Соперник

На четвертый день после убийства в аудитории 101 царила гробовая тишина, тяжелая и густая, как смола. Она заглушала даже привычный шорох страниц и скрип стульев. Студенты сидели, не поднимая глаз, их лица были бледными и застывшими. Воздух, еще недавно звеневший от амбиций и споров, теперь был пропитан запахом страха и невысказанных вопросов. В дверях появился декан факультета, профессор Артур Лоуренс, человек обычно невозмутимый и излучающий академическое спокойствие. Сегодня он выглядел на десять лет старше. Его черный мундир с бархатными отворотами казался ему не по размеру, а голос, обычно заполняющий зал без микрофона, звучал приглушенно и с непривычными паузами. — Дамы и господа — начал он, и слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. — Вы все понимаете, в каких обстоятельствах мы собрались. Университет понес невосполнимую утрату. Мы потеряли не просто студента. Мы потеряли блестящий ум, редкую дисциплину и, я уверен, будущего лидера нашей профессии. Он сделал паузу, снимая очки и уставленно потирая переносицу. Этот простой человеческий жест был красноречивее любых официальных фраз. — В связи с этими… трагическими и экстраординарными обстоятельствами — продолжил он, тщательно подбирая слова, — руководство факультета, после консультаций с психологической службой и учитывая… состояние следствия, приняло решение. Презентация проектов «Недели первокурсника» переносится на неопределенный срок. По залу прошел не вздох облегчения, а какой-то странный, коллективный выдох — смесь растерянности, досады и понимания. Амбиции, тщательно выстроенные проекты, месяцы работы — все это в одно мгновение потеряло всякий смысл перед лицом настоящей, не абстрактной смерти. — Тема конкурса и наша академическая программа остаются в силе — добавил декан, надевая очки. Его взгляд, остекленевший от усталости, на мгновение задержался на первых рядах, где обычно сидели самые яркие студенты. Теперь там зияла пустота на месте Сынмина, а рядом сидел не по годам осунувшийся Джисон. — Но мы не можем, мы не имеем морального права проводить публичные соревнования, когда наш факультет скорбит и… находится под пристальным вниманием. Ваши проекты будут оценены закрыто, по итогам предоставленных портфолио и чертежей. Срок сдачи переносится на две недели. Он еще что-то говорил — о поддержке, о конфиденциальности, о необходимости сосредоточиться на учебе. Но Джисон почти не слышал. Слова «переносится на неопределенный срок» и «закрытая оценка» бились в его висках, смешиваясь с образом Сынмина на полу. Весь этот пафос, вся эта борьба за признание, за стипендию — все это рухнуло в одночасье, обнажив жалкую, ничтожную подоплеку. Они играли в амбициозные игры, пока кто-то играл в смертельно серьезные. Когда собрание закончилось, студенты расходились молча, кучками, оглядываясь через плечо. Минхо загородил Джисону путь у выхода. Его лицо было лишено привычной надменности, но в глазах горел не скорбный, а холодный, ясный огонь. — Видишь? — тихо прошипел он. — Его убрали. А заодно убрали и конкурс. Стерли с доски. Аккуратно. Никакого шума, никакого триумфа для других. Чистая ликвидация. — Прекрати — глухо сказал Джисон, пытаясь обойти его. — Нет, ты послушай — Минхо схватил его за локоть. — Его проект был готов. Идеален. Его нельзя было победить на жюри. Но можно было убрать до жюри. И убрать саму возможность сравнения. Теперь его работа не будет представлена. Её оценят по бумажкам, где не будет этой… этой ауры совершенства. А твой «Мемориал»? Он теперь о чем? О какой абстрактной скорби? — Минхо отпустил его руку и отступил на шаг, его взгляд стал почти жалостливым. — Он теперь о нем. И ты обречен это в него вложить. И проиграешь. Потому что жюри не захочет видеть боль. Они захотят забыть. И его, и всё, что с ним связано. Минхо развернулся и растворился в толпе. Джисон остался стоять в полумраке высокого коридора. Он смотрел на герб университета на противоположной стене — лавровый венок, циркуль и свиток. Символы достижений, точности и знания. Теперь они казались ему пустой, циничной бутафорией. Он вернулся не в свою временную комнату, куда его переселили, а к опечатанной двери 314. Желтая лента хлопала на сквозняке, как немой укор. Здесь, за этой дверью, оборвалась не просто жизнь. Оборвалась логика его собственного мира. Исчезла точка отсчета — его главный соперник, его тихий кошмар, его загадка. И теперь, вместо того чтобы готовить презентацию, ему предстояло сделать выбор. Слушать ли совет Минхо и попытаться забыть, сделать вид, что ничего не было, и создать что-то нейтральное, безопасное? Или пойти наперекор всему — деканам, жюри, здравому смыслу — и сделать этот «Мемориал» настоящим. Не элегантной абстракцией, а криком. Памятником не абстрактной скорби, а конкретному, холодному, загадочному Ким Сынмину и тому насилию, что вошло в их жизнь, разорвав пополам не только тело, но и сам дух этого места. Он повернулся и пошел прочь от запечатанной двери. У него было две недели. Не на победу в конкурсе. На попытку понять. И, возможно, на первую в своей жизни по-настоящему честную работу. Даже если за нее не дадут никакой стипендии. Даже если её все отвергнут. Дни, последовавшие за объявлением декана, текли вязко, как патока. Официальная учёба продолжалась, но она стала фарсом. Преподаватели говорили с каменными лицами, студенты механически конспектировали, а в воздухе витал один невысказанный вопрос: «Кто следующий?» Паранойя пустила корни. Теперь запирали не только комнаты в общежитии, но и мастерские, и даже кабинки в библиотеке. Именно в библиотеке, в дальнем углу среди фолиантов по криптографии готических фасадов, Джисона снова нашёл Минхо. Он подошёл бесшумно, как тень, и опустился на соседний стул, отчего Хан вздрогнул, чуть не испортив чертёж. — Нервничаешь? — спросил Минхо без предисловий. В его голосе не было насмешки, только плоская констатация. — Должен. Убийца на свободе. А ты — главная головоломка в этой истории. И для полиции, и для… того, кто это сделал. — Оставь меня в покое — пробормотал Джисон, уставившись в линии своего «Мемориала», которые вдруг показались ему детскими и беспомощными. — Не могу — отозвался Минхо, развалившись в кресле с показной небрежностью, которую Джисон теперь видел насквозь — как доспехи. — Мы теперь связаны. Как сиамские близнецы, ненавидящие друг друга. Ты — потому что я вижу тебя насквозь. Я — потому что ты единственный, кто видел то же, что и я. Не тело. А его нерв. Его совершенство. И его трещины. Он вытащил из внутреннего кармана куртки фотографию, распечатанную на простой бумаге. Это был снимок кампуса, сделанный, судя по ракурсу, с крыши соседнего здания. В центре кадра, нечётко, был запечатлен тот самый мужчина — «бульдог в Армани» — в тот день, когда он говорил со Сынмином. Качество было плохим, но поза, агрессивный наклон головы — узнавались. — Откуда? — выдохнул Джисон. — У меня есть друзья на IT-специальностях. Любопытные друзья. Камеры наружного наблюдения кампуса хранят записи две недели. Потом автоматическое удаление, — Минхо положил фото на чертёж Джисона, заслонив собой «Мемориал». — Его лицо нет в базе персонала. Его машина, с затемнёнными номерами. Профессионал. Или человек с очень большими возможностями. — Зачем ты это делаешь? — спросил Хан, наконец отрывая от чертежа взгляд и встречая холодные, оценивающие глаза Минхо. — Чтобы помочь? Или чтобы найти козырь против меня? Доказательство, что я что-то знаю? Минхо усмехнулся, но в усмешке не было тепла. — Проблематика, Джисон. Полиция считает тебя сбитым с толку свидетелем, а возможно, и нервным соучастником. Они копают вглубь тебя. В твою жизнь, твои мотивы. Пока они копают в тебя, они не ищут его. — Он ткнул пальцем в фото. — А пока этот человек на свободе, ни ты, ни я не можем двигаться дальше. Наш конкурс, наша… игра — он произнёс это слово с странным уважением, — заморожена. Я ненавижу заморозку. Я хочу чистого поля. Чтобы победить тебя честно, мне нужно, чтобы ты не сидел в камере по подозрению в убийстве. Это портит весь вкус победы. Этот циничный расчёт был так откровенен, что почти успокаивал. С Минхо всё было ясно. Он — враг, который играет по своим жестоким, но понятным правилам. — И что ты предлагаешь? Стать детективами? — Я предлагаю перестать быть кроликами — тихо сказал Минхо. Его бархатный голос стал опасным, как шёлк, обёрнутый вокруг лезвия. — Он наблюдал за Сынмином. А теперь, возможно, наблюдает за тобой. За мной. За всеми, кто был рядом. Нужно заставить его шевелиться. Сделать что-то, что выведет его из тени. — Например? — Твой проект — взгляд Минхо скользнул по испорченному чертежу. — Ты делаешь «Мемориал». Все думают, он будет об абстрактной скорби. Сделай его… конкретным. Сделай его о нём. Не называй имени. Но пусть в каждой линии, в каждой форме будет отсылка к его порядку, его холодной эстетике, его… изоляции. Выставь эти чертежи не на закрытый просмотр, а где-нибудь, где их могут увидеть. В соцсетях факультета, на стенде. Создай шум. — Это безумие! — прошептал Джисон. — Это как кричать убийце: «Я знаю! Я помню!» — Именно — безжалостно кивнул Минхо. — И тогда мы увидим, кто отреагирует. Полиция? Декан? Или… тот, кто думает, что все концы уже в воде. Ты боишься? Вопрос повис в тишине между стеллажами. Да, Джисон боялся. Он боялся темноты, тихих шагов в коридоре, чужих взглядов. Но больше он боялся остаться с этой невысказанной правдой, с этим чувством, что он предал Сынмина дважды: сначала своим молчаливым осуждением, а теперь — трусливым желанием забыть. — А ты? — бросил он вызов Минхо. — Какую роль в этом спектакле отведешь себе? Режиссёра, сидящего в безопасной ложе? — О, нет — улыбнулся Минхо, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный, хищный огонь. — Я буду твоим… покровителем. Публичным. Я буду обсуждать твой «смелый и пронзительный» проект. Буду говорить, как важно помнить. Буду создавать ажиотаж. Мы будем на виду, Джисон. Вместе. Настоящая мишень. Но и настоящая команда. На время. — Он встал, отряхивая несуществующую пыль с рукава. — Подумай. У тебя есть до завтра. Если откажешься… что ж, я найду другой способ раскачать лодку. Но тебе от этого не станет безопаснее. После его ухода Джисон долго смотрел на фотографию. На мужчину, который, возможно, отдал приказ. И на чертеж «Мемориала», который теперь был не академическим заданием, а приманкой и памятником одновременно. На следующий день, перед самым закрытием библиотеки, Джисон подошёл к Минхо, который, казалось, просто ждал его у дверей. — Я делаю это — тихо сказал Хан. — Но не для твоей игры. И не для стипендии. — Прекрасно — кивнул Минхо, и в его улыбке было что-то почти человеческое. — Мотивы — это для поэтов. Важен результат. Завтра начнём. Их странный, токсичный альянс был заключен. Под высокими сводами Блэйквуда, где тень убитого гения была длиннее всех других теней, два соперника объединились. Не из дружбы, а из взаимной выгоды, страха и неутолённого желания докопаться до истины, которая угрожала уничтожить их обоих. Игра изменила правила. Теперь ставкой были не оценки, а жизни.