Трещины апокалипсиса

Боль была первым, что он осознал.

Она пронизывала каждую клетку тела, будто его перемололи в гигантских жерновах, а потом собрали заново — кое-как, наспех, из чужих кусков. Кайоши попытался открыть глаза и зашипел от рези — веки словно приклеили изнутри песком. Он лежал на спине. Под ним было что-то мокрое, липкое и холодное. Грязь. Он лежал в грязи на дне оврага, которого минуту назад здесь не было. Или был? Он не знал. Он вообще ничего не знал. — Где... — голос сорвался в хрип. Горло саднило, будто он кричал несколько часов подряд. Или несколько лет. Над головой нависало серое, затянутое тучами небо. Ни солнца, ни звёзд — только бесконечная свинцовая муть. Где-то далеко кричали птицы, но их крики звучали странно — испуганно, истерично, словно они видели то же, что видел он, когда открыл глаза. Что он видел? Он попытался вспомнить — и наткнулся на пустоту.

Ничего. Абсолютно ничего.

Он не знал, как его зовут. Не знал, сколько ему лет. Не знал, откуда он родом. Не знал, есть ли у него семья, дом, друзья, враги. Память была чистым белым листом — ни единой зацепки, ни единого образа. Только имя. Оно всплыло откуда-то из глубины, из той тьмы, что была внутри него: — Кайоши... — прошептал он, пробуя имя на вкус. — Кайоши Хара. Звучало правильно. Привычно. Словно он произносил его тысячи раз. Он попытался пошевелиться и понял, что тело слушается плохо. Руки и ноги казались чужими, налитыми свинцом. С огромным трудом он приподнялся на локтях и огляделся. Овраг был неглубоким, но стены его были странными — свежими, будто земля разверзлась только что. Края дымились, и в воздухе пахло чем-то жжёным, серным, неживым. А вокруг него, расходясь во все стороны, как паутина, земля была испещрена трещинами.

Они светились.

Тусклым, багровым, пульсирующим светом. Будто под землёй билось огромное сердце, и свет этот был его пульсом. Оттуда, из глубины, шёл жар — влажный, тяжёлый, пробирающий до костей. И шёпот. Кайоши замер, прислушиваясь. Тысячи голосов шептали на незнакомых языках. Они звали его. Они знали его. Они тянулись к нему, и в этом шёпоте слышалась смесь страха и обожания, поклонения и ужаса. — Кто вы? — спросил он вслух, и голос прозвучал хрипло, но твёрдо. Шёпот стих на мгновение, а потом грянул хором, от которого заложило уши:

«ТВОИ СОЗДАНИЯ».

В тот момент что-то щёлкнуло в его сознании. Пустота, оставленная богами. Какими богами? Откуда он знает про богов? Начала заполняться. Но не светом — тьмой. Не любовью — ненавистью. Не памятью — жаждой. Он не помнил, кто его предал. Но он знал — знал всем своим существом, что его предали. Что-то отняли у него. Кого-то отняли. Самого важного человека. Самую главную из них.

Верховная жрица, богиня Люксана.

Имя всплыло из тьмы, обожгло, заставило сердце сжаться. Люксана. Он не знал, кто это, но чувство потери было таким острым, таким физическим, что на глаза навернулись слёзы. А потом пришла ненависть. Она поднялась откуда-то из самых глубин, чёрная, горячая, всепоглощающая. Его предали. Его изгнали. Его лишили всего. И за что? За то, что он дал людям огонь? За то, что научил их любить? Мир несправедлив. Боги лицемерны. А он... Он поднялся на ноги. Грязь стекала с его одежды, оставляя тёмные разводы. Тело болело, но он уже не замечал боли. Он смотрел на свои руки — человеческие, слабые, смертные — и чувствовал, как внутри закипает сила. Не та, божественная, что была у него раньше. Другая. Тёмная. Древняя. Та, что ждала своего часа в глубинах этого мира. Трещины у его ног расширились, поглощая траву и камни. Багровый свет стал ярче. Голоса запели гимн. Кайоши поднял голову к серому небу и улыбнулся. Улыбка вышла страшной — волчьей, голодной, обещающей. — Вы пожалеете, — сказал он тихо. — Все пожалеете.

И сделал первый шаг в новый мир.

Он шёл три дня.

Без цели, без направления, просто вперёд, подальше от этого оврага, от этих трещин, от голосов, которые не умолкали ни на минуту. Они шептали в его голове постоянно, даже когда он засыпал. Они показывали ему видения — странные, пугающие, прекрасные. Они обещали силу, власть, месть. Он не знал, можно ли им верить. Но выбора у него не было.

На третий день он вышел к людям.

Это была небольшая деревня на краю пустыни. Белёные домики, колодцы, чахлые деревца. Люди копошились в полях, не замечая приближающегося путника. Кайоши остановился на холме, глядя на них сверху. Люди. Смертные. Те, ради кого он пострадал. Те, кому он дал огонь. Те, кто даже не знает его имени. Что-то дрогнуло внутри. Злость? Презрение? Или... надежда? Он спустился в деревню. — Эй, парень, ты откуда? — окликнул его старик, сидящий у колодца. — На вид совсем плох. Заблудился? — Заблудился, — хрипло ответил Кайоши. — Я... не помню, откуда я. — А имя? — Кайоши. Старик присмотрелся внимательнее. Что-то в этом странном путнике настораживало — слишком яркие глаза, слишком прямая спина, слишком странная аура. — Ладно, — сказал он наконец. — Идём, накормлю. Там видно будет. Так Кайоши попал в дом старика по имени Хиро. Тот жил один — жена умерла, дети разъехались. Дом был бедным, но чистым. Пахло травами и хлебом. — Ешь, — Хиро поставил перед ним миску похлёбки. — А потом расскажешь, что с тобой приключилось. — Я ничего не помню, — Кайоши жадно глотал горячее варево. Еда возвращала силы, проясняла мысли. — Только имя. И... и чувство, что меня предали. — Предали? — старик нахмурился. — Кто? — Не знаю. Не помню. Хиро долго молчал, поглаживая седую бороду. Потом сказал: — Ты не простой, парень. Я чую. У меня нюх на таких. Ты либо маг, либо проклятый, либо то и другое вместе. Но я не гоню. Живи пока. Поможешь по хозяйству. А там видно будет. Кайоши остался. Месяц пролетел незаметно. Кайоши помогал Хиро по хозяйству — таскал воду, чинил забор, ухаживал за козами. Работа была простой, успокаивающей. Она заглушала голоса в голове. Но голоса не уходили совсем. Они ждали. Особенно по ночам. — Ты сильнее, чем думаешь, — шептали они. — Ты можешь больше. Ты создан для большего. — Заткнитесь, — шипел Кайоши в подушку.

Но они не затыкались.

Однажды ночью он не выдержал. Выскользнул из дома, добежал до пустыря за деревней, упал на колени и закричал: — Чего вы хотите от меня?! Земля под ним дрогнула. Трещина — маленькая, тонкая, но настоящая — разбежалась от его колен в стороны. Из неё пахнуло жаром. — Мы хотим, чтобы ты вспомнил, — ответили голоса. — Кто ты. Кем был. Кем станешь. — Я не хочу! — Ты хочешь. Иначе не пришёл бы сюда. Кайоши замер. А ведь они правы. Он пришёл. Он слушал. Он ждал. — Расскажите, — прошептал он. — Расскажите, кто я. И голоса начали рассказ.

Картины прошлого всплывали обрывками, кусками, осколками разбитого зеркала.

...Он стоит на вершине горы, и ветер треплет его волосы цвета смолы. Внизу простирается мир — прекрасный, живой, дышащий. Он чувствует его пульс, его боль, его радость. Он — бог. Один из многих. ...Он видит её. Женщина с глазами цвета океана в шторм, с волосами, струящимися, как полярное сияние. Она смотрит на него, и в этом взгляде — целая вечность. Люксана. Главная богиня. Его тайная любовь. ...Они встречаются в садах, где цветут ночные цветы. Она смеётся, запрокидывая голову, и звёзды меркнут перед её красотой. «Ты безумец, — шепчет она. — Если узнают...» — «Пусть», — отвечает он и целует её. ...Совет. Двенадцать богов за круглым столом. Обвинения. Приговор. Изгнание. Она поднимает руку — последней, медленно, словно под весом всех миров. «За изгнание». Её голос не дрожит. Только глаза... в глазах плещется боль. ...Падение. Бесконечное падение сквозь слои реальности. Ветер срывает с него божественную суть, как кожуру с фрукта. Он кричит, но крика никто не слышит. Он теряет всё — память, силу, любовь. — Хватит! — закричал Кайоши, закрывая уши ладонями. — Хватит!

Но было поздно. Он вспомнил. Вспомнил всё.

Несколько суток он пролежал в хижине Хиро, глядя в потолок. Старик не приставал с вопросами — только ставил еду у постели и уходил. Кайоши переваривал знания. Он — падший бог. Изгнанный за то, что дал людям любовь. Преданный той, кого любил больше жизни. Брошенный в этот мир, как мусор. И теперь он здесь. Смертный. Слабый. Ничтожный. — Нет, — сказал он вслух на шестой день. — Не ничтожный. Он сел на кровати. В голове прояснилось. Голоса больше не шептали — они ждали, слушали, подчинялись. — Вы говорили, что я сильнее, чем думаю, — обратился он к ним. — Что я создан для большего. Что это значит?

«Ты упал, но не сломался. Ты потерял божественность, но нашёл кое-что другое. В тебе течёт кровь древних. Кровь тех, кто был до богов. Ты остался бессмертным. Ты дьявол. Наш отец. Ты можешь стать большим, чем был. Ты можешь стать...»

— Кем?

«Творцом. Разрушителем. Тем, кто изменит этот мир. Выбирай.»

Кайоши улыбнулся. Впервые за долгое время — по-настоящему, широко, хищно.

— Я выбираю всё.

«Видений прошлого бесплотные останки

Неизлечимый порождают страх,

Ты будто сердцем чувствуешь, нет, просто видишь,

Как тает волшебство в лавовых трещинах.»

Хиро не стал его удерживать.

— Чуял я, что ты непростой, — сказал старик, глядя, как Кайоши собирает узелок, — и что долго у меня не задержишься. Иди, парень. Ищи своё место в этом мире. — Спасибо тебе, — Кайоши поклонился низко, по-восточному, как его научил Хиро. — Ты был добр ко мне. Я не забуду. — Забудь, — отмахнулся Хиро. — Не для того я помогал, чтоб помнили. Для того помогал, чтоб человеком остаться. Иди. Кайоши ушёл. Направился на запад, туда, где, по слухам, был большой город Цзиньша, а за ним — пустыня, где кипела своя жизнь, полная опасностей и возможностей.

Голоса вели его. Они чувствовали там что-то важное. Что-то, что изменит всё. Пустыня встретила его жарой и ветром. Кайоши шёл три дня, питаясь тем, что находил, ночуя под открытым небом. Тело смертного уставало быстрее, чем он привык, но голоса подбадривали, придавали сил.

На четвёртый день показались стены города. Цзиньша — пристань наёмников, беглецов и крупных гильдий. Место, где каждый сам за себя, но где можно найти всё, что угодно, если знаешь, как спросить. Кайоши вошёл в город и сразу почувствовал себя... почти как дома. Здесь пахло потом, порохом и свободой. Здесь никто не смотрел на тебя с подозрением, если ты был странным. Здесь странными были все.