалась вперёд, и её лицо оказалось слишком близко, что я различила мельчайшие морщинки вокруг глаз, которых раньше не замечала. – У тебя круги под глазами залегли такие, будто ты сутками просиживала в подвале. Или над чем-то более интересным? Сердце совершило кульбит, едва не выпрыгнув из грудной клетки. Она знает? Не может быть. Я зачистила всё, старалась не подавать виду, лишь бы она не догадалась о моих фантазиях. Но эта женщина читала людей как открытые книги, и паника уже начинала пульсировать где-то у основания черепа. – Работала над проповедью, – ответила я, стараясь унять дрожь в пальцах. – Вы же сами видели ночью. – Видела, – согласилась Донован, её губы тронула кривая усмешка, от которой у меня пересыхало во рту. – Но неужели одна мелкая писанина способна превратить человека в живой труп? Или ты, святая дева, взялась за подвиги многодневного бдения? Она протянула руку и коснулась моего подбородка двумя пальцами, грубо, с силой заставляя повернуть голову и встретиться с ней взглядом. Кожа её все еще была холодной, и от этого меня бросило в дрожь, не имеющую ничего общего с температурой в палате. Я смотрела в её серые глаза внимательнее, чем обычно.  – Отвечай, когда я с тобой разговариваю, – приказала она. – Не вздумай прятаться. Я терпеть не могу, когда ты делаешь вид, что ничего не происходит. – Ничего и не происходит, – выдавила я, хотя внутри всё кричало об обратном. – Лгунья, – выдохнула Донован почти ласково. – Ты врёшь так часто, что сама уже запуталась, где правда, а где выдумка. Знаешь, что тебя выдаёт? Твои большие полные ужаса глаза и учащенный пульс, вот здесь, – она провела пальцем по моей шее, чуть выше ключицы, заставив меня замереть, – бешено скачет, как у загнанного зайца. Я не могла пошевелиться. Палец задержался на бьющейся жилке, надавил, и она, видимо, почувствовала каждый мой удар, бешеное биение, которое я не могла контролировать. – Я просто... устала, – нашлась я, но прозвучало это жалко и неубедительно. – Устала она, – передразнила Донован, убирая руку, в глазах вспыхнуло раздражение. – Милочка, усталость — это роскошь для тех, кто может позволить себе лечь и умереть. А ты обязана жить, понятно? – Понятно, – выплюнула я, чувствуя, как внутри снова закипает обида, смешанная с тем странным, почти мазохистским удовольствием от её жестоких слов. – И не смотри на меня так, – вдруг добавила она, в её тоне проскользнуло что-то новое, почти уязвимое, но тут же спрятанное за привычной стеной. – Твой взгляд действует на нервы. Словно я тебе должна что-то объяснять и оправдываться. Капельница шипела, отсчитывая секунды, а я лежала, боясь пошевелиться, и думала о том, что, возможно, никогда не смогу разгадать эту женщину. И, что именно это – самое страшное наказание, которое она для меня придумала. Донован развернулась к монитору, ее пальцы застучали по клавиатуре, параллельно что-то ворча себе под нос. Меня будто и вовсе не существовало, потом, не взглянув в мою сторону, молча поднялась и вышла, так же внезапно, как появлялась всегда, без объяснений, без прощания, оставив после себя лишь лёгкий шлейф мелиссы и хлопок двери.  Я осталась одна под мерное покачивание прозрачной трубки и почувствовала, как веки тяжелеют, захотелось спать. Неужели это и вправду снотворное? Витамины не действуют так, по крайней мере, не должны. Но мое тело уже обмякло, растворилось в поверхности кушетки. Сознание уплывает, но не в сон, а в иную реальность, где границы между явью и мороком стираются до полной неузнаваемости. Это больше похоже на галлюцинацию, рожденную мозгом, который наконец позволил себе отдохнуть после сильного напряжения. Тишина становится плотнее, в ней проступают иные звуки, не те, что я слышала прежде, а какие-то ирреальные, рожденные в глубинах моего собственного существа. Шёпот, едва различимый, затем всё настойчивее, словно кто-то невидимый пытается пробиться сквозь вату, заполнившую мою голову. Я не разбираю слов, только интонации и леденящий душу тембр, который не принадлежит ни одному живому существу в Роткове. Он просачивается в меня вместе с раствором, что медленно втекает в вену, и я не могу понять, откуда он берётся извне или изнутри. Перед глазами плывут образы, обрывки воспоминаний, перемешанные с тем, чего никогда не было. Донован в лаборатории склоняется над пробирками, но её лицо не суровое, а задумчивое, почти печальное. Она сидит на крыльце поместья, и снежинки тают в её волосах, не долетая до кожи. Вот моя рука тянется к ней, но расстояние между нами становится бесконечным, как между берегами двух разных миров. Я пытаюсь заговорить и не слышу собственного голоса, только чужой навязчивый шёпот, который всё ближе и отчетливее. «Ты думала, она тебя спасёт?» – произносит голос, и в нём столько насмешки, что хочется зажать уши. Но руки больше не слушаются. «Она та, кто заковала тебя в цепи. И пластина в твоей голове просто свежее напоминание о том, что ты – вещь. Эксперимент  для профессора, который однажды надоест». Я хочу возразить, закричать, что это не так, но из горла вырывается беззвучный хрип. Образы становятся резче, ярче, почти осязаемыми. Донован стоит в дверях церкви, но не так, как на самом деле, а отстранённо, холодно, будто смотрит сквозь меня. В ее ледяных глазах нет ни капли тепла, что я когда-то вообразила. Она протягивает руку не мне, а кому-то за моей спиной, я оборачиваюсь, там бездна, в которую меня затягивает с неумолимой силой.. Голоса умножаются, перебивают друг друга, сливаются в хор. Я различаю отдельные фразы: «не достойна», «никчёмная», «проблема». Всё, что я боялась услышать, сейчас, в забытьи, обретает плоть и голос. Мои собственные мысли восстают против меня, и я не в силах их обуздать. В какой-то момент шёпот стихает, а тишина становится оглушительной, в ней я слышу мелодию, которую когда-то, в другой жизни, крутили по старому радио. Она течёт сквозь меня, как вода сквозь пальцы, и я понимаю, что плачу. Слёзы текут по щекам и я не могу их вытереть, ведь руки по-прежнему безжизненно лежат вдоль тела, а веки слишком тяжелы, чтобы открыть глаза и вернуться в реальность. Мелькают лица: Анна, встревоженная, сжимающая мою ладонь, Каин, стоящий в дверях с непроницаемым выражением, и снова Донован, уже не в церкви, а в лаборатории, её губы шевелятся, произнося что-то, я не слышу. Расстояние между нами растёт, превращаясь в пропасть, которую я видела за её спиной. Мир сжимается до одной точки пульса внутри меня, который бьётся всё медленнее. Я чувствую, как что-то отпускает, не боль, а сама жизнь ослабевает хватку, давая мне минуту передышки. Я не знаю, что это – умирание или спасение, и в данный момент мне всё равно. Потому что в промежутке между ударом и ударом, я наконец  расслабляюсь и просто существую..   Я очнулась не сразу, сознание возвращалось медленно и неохотно, будто примерялось, стоит ли вообще вновь облекаться в бренную оболочку. Первое, что пробилось сквозь пелену запах мелиссы. Её навязчивый, сладковатый аромат витал надо мной, окутывал, и я ещё до того, как открыла глаза, поняла, что Донован здесь. Веки оказались тяжёлыми, как свинцовые пластины, когда я приподняла их, комнату встретил сизый полусвет, который бывает только в преддверии вечера, когда солнце уже устало, но ещё не сдалось горизонту. Я лежала на кушетке, укрытая чем-то тёплым. Капельница исчезла, из вены торчал только пластырь.  – Очухалась наконец, – голос Донован раздался справа, я повернула голову слишком резко, за что тут же поплатилась вспышкой боли в затылке. Она сидела на вращающемся стуле, откинувшись на спинку, и держала в руках свой неизменный ежедневник. Но не писала, а просто смотрела на меня поверх обложки.  – Сколько... – прошептала я чужим голосом, словно я не пользовалась им несколько суток. – Часа четыре. – Она захлопнула ежедневник и отбросила его на столик. – Витаминный коктейль, видимо, оказался для тебя слишком мощным. Или ты просто настолько слаба, что даже физраствор действует как наркоз. Я попыталась приподняться на локтях, но руки подвели, затряслись, подгибаясь под тяжестью собственного тела. Донован, как обычно, не шевельнулась, не предложила помощи. Только приподняла бровь, наблюдая за моими жалкими попытками принять вертикальное положение. – Лежи, – приказала она, когда я, пыхтя, всё же уселась, свесив ноги с кушетки. – Головой об пол не хватало мне для полного счастья. – Я в порядке, – выдавила я, хотя круги перед глазами до сих пор не рассеялись, а к горлу подкатывала тошнота. – Ты не в порядке, милая. – Донован встала, подошла ближе. – Твои показатели — полная катастрофа. Давление ниже плинтуса, пульс как у загнанной лошади, анализы я вообще комментировать не буду. Скажу только, что ты, милочка, находишься в полушаге от того, чтобы слечь всерьёз и надолго. А у нас между прочим, впереди глобальные планы.  – Ты поэтому была здесь? – спросила я с  неуместной интонацией, почти с надеждой, которую старательно прятала. – Сидела рядом, пока я была в отключке? Донован отвернулась, прошлась к двери, встала спиной. Её плечи напряглись, заметно даже сквозь ткань лабораторного халата. – Не воображай, – бросила резко, рублеными слогами. – У меня кроме тебя куча работы. Которую я, кстати, могла бы делать прямо сейчас, если бы не ты, внезапно решившая устроить себе кому на моём рабочем месте. – Но ты осталась. – Я осталась, потому что капельницу нужно было контролировать. А Анна занята с другими, а доверять такое дело кому попало я не намерена. – Она развернулась, в глазах полыхнуло неподдельное раздражение, – Не приписывай мне сентиментальности. Я забочусь о будущем и своём проекте. Твоя задача, выполнять свои обязанности, Лэйн. Ты важна для миссии и я не могу позволить себе, чтобы мой..  Донован не договорил, видимо увидев мою реакцию на слова заткнулась. Опять я рабочий инструмент, вещь, разменная монета. – Могла бы отключить капельницу и все, а не дожидаться моего пробуждения.  Донован проследила за моим взглядом, и на её лице мелькнула то ли досада, то ли смущение, которое она тут же задавила привычной усмешкой. — Холодно здесь. Ты дрожала, у меня глаза на лоб лезли от этого зрелища. Но не думай, что это жест доброй воли. Просто жалко смотреть на твои судороги. Она шагнула ко мне, и прежде чем я успела среагировать, её ладонь легла на мой лоб. Я замерла, боясь дышать, чувствуя, как под ладонью разливается тепло.  – Вроде не горячишь, – констатировала Донован, убирая руку, но я успела заметить, что её пальцы задержались на моей коже на долю секунды дольше, чем требовалось для диагностики. – Голова кружится? – Немного, – Голова кружилась так, что мир вокруг напоминал карусель, на которую меня усадили против воли. – Врёшь, – безжалостно отрезала Донован. – Ты всегда врёшь, когда дело касается твоего состояния, раздражает уже больше всего. Она наклонилась, я почувствовала её дыхание на своей щеке, тёплое, с той же ноткой мелиссы, что преследовала меня всюду. Её пальцы взялись за пластырь на моей руке, профессор резко оторвала его, что я дёрнулась от неожиданности. – Вот, – сказала она, отступая на шаг, на её ладони лежал маленький шприц с остатками какого-то раствора. – Уколы ставить не умеешь, а делать это каждый раз, когда ты помираешь, я не нанималась. Так что учись или попроси Анну. Чтобы в следующий раз ты не отключалась, как подопытная крыса с передозировкой.  – Вы боитесь за меня? Донован замерла. Её глаза смотрели в мои без насмешки:  – Я боюсь, – произнесла она медленно, чеканя каждое слово, – что ты своим идиотизмом угробишь себя. И тогда мне придётся искать новую святую, а это, поверь, такая мука, что лучше я буду каждое утро слушать твоё нытьё. Она швырнула шприц в пластиковый контейнер для отходов, тот звякнул и покатился по дну. – Одевайся. Провожу тебя до поместья. И без возражений. Я открыла рот, чтобы сказать, что не нуждаюсь в няньке, но Донован опередила меня, взяв за плечо и буквально подняла с кушетки. Её рука скользнула на мою талию, поддерживая, я почувствовала, как моё тело предательски льнёт к ней, ища опору и тепло, и даже защиту, которую она никогда не обещала. Мы вышли в коридор, и она, не выпуская меня из полуобъятия, повела к выходу. Мимо проплывали стены, лампы, чьи-то лица, которые я не различала. Слышала только своё дыхание, её шаги в унисон и тихий, едва уловимый шепот: – Если ещё раз напугаешь меня..– она не договорила, но рука на моей талии сжалась сильнее.