Проблема

Следующий день заявил о себе задолго до того, как серое, еще не родившееся солнце рискнуло выглянуть из-за кромки горизонта. Лэйн проснулась от собственного дыхания и поняла, что не спала, а лишь проваливалась в беспокойную дремоту, полную обрывков снов, в которых неизменно мелькали серые глаза. Она поднялась затемно, ополоснула лицо водой, от которой свело скулы, и вышла в утренний сумрак, даже не глянув на часы. В лаборатории ее уже ждала работа. Та самая, которой Донован проверяя границы человеческих возможностей, навалила столько, что хватило бы на троих старательных лаборантов. Лэйн носилась по кабинетам и коридорам с пробирками, перепачканными чем-то липким, вносила цифры в журналы, протирала стеллажи. Профессор не давала передышки, отдавая приказы коротко, как выстрелы, и Лэйн ловила их на лету, чувствуя, как от напряжения начинает гудеть затылок и под лопаткой завязывается тугой, ноющий узел. Наконец, когда солнце, набравшись наглости, запустило в окна косые лучи, заставившие заиграть пыль над столами, Донован кивнула в сторону стула у окна: — Садись. Работа с документами. Чтобы тихо и без глупостей.  Лэйн опустилась на жесткое сиденье с таким облегчением, будто ее освободили от каторги. Бумаги — это было привычно, почти уютно. Здесь можно было дышать и  не бояться уронить что-то хрупкое и бесценное, можно было просто спрятаться.  В кабинете воцарилась тишина, почти уютная, рабочая, когда два человека заняты делом и не мешают друг другу. Гудел старый компьютер, где-то за стеной капала вода, и Лэйн, уткнувшись в папки, ловила себя на том, что прислушивается к капанью, словно оно могло отмерить время до того момента, когда она снова сможет поднять глаза. Она боялась нарушить тишину, ведь знала, что Донован не выносит пустых звуков, не терпит, когда отвлекают от работы, и меньше всего на свете хотела сегодня оказаться под прицелом ее раздражения. Поэтому молчала, вжимаясь в стул, и только краем глаза следила за женщиной, которая двигалась по кабинету с той бесшумной грацией, что заставляла сердце сбиваться с ритма. Донован и сама не спешила говорить. Она перебирала банки с реактивами на верхних полках, задерживалась у шкафов, изучая этикетки, и ни разу не взглянула в сторону Лэйн. Но это равнодушие было обманчивым, она знала. Профессор видела все, даже когда смотрела в другую сторону. Наблюдала, как Лэйн то и дело вскидывает голову, ловя каждое движение, когда их взгляды случайно пересекаются, как краснеет, отворачиваясь. И от этого знания в груди Донован разливалось почти самодовольное чувство, которое она ни за что не признала бы даже себе, но которое заставляло уголки губ чуть заметно приподниматься. Время ползло, как сонная муха по замерзшему стеклу. Тишину нарушало только гудение техники да редкое бормотание Донован, когда она что-то прикидывала в уме. Лэйн каждый раз вздрагивала, думая, что обращение к ней, и тут же, поняв ошибку, утыкалась в бумаги, чувствуя, как щеки заливает краской. Каждый раз когда Донован чуть поворачивала голову на Лэйн, та первой отводила глаза, роняя карандаши. В этой вечной настороженности и готовности сорваться по первому зову было что-то трогательное и одновременно раздражающее. — Ты на службу не опоздаешь? — голос Донован прозвучал неожиданно, и Лэйн вздрогнула, словно ее поймали на месте преступления. Она перевела взгляд на настенные часы и почувствовала, как земля уходит из-под ног. Стрелки неумолимо ползли к полудню. — О господи, — выдохнула она, вскакивая, опрокидывая стул, рассыпая папки по полу. — Извините, я...мне.. Донован наблюдала за суматохой с ленивым любопытством, приподняв бровь. Лэйн заметалась по кабинету, пытаясь одновременно собрать бумаги, натянуть пальто и не упасть. В хаосе было что-то от детской беспомощности, от той самой уязвимости, которую она так старательно прятала за недовольным лицом.  — Беги уже, — бросила профессор, махнув рукой к двери. — Нечего тут цирк устраивать. Лэйн не заставила себя упрашивать. Вылетела в коридор так, будто за ней гнались, только каблуки сапог выстучали дробь по кафелю исчезая. Донован проводила ее взглядом, усмехнулась и, покачав головой, обернулась к столу. Беспорядок, который оставила после себя девчонка, требовал вмешательства. Папки лежали вкривь и вкось, карандаши раскатились по столешнице, на спинке стула сиротливо висел забытый шарф. Профессор вздохнула с таким выражением, будто ей в очередной раз приходилось исправлять чужие ошибки, и села на еще теплый стул. Она раскладывала бумаги в аккуратные стопки, возвращала карандаши на место, и мысли ее, независимо от воли, сворачивали куда-то не туда. К этой вечно нервной Лэйн, которая умудрялась быть проблемой даже тогда, когда просто сидела на месте и молчала. Донован давно перестала пытаться понять Лэйн. Не потому, что не могла, а потому, что боялась зайти слишком далеко, разобрать этот клубок по нитям и обнаружить там что-то, что нарушит привычный порядок вещей. Она принимала как данность: Лэйн была другой. Не такой, как Соня, с ее мелкими интригами, не такой, как Анна, с ее открытой, незамутненной душой.  С ней... с ней хотелось иначе.  И это желание было тем тревожнее, чем меньше она могла его объяснить. Бывали моменты, когда Донован хотела выплеснуть на Лэйн все, что накипело, — сорваться, накричать, раздавить авторитетом. Но каждый раз ее останавливало. Явно не жалость, жалость была ей чужда. Скорее, тот самый интерес, с которым ученый подходит к неизвестному феномену: что в этом механизме сломано, что работает не так, как у других, и можно ли это исправить? Или не нужно? Сегодня она заметила, как Лэйн выглядит иначе. Под глазами залегли синие тени, пальцы немного дрожали, дыхание то и дело сбивалось. Более нервная, более уязвимая, чем обычно. И причин, вероятно, было много, но основной, как считала профессор, была та самая служба, на которой ей предстоит повенчаться с богом тьмы.  Донован поморщилась при этой мысли. Она не была верующей, наука вытравила из нее всякую склонность к мистике, но то, что происходило в мире было и равно мистике.  Донован понимала, что девушка и так нестабильна — ее вечно грустная мина, этот затравленный взгляд. Предстоящее событие и вовсе выбило почву из под ног. Но другого выхода не существовало. Человечество нуждалось в спасении, в надежде, в чем-то, за что можно ухватиться в этом промерзшем, обескровленном мире. Лэйн стала этим символом. Донован приняла это как должное, хотя внутри, где-то глубоко, копилось глухое сопротивление. Она привела стол в порядок и уже хотела вернуться к своим делам, когда взгляд упал на угол, где работала Лэйн. Там остались вещи, ежедневник в потертой кожаном переплете, та самая записная книжка, куда девушка заносила переводы и, наверное, что-то еще. И рядом маленький крестик на тонкой цепочке. Торопыга забыла, вылетела, даже не обернувшись. Донован протянула руку, подтянула вещи к себе. Пальцы сами скользнули по обложке. Теплой, гладкой, хранящей тепло чужих рук. Она провела по корешку, по уголкам, и внутри поднялось что-то похожее на любопытство. Дневник раскрылась под ее пальцами сам. Донован взглянула на страницу — мелкий, немного небрежный почерк, строчки, оборванные на полуслове, какая-то личная запись, и среди этого имя. Ее имя.  Захлопнула ежедневник резко, аж воздух в кабинете, казалось, дрогнул. Непослушное сердце забилось в горле, и это было так неожиданно и неуместно, что Донован на секунду растерялась. Она смотрела на закрытый ежедневник, сжимая его в руках, и внутри боролись два желания: открыть снова, прочесть, узнать, что пишет о ней эта странная девушка, и отбросить, забыть, сделать вид, что ничего не было. Будь это чужой ежедневник — любого из подчиненных, любого, кто попадал в поле ее власти, она бы прочла, не задумываясь. Информация была оружием, а оружие Донован привыкла держать в руках. Но здесь, перед этим потертым переплетом, она чувствовала нечто иное. Нежелание вторгаться, странное уважение к границам, которые она привыкла стирать без колебаний. Донован отложила ежедневник обратно на стол, рядом с крестиком. Посмотрела на эти вещи, такие простые, чужие и одновременно почему-то близкие, и в глубине души приняла решение, которое не могла объяснить даже себе. — Отнесу сама.  В решении не было логики, можно же было послать Анну или Дмитрия, передать кому-то из отряда, в конце концов оставить до завтра. Но Донован хотела сделать это сама. Увидеть, как Лэйн будет принимать свои же вещи. Увидеть выражение ее лица, когда она поймет, что профессор держала в руках ее дневник и не открыла. Увидеть и, может быть, понять что-то еще, что ускользало от нее в этом странном, липком чувстве.  Сунула ежедневник и крестик в карман халата, накинула пальто. В голове уже созревал план: зайти в церковь с черного хода, быстро, незаметно, отдать вещи и уйти. Но в глубине души, там, где она не позволяла себе копаться, уже теплилась другая мысль — остаться. Послушать и убедиться, что девчонка справится. — Глупости, — прошептала Донован, запахиваясь в пальто, забирая шарф со стула и шагнула в коридор.

***

Лэйн сидела перед зеркалом, и время словно сгустилось до консистенции меда, в котором тонут звуки и движения. Руки жили отдельной от тела жизнью: то взлетали к вискам, сжимая голову в железных тисках, то бессильно опадали на колени, где замирали, скованные болью, что пульсировала где-то в глубине затылка. Хотелось выть, раскачиваться, биться головой о стену, лишь бы заглушить гул и тошноту, подкатывающую к горлу волнами. Но она сидела прямо, только побелевшие костяшки пальцев выдавали, каких усилий стоит ей это спокойствие. Первая часть службы осталась позади, выжав из нее все до последней капли. Дальше, по логике вещей, должно было стать легче. Но легче не становилось. Слезы, предательницы, выступили на ресницах, и Лэйн смахнула их тыльной стороной ладони. Грубо, почти с ожесточением, словно стирала с лица саму возможность слабости. Выпрямилась, позвонок за позвонком выстраивая спину в струну, приподняла подбородок и улыбнулась. В зеркале, старом, с паутиной трещин по углам, отразилась чужая — та, кого ждали там, за дверью, с надеждой и трепетом. Дверь распахнулась без стука, и в комнату ворвался ветер — злой, колючий, несущий на своих плечах снежную крупу. Свечи заметались, тени на стенах пришли в движение, и в танце света и мрака из глубины зеркала проступила она. Лэйн не обернулась, вглядывалась в отражение, где женский силуэт, высокий и прямой, отделялся от темноты, становясь все отчетливее. — Правильно, умей держать лицо, — голос Донован разрезал тишину, в нем не было удивления от того, что она здесь, не было и оправданий.  Дверь захлопнулась, возвращая комнате тишину, но не ту, что была до ее прихода. Теперь в ней поселилось присутствие, от которого воздух стал тяжелее. Лэйн наконец повернулась, и сердце пропустив удар, заметалось в ребра, как пойманная птица. В двух шагах от нее стояла Донован, в своем темном пальто, с белым шарфом на сгибе локтя, и смотрела так, будто имела полное право быть здесь, будто всегда здесь и была. — Профессор? — голос прозвучал сипло, слишком по-детски.  Донован закатила глаза, этот жест привычный, почти ритуальный вдруг показался Лэйн самым родным на свете. — Сиди, — бросила женщина. — Не отвлекайся. Лэйн повернулась обратно к зеркалу, хотя не понимала, от чего именно ей запрещено отвлекаться. Она смотрела на свое отражение, но видела только ту, что стояла за спиной. Размытую, недосягаемую, как видение на замерзшем стекле. Шарф лег на столик перед ней. Белый, мягкий, хранящий запах мороза и теперь мелиссы — это заставило ее ноздри затрепетать. В зеркале взгляды встретились ее, испуганный и вопрошающий, и спокойный, чуть насмешливый взгляд серых глаз. «Можешь не благодарить», — читалось в них, и Лэйн почувствовала, как к горлу подступает комок, не имеющий ничего общего с болью. — Когда-нибудь, — голос Донован звучал лениво, в этой лени чувствовалась скрытая, въевшаяся в привычку работа мысли, — ты станешь внимательнее. Перестанешь терять вещи, начнешь замечать детали. И многое, Лэйн, станет для тебя удивительно очевидным. Она выделила ее имя чуть мягче, чем обычно. И Лэйн, сама того не желая, прокрутила его в голове снова и снова, запоминая интонацию, тембр.  Пальцы Донован опустились на ее плечи, сначала одна рука, потом вторая. Легко, почти невесомо, но Лэйн почувствовала это каждой клеткой тела. Женщина разглаживала ткань белого платья, поправляла складки, не было ни спешки, ни суеты, спокойная, властная уверенность хозяйки, приводящей в порядок то, что принадлежит ей. — Ты такая молодая, — голос звучал откуда-то сверху, из-за плеча, и Лэйн смотрела в зеркало, не в силах оторваться. — Красивая. Слова падали в тишину, от них кружилась голова, и хотелось закрыть глаза, но она не могла. Смотрела на свое отражение и вдруг увидела себя глазами Донован. Молодую, да. Красивую? Возможно. Но главное живую. Дрожащую, испуганную, но живую. Руки скользнули выше, коснулись фаты, прозрачной ткани, что прикрывала голову. Пальцы разглаживали ее, поправляли, и каждое движение было как у ювелира, работающего с хрупким материалом. — Должно быть, думаешь, — Донован говорила тише, намеренно шепотом, — почему именно ты. Легкое движение и вуаль закрыла половину лица, скрыла щеку, уголок губ. Лэйн смотрела на эти пальцы — длинные, тонкие, в свете свечей казавшиеся выточенными из слоновой кости, и слушала голос, как слушают музыку, которую слышали прежде только во сне. — Хочешь, чтобы это кончилось, — пальцы заправили выбившуюся прядь под фату, задержались у виска, едва касаясь кожи, — но не можешь. В зеркале взгляды снова сплелись, и в полумраке Лэйн показалось, что Донован видит ее насквозь. Не лицо, платье или фату, а то, что спрятано глубоко внутри, — вечную, изматывающую войну с собой. — На что ты готова пойти, — пальцы скользнули по волосам к затылку, спустились на шею, и каждое прикосновение отзывалось мурашками, бегущими по спине и рукам, — чтобы от этого избавиться? Лэйн сжала губы, опустила взгляд. Она знала ответ слишком хорошо, но сказать его вслух перед этой женщиной, в этот момент, когда пальцы Донован гладили ее шею с такой странной, пугающей нежностью.. нет, на это у нее не хватало духу. — Я вижу, — голос профессора прозвучал почти ласково, и это было страшнее любых криков, — что на многое. Слеза сорвалась с ресниц, оставила на щеке мокрую дорожку. Лэйн не заметила, не успела стереть. — Борись еще, Лэйн, — пальцы сжали ее плечи крепче, почти до боли. — Свободу нужно заслужить. Холод металла коснулся шеи. Лэйн опустила взгляд — крестик на тонкой цепочке опускался на грудь, ложился на белое платье, поблескивал в свете свечей. Рядом с ним что-то еще, маленькое, серебряное, незнакомое. Пальцы женщины защелкнули застежку, поправили цепочку. Профессор обошла стул, встала сбоку, и теперь они смотрели друг на друга не через зеркало, а в упор. В руке Донован был ежедневник Лэйн, который протянула молча. Девушка приняла свое сокровище, и в глазах промелькнуло столько, сколько не уместилось бы на страницах этого самого дневника. Удивление, благодарность, облегчение, и сковывающий страх. — Вы же не открывали его?  Донован смотрела на нее сверху вниз, в уголках губ, там, где обычно пряталась насмешка, сейчас было что-то другое, почти человеческое. — Святая здесь ты, Лэйн, — произнесла она с уверенностью, — а не я. Улыбнулась краем губ, той редкой, почти неуловимой улыбкой, что Лэйн видела всего несколько раз. Развернулась, шагнула к двери. — Профессор! — Лэйн вскочила, чуть не опрокинув стул. — Подождите! Она рванулась следом, но в этот миг над головой прозвенел колокол. Его звук разлился по комнате, заполнил собой все пространство, заставил вспомнить. Вторая часть службы, наверняка прихожане ждут. Ее место там, в центре церкви. Лэйн замерла, глядя на закрывшуюся дверь. В руке — ежедневник, на груди — крестик и маленькая серебряная вещица, на плечах — чужое тепло, в ушах — чужой голос, произносящий ее имя. — Она все знает..?— прошептала она своему отражению. Колокол прозвенел снова. Лэйн расправила плечи, подняла подбородок, натянула на лицо нужное выражение и шагнула к двери.