Соперник

Тишина в комнате после той ночи с карандашом изменила свою природу. Она больше не была просто неловкой или тягостной. Она стала намеренной. Джисон перестал пытаться соревноваться с Сынмином в его же поле — поле безупречной точности и холодной логики. Вместо этого он начал вести свою собственную, тихую войну наблюдений. Он заметил, что «база» Сынмина имела странные пробелы. Тот мог с ходу процитировать допуски по нагрузке для стальных балок, но смотрел с легким, едва уловимым замешательством на классические, изысканные орнаменты барокко на лекции по истории искусств, как будто видел в них красивый, но неоптимальный алгоритм. Он безупречно чертил в специализированных программах, но его ручные скетчи, которые Джисон мельком видел в блокноте, были сухими, техничными, лишенными той самой «души», за которую цеплялся Хан. А еще Джисон заметил ритм. Не только режим дня. А ритм выходов. Каждую субботу вечером, ровно в восемь, Сынмин надевал не учебный свитер, а тот самый стильный, темный наряд, брал небольшой рюкзак и исчезал до поздней ночи, а иногда и до утра. Он возвращался не уставшим, а... другим. Не расслабленным, но с каким-то приглушенным, едва тлеющим в глубине глаз огоньком. И от него пахло не общежитием и книгами, а чужим воздухом — то сладковатым ароматом ладана (как в старых церквях, которые они изучали) то едкой химической чистотой, то просто холодом ночного города. Джисон ни о чем не спрашивал. Это стало их негласным правилом. Они существовали в параллельных реальностях, которые соприкасались только на территории общей кухни и общих дедлайнов. Но наблюдения копились, создавая в голове Хана образ не просто идеального студента, а человека с двойной жизнью. Кем он был по субботам? Что скрывала эта безупречная оболочка? Тем временем Ли Минхо не дремал. Он словно чувствовал сдвиг в динамике и решил подлить масла в огонь. На семинаре по проектному менеджменту преподаватель объявил о подготовке к «Неделе первокурсника» — серии публичных презентаций их первых серьезных эскизных проектов. Оценка будет публичной, с участием приглашенных критиков из архитектурных бюро. — И поскольку мы поощряем здоровую конкуренцию — добавил профессор, — темы для проектов будут распределены по жребию. Вы получите не то, что хотите, а то, что досталось. Настоящее испытание для гибкого ума. В аудитории прошел нервный гул. Минхо, сидевший через ряд, обернулся к Джисону. — Интересно, что достанется нашему кибернетику — пробормотал он так, чтобы слышал только Хан. — Справится ли его логика с чем-то, что требует не расчета, а... безумия? Жребий бросили. Джисон вытянул записку. На ней было написано: «Мемориал. Эмоция скорби в камне». Его сердце ёкнуло. Это была не функциональная постройка, не технологичный хай-тек. Это была чистая эмоция, материализованная в форме. Его стихия. Он посмотрел на Сынмина. Тот развернул свою записку. На его обычно непроницаемом лице на долю секунды промелькнуло что-то вроде легкого недоумения, почти раздражения. Он показал листок Джисону, не говоря ни слова. Там было написано: «Общественный центр в трущобах. Максимум функции при минимуме ресурсов». Идеальная, сухая, утилитарная задача для «базы» Сынмина. Но Джисон, внимательно изучивший его за эти недели, уловил нюанс. В этой задаче не было вызова для него. Не было той сложной, почти невозможной гармонии, которую он, возможно, искал. Это была просто инженерная задача. А потом Джисон посмотрел на Минхо. Тот держал свою записку с торжествующей, хищной улыбкой. Он поймал их взгляды и медленно развернул листок. «Часовня на краю света. Диалог ландшафта и веры». В глазах Минхо заполыхал тот самый «огонь» — амбициозный, жаждущий триумфа. Это была тема для грандиозного жеста, для демонстрации и силы, и вкуса. Идеальное оружие для его войны на два фронта. После пары Джисон задержался в аудитории, дорисовывая мысль в скетчбуке. Когда он вышел в коридор, то увидел неожиданную сцену у стеклянной стены, выходящей в сад. Сынмин, обычно избегающий любых неформальных контактов, разговаривал с кем-то. С высоким, пожилым мужчиной в безупречном костюме, с пронзительным, как у хищной птицы, взглядом. Мужчина что-то говорил тихо, но жестко, указывая пальцем на планшет в руках Сынмина. Сынмин слушал, опустив голову, его поза была не покорной, но... внимающей, как солдат перед генералом. Это не был преподаватель. В его манере было что-то чужеродное университету, что-то от мира жестких решений и бескомпромиссных ожиданий. Мужчина закончил, резко кивнул и удалился быстрым шагом. Сынмин остался стоять, сжимая планшет так, что костяшки пальцев побелели. Он долго смотрел в стекло, но не на сад, а будто сквозь него, в какую-то свою бездну. Потом, резко выпрямив плечи, тем самым привычным, безупречным движением, он пошел прочь, даже не заметив Джисона в тени колонны. В тот вечер Сынмин не вышел в субботу. Он сидел за своим столом, уставившись в экран с симуляцией, но его взгляд был пустым. Даже его идеальный порядок в тот день дал трещину: книга на тумбочке лежала не параллельно краю, а под углом. Джисон, работая над эскизами своего «Мемориала», ловил себя на мысли, которая уже не была ни страхом, ни злостью. Это было любопытство, окрашенное в тревожные тона. Что за сила давила на Сынмина из вне? Что в его прошлом могло быть настолько тяжелым, что даже его железная дисциплина давала сбой? И самое главное: как эта тайна, этот груз, связаны с их тихим, холодным соперничеством здесь, в стенах Блэйквуда? Джисон начинал понимать, что их битва — это не просто соревнование двух студентов. Это было столкновение двух видов боли: его собственной, жгучей и открытой боли неуверенного мечтателя, и боли Сынмина — холодной, закованной в сталь дисциплины и спрятанной так глубоко, что, возможно, даже он сам боялся до нее дотронуться. Конкурс проектов приближался. Но теперь, помимо стипендии и признания, на кону для Джисона стояло нечто иное. Он хотел понять. Понять тайну Сынмина. И, понимая, возможно, найти не способ его победить, а способ выстроить свой собственный проект, свою «часовню на краю мира» из хаоса своих чувств и этих странных, тревожных открытий. Две недели до презентации проектов должны были стать временем финального, лихорадочного штурма. Вместо этого они стали временем нарастающего, леденящего кошмара. Джисон почти не бывал в комнате, пропадая в библиотеке и в одной из круглосуточных мастерских, где пытался воплотить свою скорбь в гипсовой модели. Комната все больше напоминала поле боя после перемирия: два мира — беспорядок и порядок — существовали в хрупком, негласном нейтралитете. Они с Сынмином обменивались редкими, односложными фразами о графиках работы мастерских и больше не говорили ни о чем. Тайна субботних исчезновений Сынмина и тот суровый мужчина в коридоре висели в воздухе невысказанным вопросом, который Джисон боялся задать. Именно поэтому он не сразу обратил внимание на тишину. Это случилось в четверг, поздно вечером. Джисон вернулся из мастерской, измученный, в гипсовой пыли. В комнате было темно и непривычно тихо. Сынмин не спал на своей идеально заправленной кровати. Его ноутбук, обычно всегда на столе, отсутствовал. Это было странно, но не критично — может, он в библиотеке. Но что-то щелкнуло в подкорке — едва уловимый, чужой запах. Не химической чистоты Сынмина, а что-то металлическое, резкое, перебивающее запах старого дерева и пыли. Джисон сбросил рюкзак и потянулся к выключателю. Свет холодной люминесцентной лампы залил комнату. И замер. Сердце Джисона остановилось, а потом рванулось в бешеную, дикую галоп, заглушая все звуки мира. Сынмин лежал на полу возле своего рабочего стола. Он был в той же темной, элегантной одежде, в которой уходил. Его тело было неестественно скручено, одна рука вытянута, как будто он пытался что-то достать из-под стола. Но это было не главное. Главным был небольшой, почти аккуратный вход темной дырочкой в виске и ужасающий, сюрреалистический веер из темно-бурого и алого на светлой, идеально чистой стене за ним. Высыхающая лужа растекалась по полированному бетону пола, касаясь края безупречно уложенного коврика у его кровати. Мир сузился до этой точки. До этого контраста между убийственной небрежностью смерти и педантичным порядком жизни. Джисон не закричал. Он не мог издать ни звука. Он просто стоял, застыв в дверном проеме, его легкие отказывались дышать, а мозг — обрабатывать увиденное. Прошла вечность, длиною в одно сердцебиение. Потом его вырвало. Он отшатнулся, спина ударилась о косяк двери, и только тогда из его горла вырвался сдавленный, бессмысленный стон. Шум привлек внимание соседей. Потом были крики, беготня, оглушительная сирена кампусной охраны, а затем и полиции. Джисона увели, усадили на диван в комнате общественного советника. Его руки тряслись, в глазах стояла одна и та же картина: безупречная стена, испорченная насилием. Его допрашивали первым. Комната следователя в кампусном отделе полиции была казенной, пахла кофе и отчаянием. — Вы были соседями. Последний раз вы его видели? — Утром, — голос Джисона звучал чужим, плоским. — Он уходил. Не сказал куда. — У вас были конфликты? Джисон заколебался. Конфликты? Нет. Было тихое, холодное соперничество. Была зависть. Было раздражение. Было непонимание. Но он не мог сказать этого. Это звучало бы как мотив. — Мы... не особо общались. Учились. — Он что-нибудь рассказывал о себе? О семье? О том, что его кто-то преследовал? — Нет. Он был... закрытым. — Мы нашли его проект. Задание «Общественный центр». Он был практически готов. Чертежи идеальные. Его ноутбука на месте не было. Пропал планшет, телефон. — Следователь пристально смотрел на Джисона. — Похоже на ограбление. Но... очень выборочное. И очень жестокое. Вы ничего не брали из его вещей? — Нет! — вырвалось у Джисона с такой силой, что следователь откинулся на спинку стула. — Я... я даже близко не подходил. После того как увидел... Допрос продолжался, кружась вокруг одних и тех же вопросов. Потом его отпустили, но попросили не покидать кампус. Комната 314 теперь была местом преступления, опечатана желтой лентой. Вещи Джисона ему принесли позже, упакованные в пакеты, пахнущие чужеродным, официальным запахом. Новость распространилась по университету со скоростью лесного пожара. «Того самого идеального корейца», «гения-первокурсника» нашли застреленным в собственной комнате. Шепотки, полные ужаса и макабрического любопытства, преследовали Джисона повсюду. Он стал изгоем поневоле — живым свидетелем, соседом жертвы, странным парнем, который первым нашел тело. На второй день после убийства, в опустевшей, как ему казалось, мастерской, к нему подошел Ли Минхо. Его лицо было не торжествующим, а странно собранным, почти аскетичным. В его глазах не было обычной насмешки. — Они думают, это ты? — тихо спросил он, садясь на соседний табурет. — Не знаю, что они думают— глухо ответил Джисон, не отрываясь от куска глины, который он бессмысленно мусолил в пальцах. — Это не ограбление, — заявил Минхо так же тихо. — Его работу не тронули. Тот проект... он был гениален в своем утилитарном совершенстве. Его нельзя было украсть, его можно было только уничтожить. Вместе с создателем. — Он помолчал. — Я хотел его победить. Честно. На той презентации. Я хотел смотреть, как он пытается понять, почему его совершенство проиграло моей... дерзости. Но это... — Минхо впервые казался не просто соперником, а человеком, потрясенным до глубины души. — Это за гранью. Это стерильно. Как и он сам. Словно кто-то... удалил ошибку. Джисон поднял на него взгляд. — Что ты знаешь? — Ничего. Но я видел, как с ним разговаривал тот мужчина. Неделю назад. Похожий на бульдога в костюме от «Армани». Сынмин смотрел на него, как солдат на расстрельную команду. — Минхо встал. — Я говорил тебе, он опаснее меня. Но я думал, опасен как соперник. Оказалось, он был опасен для кого-то другого. И этот «кто-то» пришел и убрал угрозу. А мы...— он горько усмехнулся— мы просто декорации. Шум для прикрытия. Особенно ты. После ухода Минхо Джисон сидел один в гулкой мастерской. Страх за свою судьбу постепенно вытеснялся другим, более жутким чувством. Чувством вины за то, что он не попытался понять. Он видел трещины. Видел боль. И сделал вид, что это просто еще одна черта его безупречного, отталкивающего соседа. Он заключил его в рамку «соперника» и отказался видеть в нем человека. Теперь Сынмин был не просто убит. Он был стерт. Его безупречное пространство осквернено, его работа (возможно, единственное, что имело для него значение) осталась незавершенной, его тайна ушла вместе с ним. А Джисон остался. С его незаконченным «Мемориалом скорби», который внезапно обрел страшный, непереносимый личный смысл. С подозрениями полиции. И с жгучей, новой целью, которая затмевала собой и стипендию, и конкурс, и страх. Он должен был узнать правду. Кем был Ким Сынмин на самом деле? Кто был тот мужчина? И что за сила, пришедшая из его прошлого, оказалась настолько беспощадной, что решила, что тихий гений в комнате 314 не заслуживает будущего? Убийство не закончило их противостояние. Оно превратило его в одностороннюю, мрачную охоту Джисона за призраком своего соседа и тенью того, кого этот призрак уничтожил.