Трещины апокалипсиса

Наньчао — портовый город

На восточном побережье континента, там, где бескрайний океан встречается с тропическими джунглями, раскинулся портовый город Наньчао. Город-легенда, город-сказка, город, который путешественники называют «Воротами в бесконечность». Наньчао построен на холмах, спускающихся к воде. Тысячи фонариков из рисовой бумаги парят в воздухе каждый вечер, зажигаясь ровно в сумерках — говорят, их свет помогает заблудшим душам моряков найти путь домой. Архитектура здесь причудливо смешивает камень и дерево: пагоды с загнутыми крышами соседствуют с массивными портовыми складами, а резные балконы увиты цветущими лианами. Рынки Наньчао гудят с рассвета до заката. Здесь торгуют всем: от диковинных рыб, выловленных в глубинах океана, до шёлков, сотканных мастерицами из горных деревушек. Воздух пропитан запахами соли, специй и жареного риса. Каждый второй житель хоть как-то связан с морем — рыбаки, торговцы, корабелы, лоцманы. А в некоторых переулочках рынков можно заметить алхимические лавки, в которых можно найти различные зелья, артефакты разного уровня, не только для сражения, но и для ремесла, не важно какого. Но главное сокровище Наньчао — это его порт. Огромный, способный принять корабли со всего света. Сюда приплывают купцы из далёких западных земель, здесь бросают якорь пиратские суда, решившие временно стать законопослушными, отсюда уходят экспедиции к неизведанным островам.

Озёрный край — Деревня на воде

Если плыть от Наньчао на северо-запад по извилистой реке Ли, через полдня пути откроется удивительное место — Озёрный край. Это не один населённый пункт, а россыпь деревушек, разбросанных по бесчисленным островкам огромного мелководного озера. Люди здесь живут на воде. Дома на сваях тянутся вдоль каналов, лодки заменяют повозки, а главной дорогой служит само озеро. В Озёрном крае нет суеты большого города. Здесь время течет медленно, под мерный плеск вёсел и крики цапель. Дети с малых лет учатся управлять лодками быстрее, чем ходить. Женщины разводят водяной рис и лотосы в специальных плавучих садах. Мужчины рыбачат и собирают целебные водоросли, которые потом продают в Наньчао. Жители Озёрного края славятся своим долголетием. Говорят, секрет в чистейшей воде и воздухе, пропитанном испарениями цветущего лотоса. Здесь редко болеют, а если болеют — лечатся травами, собранными неподалёку, в Мицелиевом лесу.

Мицелиевый лес — Светящееся чудо

На восточном берегу озера, там, где вода встречается с сушей, начинается Мицелиевый лес — место, которое местные жители называют «Садом духов». Этот лес не похож ни на один другой на континенте. Здесь почти нет привычных зелёных листьев. Вместо них — причудливые грибы всех мыслимых форм и размеров. Одни возвышаются, как деревья, достигая десяти метров в высоту. Другие стелются по земле разноцветным ковром. Третьи словно фонарики: они светятся мягким голубоватым, фиолетовым или золотистым. Ночью Мицелиев лес превращается в сказку. Миллионы спор испускают биолюминесцентное свечение, и кажется, будто идёшь по звёздному небу, упавшему на землю. Воздух здесь тяжелый, влажный, пропитанный запахом грибов и чем-то ещё — древним, магическим, живым. Но главное сокровище леса — его целебные свойства. Мицелий, пронизывающий всю почву, выделяет вещества, которые усиливают регенерацию. Травы, растущие здесь, обладают мощнейшими алхимическими свойствами. Споры некоторых грибов способны заживлять раны быстрее любого зелья.

Палитра лепестков — Берег тысячи цветов

Если пройти Мицелиев лес насквозь и выйти к океану, взору откроется Палитра лепестков — луговое побережье, раскинувшееся на многие лиги вдоль океанского прибоя. Это место получило своё название неслучайно. Весной и летом здесь цветут тысячи растений, создавая невообразимый калейдоскоп красок. Алые маки соседствуют с синими ирисами, золотые лютики — с фиолетовыми колокольчиками, розовый клевер — с белоснежными ромашками. Ветра с океана разносят семена и пыльцу, смешивая цвета в причудливый узор, изменяющийся ежегодно. Местные жители верят, что здесь, на границе земли и воды, стираются грани между мирами. Говорят, если прийти на рассвете и правильно попросить, можно увидеть духов предков, танцующих среди цветов. Океан у Палитры лепестков особенный — тёплый, прозрачный, бирюзовый. Волны накатывают мягко, ласково, словно не хотят тревожить цветочное великолепие. А на горизонте иногда виднеются паруса — то ли торговые суда из Наньчао, то ли призрачные корабли древних легенд.

Неудачливый друид.

Деревушка в Озёрном крае, где родился Мэсэйоши, называлась «Тихая заводь». Два десятка домов на сваях, мостки вместо улиц, лодки вместо ног. И главное — слава целителей. Вода здесь была особенная — напитанная мицелием из леса, лёгкая, чуть сладковатая на вкус. Говорили, что даже просто пить её — уже лечиться. А уж те, кто родился в этих краях, впитывали целебную силу с молоком матери. Мэсэйоши появился на свет в ночь большого шторма. Гроза бушевала над озером, молнии били в воду, акушерка едва успела принять роды. Когда мальчик открыл глаза и закричал, все вздохнули с облегчением — здоровый, крепкий, голосистый. — Смотри, какой боевой! — смеялась акушерка, заворачивая младенца в ткань. — Целителем будет – загляденье. Первые годы ничто не предвещало беды. Малыш рос любопытным, шустрым, вечно лез куда не надо. Он любил сидеть на мостках, свесив ноги в воду, и смотреть, как рыбы мелькают в прозрачной глубине. Любил слушать, как бабушка поёт старые песни о лесных и морских духах. Любил, когда мать гладила его по голове и шептала: «Мой маленький целитель». Но когда пришло время учиться основам, начались проблемы. — Положи руку ему на лоб и почувствуй жар, — учила бабушка, самая старая целительница деревни. Её звали Ама, и ей было под девяносто, но руки оставались удивительно тёплыми и сильными. — Закрой глаза, прислушайся к тому, что внутри. Болезнь – она как тёмное пятно. Ты должен его увидеть. Мэсэйоши закрывал глаза. Прислушивался. Старался изо всех сил. — Я ничего не чувствую, бабушка. — Странно, — хмурилась Ама. — Может, просто не сразу получается. Попробуй ещё. Он пробовал. Снова и снова. День за днём. Месяц за месяцем. Ничего. — Может, ему нужно в лес сходить? — предлагала матушка. — В Мицелиевый. Там сила такая, что даже у самых безнадёжных просыпается. — Сходите, — кивала Ама. — Хуже не будет. И они ходили. В Мицелиев лес, где светящиеся грибы шептали свои древние тайны, где воздух был тяжёлым от спор, где каждый вдох обещал исцеление. Мэсэйоши стоял под гигантскими шляпками, вдыхал этот волшебный воздух, закрывал глаза и... ничего. Только голова кружилась от непривычного запаха. — Может, к Палитре лепестков сводить? — не сдавалась мать. — Там духи предков являются. Попросим их... — Мам, — Мэсэйоши тогда было лет семь, но он уже чувствовал усталость от этих попыток. — Я не хочу больше никуда ходить. Я просто... наверное, я такой родился. Мать заплакала. А он впервые понял: с ним что-то не так. К десяти годам стало ясно окончательно: дар исцеления обошёл его стороной. В деревне, где каждый второй хоть немного лекарь, это было неслыханно. Люди перешёптывались, поглядывали на мальчика с подозрением. — Может, не родной вовсе? — шептались соседки, сидя вечерами на общих мостках. — Или порча на нём? Такое ведь неспроста. — А может, его мать согрешила с кем-то из пустынных? У тех сил нет, одни пистолеты да ножи. — Типун тебе на язык! — шикали другие. — Но вообще... странно, конечно, странно. Родители ломали голову. Мать, добрая женщина с вечно уставшими руками, плакала по ночам, думая, что это её вина. Отец, молчаливый рыбак по имени Кендзи, хмурился всё чаще и уходил в озеро на целые дни, лишь бы не видеть осуждающих взглядов. Однажды, когда Мэсэйоши было двенадцать, отец взял его с собой на рыбалку. Они отплыли далеко от деревни, туда, где озеро встречалось с началом Мицелиева леса. Вода здесь была темнее, а в воздухе пахло грибами. — Сын, — отец говорил редко, поэтому каждое его слово весило много. — Ты не думай, что мы... что ты какой-то не такой. — Я знаю, отец. — Нет, не знаешь. — Кендзи поправил сеть. — Я вот тоже не целитель. Совсем. Руки у меня грубые, рыбу чистить – это да, а чтобы рану залечить – ни капли. Но я твою мать полюбил, и она меня полюбила. И ты родился. И в тебе моя кровь. Рыбацкая. Может, дар просто другой? — Какой другой? — горько усмехнулся Мэсэйоши. — Здесь все лечат. Даже маленькая Юки, которой три года, уже может комариный укус заговорить. А я... я даже порез на пальце не могу заживить. Отец замолчал надолго. Потом сказал: — В пустыне люди живут. У них даров нет. А они выживают. По-другому. Может, твой дар – не лечить, а вести сражения в лоб? Мэсэйоши запомнил эти слова. И носил их в себе, как камень за пазухой.

Чужой среди своих.

В деревне его сторонились. Дети не звали играть — мало ли что, вдруг заразит своей ущербностью. Взрослые общались сквозь зубы, старательно избегая прикосновений. Даже целители, приходившие к больным, отводили глаза, когда Мэсэйоши попадался навстречу. — Ты можешь помочь по хозяйству, — говорила мать, пытаясь хоть как-то утешить. — Не всем же лечить. Он помогал. Таскал воду, чинил сети, чистил рыбу. Делал всё, что могли делать обычные дети. Но обычных детей здесь не было — были будущие целители. А он был просто пустым местом. Иногда, когда становилось совсем невыносимо, он уходил в Мицелиев лес. Там, среди светящихся грибов, он чувствовал себя... не одиноким. Грибы не избегали его. Они светились одинаково для всех. — Эй, — говорил он огромному грибу, похожему на зонтик. — Ты меня видишь? Чувствуешь? Я такой же, как все? Или нет? Гриб молчал. Только споры сыпались вниз, мерцая в воздухе. Однажды, сидя так под грибом, он услышал шаги. Обернулся — старая Ама, его бабушка, ковыляла по тропинке, опираясь на посох. — Думала, найду тебя здесь, — сказала она, садясь рядом на замшелый камень. — Ты часто сюда приходишь. — Здесь тихо. — Здесь сила, — поправила Ама. — Великая сила. Ты её чувствуешь? Мэсэйоши закрыл глаза. Прислушался. Тот же холод, та же пустота внутри. — Нет, бабушка, не чувствую. Ама вздохнула. Помолчала. Потом заговорила тихо, почти шёпотом: — Я старая, внук. Много видела. Разных людей. Разных судеб. И знаешь, что я поняла? Мир любит раскладывать всё по полочкам. Целитель – сюда, воин – туда, маг – в третью сторону. А люди... люди сложнее. — Что толку от моей сложности, если я никому не нужен? — Кто тебе сказал такую глупость? — Ама стукнула того легонько посохом по голове. — Ты нужен. Мне нужен. Матери. Отцу и сестре своей, которая вот-вот родится. Даже этим грибам, под которыми сидишь. Они к тебе привыкли. Смотри, как светятся ярче, когда ты приходишь. Мэсэйоши поднял голову. Гриб и правда светился как-то теплее, золотистее. — Это случайность. — В этом мире нет случайностей, — Ама поднялась. — Запомни, милый. Твоя сила не в том, чтобы лечить. Твоя сила в том, чтобы быть тем, кто ты есть. И однажды ты найдёшь своё место. Может, не здесь. Может, далеко. Но найдёшь. Она ушла, а Мэсэйоши ещё долго сидел под грибом, глядя, как споры танцуют в воздухе, и думал о словах бабушки.

Рождение Юани.

Когда Мэсэйоши было почти тринадцать, в семье случилось радостное событие — родилась сестра. Её назвали Юани, волосы у неё были удивительно светлые, почти белые, что редкость в этих краях. И дар у неё оказался... яркий, сильный, ощутимый даже для тех, кто не умел лечить. — Такая сила! — ахала акушерка, принимая роды. — Я за сорок лет такого не видела! Она будет великой целительницей! Соседи потянулись в дом — поздравить, посмотреть на чудо-ребёнка. Мэсэйоши стоял в углу и смотрел, как они суетятся вокруг крошечного свёртка, как сияет мать, как даже отец улыбается — впервые за много лет. Никто не смотрел на него. Никто не вспомнил, что он тоже здесь. Он вышел на мостки и сел, свесив ноги в воду. Озеро было спокойным, гладким, как зеркало. В нём отражались огоньки далёкого Наньчао — город жил своей жизнью, шумной, яркой, полной возможностей. — Эй, — раздался голос сзади. Мэсэйоши обернулся. На мостках стояла девочка, соседская, на пару лет младше. Рен — кажется, так её звали. — Чего тебе? — Ты чего тут сидишь один? Там же праздник. — Не люблю толпу. Рен присела рядом, болтая ногами. Она была мелкая, веснушчатая, с вечно растрёпанными косичками. — А я слышала, что у тебя дара нет, — сказала она просто, без осуждения. — Это правда? — Правда. — И как ты живёшь? Мэсэйоши усмехнулся. Странный вопрос от не менее странной девочки. — Живу. Как видишь. — Я бы не смогла, — Рен задумчиво грызла травинку. — Меня с детства учили, что главное – лечить. А если не лечить, то зачем вообще жить? — Ты у меня спрашиваешь? — Спрашиваю. Ты же живёшь. Значит, знаешь зачем. Мэсэйоши замолчал. А действительно — зачем? Ради чего он просыпается каждое утро? Ради того, чтобы снова услышать шёпот за спиной? Ради того, чтобы мать вздыхала, глядя на него? Ради того, чтобы отец молчал? — Не знаю, — честно ответил он. — Пока не знаю. — Найдёшь, — Рен вскочила. — Ты вон какой упрямый. Я поглядела. Такие всегда находят. И убежала, оставив его одного с мыслями. Два года после рождения сестры Мэсэйоши продержался. Два года он помогал по хозяйству, смотрел, как растёт Юани, как проявляется её дар, как родители с каждым днём всё больше времени уделяют ей. Не потому, что разлюбили его — просто она была надеждой. А он был... напоминанием. В пятнадцать лет, когда сестре исполнилось два, он принял решение.

— Прощай, Озёрный край.

Мать застала его на пороге. Узелок был собран, лодка отвязана, первые лучи солнца красили воду в розовый. — Ты уходишь? — спросила она тихо, хотя уже знала ответ. — Здесь мне нет места. — Ответил он, смотря на неё через плечо, держа в одной из рук весло. Она хотела возразить, но слова застряли в горле. Потому что в глубине души она знала: он прав. Её сын — изгой в собственном доме. И виноваты в этом все — и деревня, и она сама, и этот жестокий мир, где ценят только дар, а не человека. — Куда ты пойдёшь? — В пустыню. Говорят, там принимают всех, кто хочет научиться другому ремеслу. — Он вздохнул. На его губах появилась горькая улыбка. Мать заплакала. Мэсэйоши обнял её — впервые за долгие годы. Она пахла травами и лотосами, домом и детством — всем, что он оставлял позади. — Береги милашку, — сказал он. — У неё большой дар. Пусть не тратит его зря. Потом заглянул в комнатку, где спала сестра. Погладил по голове. Малышка улыбнулась во сне, что-то пролепетала. — Вырасти здоровой, малюточка. И ушёл. По мосткам, к лодке, через озеро, мимо Мицелиевого леса, мимо Палитры лепестков, мимо всего, что знал с детства. Он плыл долго, до самого Наньчао, и когда городские огни замаячили впереди, сердце забилось чаще. В Наньчао он пробыл всего день. Город оглушал, давил, кружил голову. Слишком много людей, слишком много звуков, слишком много всего. Но именно здесь, в порту, он увидел телепортационные врата. — Куда ведут? — спросил у прохожего. — Да куда хочешь, парень. Плати — и лети. В Астерион, в Цзиньша, хоть на край света. — Сколько до Цзиньша? Прохожий назвал цену. Мэсэйоши отсчитал монеты — все, что скопил за годы. Шагнул в мерцающую арку. И через мгновение стоял посреди пустыни, где солнце палило немилосердно, а ветер пах песком и свободой.

Пустыня — иное ремесло, иное место.

Пустыня встретила его жарой и одиночеством. Но это было другое одиночество — не то, от которого хочется выть, а то, в котором можно стать собой. На окраине Великой Пустыни, там, где песок встречается с камнем, стоял город Астерион — пристань для тех, кому нет места в благополучных землях. Наёмники, беглецы, искатели приключений, изгои вроде него самого. Мэсэйоши бродил по городу несколько дней, привыкая, осматриваясь, впитывая новую жизнь. Здесь никто не смотрел на его руки, проверяя, светятся ли они целительным теплом. Здесь вообще никого не волновало, кто ты и откуда. Здесь ценили только одно — умеешь ли ты выполнять дело. Однажды он забрёл в оружейную лавку. Старый мастер с лицом, изрезанным шрамами, чистил пистолет, напевая что-то себе под нос. — Чего надо, парень? — Научиться, — выдохнул Мэсэйоши. — Хочу научиться стрелять. Мастер окинул его взглядом. Тощим, бледным, явно не местным. — Деньги есть? — Нет. Но я буду работать. Чистить, убирать, всё, что скажете. Только научите. Старик хмыкнул. Подумал. Пожал плечами. — Ладно. Щенков у меня не было давно. Один щенок был, да сдох. Будешь вторым. Иди тогда, мой полы. Так Мэсэйоши начал учиться. Первое время он действительно только мыл и чистил. Потом ему доверили смазывать механизмы. Потом — заряжать. И только через полгода старый мастер, которого все звали просто Дед, впервые дал ему в руки револьвер. — Тяжёлый? — спросил Дед. — Тяжёлый, — признался Мэсэйоши. — Это ничего. Рука привыкнет. Ты главное запомни: рука — продолжение ствола. Дыхание — продолжение ветра. Целься не глазами, а нутром. Понял? — Понял. — Тогда стреляй. Мэсэйоши поднял пистолет, прицелился в пустую бутылку на заборе, выдохнул... и попал. Дед присвистнул. — Однако... А говорил, никогда не стрелял. — Не стрелял. — Ну, парень, либо ты врёшь, либо у тебя талант. Давай ещё. Он стрелял ещё. И ещё. И попадал снова. Словно всю жизнь только и делал, что целился. Словно руки сами знали, что делать. — Интересное дело, — бормотал Дед, почёсывая затылок. — Ты, парень, откуда сам? — С востока. С Озёрного края. — А, с тех мест, где все лекари? — Дед хмыкнул. — И как ты там выжил, если стреляешь, как прирождённый убийца? — Плохо выживал, — тихо ответил Мэсэйоши. — Потому и ушёл. Дед понимающе кивнул. Больше не спрашивал. Стрельба давалась легко. Но Мэсэйоши хотел большего. Он видел в Цзиньша людей, которые двигались иначе — бесшумно, плавно, словно тени. Они исчезали и появлялись там, где их не ждали. Они убивали без выстрелов. — Хочу научиться, — сказал он Деду. — Ассасинскому ремеслу? — Да. — Коротко и ясно ответил парень, давая понять мастеру всю свою серьёзность. Дед надолго замолчал. Потом кивнул куда-то в сторону: — Иди в квартал теней. Найдёшь там женщину, Ханну. Скажи, что от меня. Если возьмёт — учись. Если нет — ищи другого учителя. Ханна оказалась невысокой, сухой, с глазами, которые видели насквозь. Она долго смотрела на Мэсэйоши, обошла вокруг, пощупала мышцы, заглянула в глаза. — Дара исцеления нет, — сказала она утвердительно. — Я права? — Откуда вы... — Я много чего вижу. Это твоя боль. И твоя сила. Тот, кого не лечили, умеет делать больно другим. Это плохо? Не знаю. Это просто факт. Хочешь учиться — учись. Но запомни: ассасин не убивает просто ради самой смерти. Ассасин убивает, чтобы защитить. Или чтобы восстановить справедливость. Понял? — Понял. — Тогда начнём. Годы учёбы пролетели как один миг. Мэсэйоши учился двигаться бесшумно, сливаться с тенями, читать следы, исчезать на открытом месте. Он учился терпению — часами лежать в песке, ожидая цели. Он учился холоду и голоду, боли и усталости. И с каждым днём он чувствовал: это его. Это то, для чего он рождён. Иногда, в редкие минуты отдыха, он вспоминал Озёрный край. Светящиеся грибы Мицелиевого леса, бескрайнее цветное море Палитры лепестков, тихие воды родной деревни. Он вспоминал мать, отца, маленькую Юани. И думал: а знают ли они, что он стал другим? Что он нашёл себя там, где никто не ищет? — О чём задумался? — спросила как-то Ханна, застав его сидящим на крыше с видом на пустыню. — О доме. — Скучаешь? — Не знаю. Скорее, пытаюсь понять, был ли это вообще мой дом. Ханна села рядом. В пустыне закат был особенным — красным, золотым, бесконечным. — Дом, — сказала она задумчиво, — это не место. Это люди. Если твои люди там, ты вернёшься. Если нет — значит, твой дом там, где ты сейчас. — А где мой дом сейчас? — А ты ещё не понял? — Ханна усмехнулась. — Твой дом – в тебе самом. Ты его носишь с собой. Где бы ты ни был. — Погладила его по голове так, что взъерошила ему длинные белоснежные волосы, как у его младшей сестры. В двадцать один год Мэсэйоши вступил в гильдию «Тени пустыни» — одну из уважаемых в Астерионе и Цзиньша. Туда его порекомендовала Ханна, сказав: «Парень готов. Возьмите, не пожалеете». И он быстро пошёл вверх. Природная смекалка, усидчивость, почти звериное чутьё делали его идеальным разведчиком и стрелком. Старшие поглядывали на него с уважением, ровесники — с завистью.

Но настоящее случилось через год.

Мэсэйоши возвращался с задания поздно вечером и наткнулся на драку в переулке. Трое здоровых мужиков обрабатывали двух детишек, девчонку и мальчишку. Девчонке лет 18, не то чтобы прям хрупкая — постоять за себя может, а мальчишке лет 10. Они точно заплутали в этих районах и наткнулись на этих мужиков. — Эй, — сказал Мэсэйоши тихо, но так, что все обернулись. — Отвалите от них. — А ты кто такой, чтобы указывать? — Спросил один из троицы. Ответом был удар. Короткий, точный, отправивший говорившего в нокаут. Остальные двое подумали и решили не связываться — утащили своего и свалили куда подальше. Мэсэйоши наклонился над девушкой и мальчишкой. — Живы? — Поинтересовался он. — Живы, — ответила старшая, черноволосая, с горящими глазами. — Спасибо за помощь вам. Мы бы и сами справились, конечно, не впервой, но всё же было приятно, что за нас кто-то заступился. — Как звать? — Ширика. А это Ширасэ, брат мой младший. Мальчишка, тощий, сверкнул глазами из-под спутанных волос. — Он всегда так? — спросил Мэсэйоши. — Всегда, — вздохнула Ширика. — Маленький ещё же, но хороший, просто устал, полагаю. — И правильно. Мэсэйоши подал Ширике руку, помогая ей встать. Она оказалась выше, чем он думал – почти ему по плечо. И легче. Намного легче, чем должна быть девушка, которая только что отбивалась от троих взрослых мужиков. — Ты как? Сильно задели? — Нормально, жить можно, хах — Ширика отряхнула штаны и вдруг поморщилась, прижав ладонь к рёбрам. Она улыбнулась, взглянув на Ширасэ. — Так, царапины. — Дай посмотрю. — Я сказала ведь, нормально всё, не переживайте. Мэсэйоши уже протянул руку, чтобы отвести её ладонь и проверить, но замер. Потому что в этот момент Ширасэ, мальчишка лет десяти, подошёл к нему и молча ткнул кулаком в бедро. Ткнул и замер, глядя исподлобья. — Это что было? — Мэсэйоши опустил взгляд на мелкого. — Проверяю, — буркнул Ширасэ. — Что проверяешь? — Не сломаешься ли ты, если что. Мэсэйоши моргнул. Потом фыркнул. Потом не сдержался и рассмеялся – коротко, искренне, громко. Давно он так не смеялся. — И как? Сломаюсь? Ширасэ серьёзно оглядел его с ног до головы. Задержал взгляд на револьвере и двух клинках — ассасинских, с клеймом гильдии «Тени пустыни» — на поясе. На оголённых руках виднелись крупные шрамы, оставшиеся после сложных сражений, но этого высокого беловолосого мужчину они делали только краше. — Не знаю ещё, — вынес вердикт малец. — Надо дальше смотреть. — Ширасэ! — шикнула Ширика. — Веди себя прилично. Человек нам помог, спас. — А я и смотрю, приличный ли он, — пацан не смутился, — чтоб знать, стоит ли с ним связываться. Мэсэйоши снова посмотрел на него. Худощавый и с ссадиной на скуле. Но взгляд — волчий, цепкий, не по годам взрослый. Такой взгляд бывает у тех, кто рано понял, что мир — место опасное и доверять нельзя никому. — Умный, — сказал Мэсэйоши. — Это правильно. Не доверяй никому. Проверяй всех. — Даже тебя? — Ширасэ прищурился. — Меня – в первую очередь. Мальчишка кивнул, довольный ответом. И вдруг зевнул — широко, по-детски, прикрывая рот кулаком. Сразу стало видно, что он просто маленький уставший ребёнок, которому страшно и холодно, и который держится из последних сил на адреналине. — Ладно, — Мэсэйоши снял с себя плащ, который висел на одном из плеч, и накинул его на плечи мальчишке. Тот дёрнулся, но он не стал сопротивляться. — Пойдёмте. Тут недалеко есть место, где можно поесть и отдохнуть. — Мы не пойдём с незнакомцем в какое-то место, — Ширика скрестила руки на груди. — Правильно. — Мэсэйоши достал из кармана жетон гильдии, показал ей. — Я из «Тени пустыни». Гильдия наёмников, но честная. Можете проверить в любом трактире. Или пойдёмте со мной и проверите сами. Она взяла жетон, задумчиво повертев его между пальцами. Пальцы у неё были тонкие, но с мозолями — не от иголки, от ножа или рукояти пистолета. Интересно. — Ширика, — подал голос Ширасэ из-под плаща. — Я есть хочу. И мне холодно. Она вздохнула. Посмотрела на брата, на его дрожащие плечи, на синяк под глазом. Потом на Мэсэйоши. У неё не осталось выбора, глубоко вздохнув, она обратилась к нему. — Прошу прощения за грубость, но перейду на "ты" и сразу скажу, если ты нас тронешь, — сказала она спокойно, даже буднично, — я тебя убью. Медленно и мучительно. — Верю, — кивнул Мэсэйоши. — И не сомневаюсь. Они пошли. Ширасэ топал рядом, укутанный в большой плащ, и периодически косился на Мэсэйоши. Ширика держалась чуть позади — на расстоянии нанесения возможного удара парню, но и на расстоянии спокойной защиты брата. Мэсэйоши вёл их через тёмные переулки, освещая путь тусклым светом магического фонаря. И вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не на дорогу, а на отражение Ширики в мокрой брусчатке. На то, как она идёт — бесшумно, плавно, хищно. Как любой шорох заставляет её мгновенно поворачивать голову, оценивая опасность. Она была опасна. Она была сильна. Она была... красива? Нет, не то слово. В ней было что-то, что цепляло взгляд и не отпускало. Что-то, отчего хотелось смотреть ещё. — Чего уставился? — спросила она, поймав его взгляд. — Думаю, — ответил Мэсэйоши, не отводя глаз, — откуда у тебя такие мозоли на пальцах. — А тебе какое дело? — Удивилась брюнетка. — Мне интересно. Ты дерёшься не хуже меня, судя по тому, как держалась против троих. Твой брат проверяет людей на прочность с десяти лет. Вы явно не из богатых кварталов. И вы явно не местные. Ширика молчала. Шла и молчала. — Я не лезу, — добавил Мэсэйоши. — Просто если вам нужна помощь... или работа... или крыша над головой. — Зачем? — вопрос прозвучал резко. — Что тебе с этого? — Ничего. — Он пожал плечами. Она остановилась. Он тоже. В свете фонаря Мэсэйоши увидел её лицо — уставшее, злое, но с какой-то странной ранимостью в глубине глаз. Глаза у неё были тёмные, почти чёрные, но в них горели искры — золотистые, живые. — Ты странный, — сказала она наконец. — Знаю. — Это не комплимент. — Я и не ждал. Она усмехнулась. Коротко, одними уголками губ. Но в этой усмешке Мэсэйоши вдруг увидел что-то... тёплое? Нет, скорее, настоящее. — Пошли уже, — буркнула Ширика. — А то Ширасэ заснёт на ходу. Мальчишка и правда клевал носом, закутанный в плащ. Мэсэйоши подхватил его на руки — легко, как пушинку. Ширасэ дёрнулся, но сил сопротивляться не было. — Не привыкай, — пробормотал он сонно. — Не буду, — пообещал Мэсэйоши. Они пошли дальше. И когда Ширика поравнялась с ним, шагая рядом, он почувствовал странное тепло в груди. То, чего не чувствовал давно. С тех пор, как ушёл из Озёрного края. Опасная. Сильная. Живая. Интересно.

Так началась дружба, которая изменила всё, а может и не только дружба...

Но со временем к ним прибавился странный, красноглазый юноша… Это был Кайоши.