Трещины апокалипсиса

Он проснулся от холода. Это было странное ощущение — после вчерашнего зноя, после жаркого дня, проведенного в пустыне, утро встретило его ледяным дыханием. Кайоши открыл глаза и некоторое время лежал неподвижно, глядя в потолок хижины. Сквозь щели в пальмовых листьях, которыми была крыта крыша, пробивались первые лучи солнца. Они были еще слабыми, робкими, едва золотили воздух внутри помещения. В этих лучах танцевали пылинки — миллионы крошечных частиц, поднятых вчерашним ветром, и их танец был медленным, завораживающим, почти гипнотическим. Хижина пахла травами. Этот запах въелся в каждую циновку, в каждую щель, в каждую нить ткани. Мята, чабрец, полынь, что-то сладкое и дурманящее, что-то горькое и терпкое — все смешалось в единый аромат, который успокаивал и тревожил одновременно. Кайоши вдыхал этот запах и чувствовал, как где-то глубоко внутри шевелятся голоса. Они молчали всю ночь. Впервые за долгое время он спал без их шепота, без их зова, без их обещаний. Но теперь, с первыми лучами солнца, они просыпались. — Сегодня, — шепнул кто-то на грани сознания. — Сегодня ты вспомнишь. Кайоши закрыл глаза, пытаясь отогнать этот голос. Но он не уходил. Он только становился тише, глубже, превращаясь в фоновый гул, к которому невозможно привыкнуть, но с которым можно научиться жить. Он сел на циновке, разминая затекшие мышцы. Тело ныло — вчерашний переход через пустыню, долгий путь к оазису, напряжение последних дней давали о себе знать. Но это была приятная боль. Боль жизни. Рядом, на соседней циновке, спал Мэсэйоши. Во сне его лицо было спокойным, почти беззащитным — совсем не таким, как днем, когда он становился собранным, жестким, готовым к бою. Сейчас он был просто человеком. Уставшим человеком, которому снилось что-то далекое и, возможно, светлое. Элиан не спал. Кайоши чувствовал это — старик сидел у входа в хижину, опершись спиной о дверной косяк, и смотрел на восток, где небо медленно наливалось золотом. Кайоши поднялся, стараясь не шуметь. Пол под ногами был земляным, утрамбованным до твердости камня, и ступать по нему босиком было холодно. Он накинул плащ — плотную ткань, пахнущую пылью и дорогой, — и вышел наружу. Утро в оазисе было похоже на чудо. Воздух был прозрачен и чист, как горный ручей. Ни пыли, ни марева, ни вчерашнего зноя — только свежесть, только покой, только тишина, нарушаемая редкими птичьими голосами. Пальмы стояли неподвижно, их листья еще хранили капли ночной росы, и на солнце эти капли сверкали, как драгоценные камни. Озеро было спокойным, как зеркало. В его черной глади отражалось небо — золотое на востоке, бледно-голубое в зените, лиловое на западе, где ночь еще не спешила уступать свои права. Кайоши подошел к воде, наклонился. Отражение смотрело на него — осунувшееся лицо, золотистые волосы, спутанные после сна, глаза, в которых, если присмотреться, горел странный огонь. — Ты рано встал, — раздался голос Элиана. Кайоши обернулся. Старик стоял у входа в хижину, опираясь на посох. В утреннем свете он казался еще старше, чем вчера, — морщины на его лице лежали глубже, плечи были опущены, но глаза оставались живыми, зоркими, видящими. — Не спалось, — ответил Кайоши. — Ты тоже не спал? — Я старик. Мне мало нужно. — Элиан подошел к кострищу, которое догорело еще до рассвета, и начал складывать ветки для нового костра. — Сегодня важный день. Ты чувствуешь? — Чувствую. Кайоши подошел к нему, помог собрать хворост. Ветки были сухими, ломкими, пахли смолой и пустыней. Когда костер разгорелся, Элиан повесил над ним котелок с водой. — Сейчас сделаем чай. И позавтракаем. Дорога будет долгой, и силы понадобятся. — Что там, в угодьях? — спросил Кайоши, глядя на огонь. — То, чего раньше не было. — Элиан помолчал. — Монстры стали другими. Сильнее. Злее. В них чувствуется что-то... древнее. То, что было до богов. То, что всегда было здесь, но спало. — А теперь проснулось. — Да. — Элиан посмотрел на него. — И ты чувствуешь это, Кайоши. Ты чувствуешь их. Это был не вопрос. Это было утверждение. Кайоши не стал отрицать. — Да, — сказал он. — Я слышу их. Даже сейчас. Они... зовут. — Ты должен быть осторожен. — Элиан говорил тихо, но твердо. — Они будут пытаться использовать тебя. Говорить с тобой. Обещать силу, власть, возвращение. Не слушай их. — А если я не смогу? — Сможешь. — Элиан попытался положить руку ему на плечо. Рука была сухой и горячей, как нагретый солнцем камень. — Потому что ты больше, чем они. Ты – бог. Падший, но бог. И ты сильнее любой тьмы, которая выползла из трещин. Кайоши хотел ответить, но не успел. Из хижины вышел Мэсэйоши – взъерошенный, сонный, но уже собранный. В одной руке он держал свой пистолет, в другой – сумку с припасами. — Вы уже встали? — спросил он, щурясь от утреннего солнца. — Я думал, я первый. — Старшим не нужен сон, — усмехнулся Элиан. — Иди умойся, мальчик. Вода в озере холодная, бодрит. А я пока приготовлю завтрак. Мэсэйоши кивнул и направился к озеру. Кайоши смотрел ему вслед, и в груди разливалось странное тепло. Друг. Настоящий друг. Тот, кто знал, кто он такой, и остался рядом. В этом жестоком мире, где каждый думает только о себе, это было дороже любого сокровища. Завтрак был простым — лепешки, вчерашнее мясо, горячий чай с травами. Они ели молча, каждый думал о своем. Солнце поднималось все выше, и тени от пальм становились короче, уползали к стволам, прятались от наступающего зноя. — Пора, — сказал Элиан, поднимаясь. Он надел на плечи плащ, закрепил на поясе мешочки с травами и зельями. В руках у него был посох — простой, из сухого дерева, но на его конце мерцал тусклый зеленый свет. Кайоши и Мэсэйоши тоже собрались. Проверили оружие, пересчитали патроны, поправили плащи. В сумках – вода, еда, бинты, зелья. Все, что нужно для короткого, но опасного похода. — Идем, — сказал Кайоши, и они двинулись в путь.

Оазис остался позади.

Сначала они шли по следам вчерашнего пути – там, где песок еще хранил отпечатки их ног. Но через час следы исчезли, замело ветром, и вокруг осталась только пустыня – бескрайняя, золотая, равнодушная. Солнце поднималось все выше, и жара нарастала. Кайоши намотал на лицо кусок плотной ткани, оставив только узкую щель для глаз. Мэсэйоши сделал то же самое. Элиан шел легко, не пряча лица, словно зной не имел над ним власти. Они шли молча, экономя силы и воду. Ветер пустыни гнал песок, и иногда казалось, что они не идут, а плывут – в этом море золота, под этим бескрайним небом. Временами вдалеке возникали миражи – озера, пальмы, города, которых не было. Кайоши смотрел на них и думал о том, что мир полон обманов. И самый главный обман – это он сам. Падший бог, притворяющийся человеком. Где-то к полудню Элиан остановился. — Мы почти пришли, — сказал он, указывая посохом вперед. — Вон там, за тем барханом. Чувствуете? Кайоши прислушался. И почувствовал. Запах. Он пришел раньше, чем он увидел что-либо. Тяжелый, сладковатый запах разложения, который смешивался с пустынным воздухом, въедался в горло, оседал на языке металлическим привкусом. Кровь. Много крови. Старой, давно впитавшейся в песок, и свежей, той, что пролилась недавно. — Чувствую, — ответил Кайоши, и голос его прозвучал хрипло. Мэсэйоши тоже чувствовал — он побледнел под слоем пыли и загара, но ничего не сказал. Только проверил пистолет. Они перешли бархан и замерли. Внизу, в небольшой впадине между песчаными холмами, чернел вход в пещеру. Но это был не просто вход — это было горло зверя, огромного, древнего, спящего. Воздух над ним дрожал и струился, и даже в полуденном зное казалось, что оттуда, из глубины, тянет холодом. Мертвым, могильным холодом. Вокруг входа в пещеру не было ничего живого. Ни кустика, ни травинки, ни даже насекомого. Песок здесь был темным, почти черным, пропитанным чем-то, что Кайоши не хотел называть. Кости. Белые, обглоданные, сломанные кости валялись повсюду — человеческие и не очень, старые и совсем свежие, те, что еще хранили следы плоти. — Это те, кто приходил раньше, — тихо сказал Элиан. — Те, кто не вернулся. Кайоши смотрел на кости и чувствовал, как внутри поднимается что-то темное. Голоса зашевелились, зашептали: — Они слабые. Они не смогли. А ты сможешь. Ты — наш. Ты — больше, чем они. — Заткнитесь, — мысленно ответил он. Голоса затихли, но не ушли. Они ждали. Они всегда ждали. — Идем, — сказал Мэсэйоши, и его голос прозвучал тверже, чем чувствовал себя Кайоши. Они начали спуск. С каждым шагом темнота сгущалась. Солнце еще светило, но его лучи словно боялись проникнуть в эту впадину, обходили ее стороной, оставляя в тени. Воздух становился тяжелее, гуще, и металлический привкус во рту усиливался. Кайоши чувствовал, как его тело реагирует на это место. Не страх — нет, страх был для людей. Это было что-то другое. Узнавание. Память крови. Он был здесь. Не в этой пещере, но в таких местах. Местах силы. Местах, где реальность истончалась, где можно было услышать голоса древних. — Кайоши? — голос Мэсэйоши вырвал его из раздумий. — Да? — Ты как? Бледный. — Нормально. — Он заставил себя улыбнуться. — Идем.

Они вошли в пещеру.

Свет снаружи держался еще несколько шагов, а потом исчез — словно кто-то отрезал его ножом. Внутри было темно. Темно так, что глаза не могли привыкнуть, темно так, что казалось — сама тьма обрела вес, обрела плоть, обрела голос. — Свет, — сказал Элиан, и его посох замерцал. Зеленоватое свечение разлилось по пещере, выхватывая из темноты стены, пол, потолок. Стены были влажными — странно для пустыни, — и по ним стекала какая-то жидкость, темная, густая, пахнущая железом. Кровь? Или что-то другое? Кайоши не хотел знать. Пол был усыпан костями. Они хрустели под ногами, как сухие ветки. Человеческие ребра, позвонки, черепа — целые и разбитые, старые и совсем свежие, те, что еще хранили следы плоти. Кайоши старался не смотреть на них, но не мог не видеть. Каждый череп был чьим-то лицом, чьей-то судьбой, чьей-то смертью. Авантюристы, которые пришли сюда раньше. Те, кто думал, что они сильнее. Те, кто ошибся. — Ох ты ж, Святая Дианес… — прошептал Мэсэйоши. — Сколько их тут? — Много, — ответил Элиан. — Слишком много. Кайоши шел впереди, и каждый шаг давался ему тяжелее. Голоса в голове нарастали, становились громче, отчетливее. Они шептали на языках, которых он не знал, но понимал каждое слово. Они звали. Они обещали. Они требовали. — Ты дома. Ты вернулся. Мы ждали тебя. — Я не ваш, — прошептал Кайоши. — Ты – наш. Ты всегда был нашим. С первого падения. С первого удара о землю. Ты – тьма, Кайоши. Ты – разрушение. Ты – дьявол. Он остановился, прижал ладонь к голове. В висках стучало, перед глазами плыло. — Кайоши? — Мэсэйоши схватил его за плечо. — Что с тобой? — Голоса, — выдохнул он. — Они... говорят со мной. Сильнее, чем раньше. — Не слушай их, — сказал Элиан. Голос его был спокоен, но в нем чувствовалась сталь. — Они часть этого места. Часть того, что здесь спит. Они хотят забрать тебя. Не позволяй. Кайоши кивнул, сделал глубокий вдох. Металлический привкус во рту усилился, стал почти физическим — казалось, он жует железо. — Идем, — сказал он. — Быстрее. Пока я еще могу их не слушать. Они углубились в пещеру. Свечение посоха Элиана выхватывало из темноты все новые и новые ужасы. Кости они были по всюду. Они заполняли зал. И среди них — следы битвы. Сломанное оружие, пробитые доспехи, разорванные плащи. Здесь кто-то сражался. Здесь кто-то умирал. Здесь кто-то кричал, и его крик застыл в этих стенах, стал частью этого места. А потом они увидели его. Первое существо возникло из темноты внезапно, как видение, как кошмар, ставший реальным. Оно было высоким — выше любого человека, которого когда-либо знал Кайоши. Но в этом росте не было величия. Только уродство. Только боль. Его тело было сломано. Не просто покалечено — сломано, как кукла, которую разорвал злой ребенок. Позвоночник выгибался под неестественным углом, плечи были скошены, одно выше другого, ребра выпирали из-под тонкой, пергаментной кожи. На ногах и руках не хватало кусков плоти — будто кто-то откусывал их, по кусочку, не спеша, наслаждаясь каждым укусом. Там, где оставалась плоть, она была покрыта шрамами — старыми, зажившими, и свежими, еще сочащимися сукровицей. Но самое страшное было в пальцах. Ногти — нет, не ногти, когти — были длинными, изогнутыми, черными, как обсидиан. Они блестели в зеленоватом свете, и на каждом из них Кайоши видел запекшуюся кровь. Лица у существа не было. Там, где должны быть глаза, нос, рот, была гладкая, серая кожа, натянутая на череп. Но Кайоши знал — оно видит. Оно видит его, видит их, видит каждую их мысль, каждый страх. Шея венчала эту конструкцию из страдания. Она была вывернута — настолько, что казалось, будто кто-то, схватив существо за макушку, проворачивал ее, как заевший винт, до тех пор, пока хруст позвонков не стал тишиной. Голова сидела под противоестественным, почти прямым углом к плечу, заставляя один из выпирающих позвонков смотреть вбок, разрывая тонкую кожу там, где шея переходила в скошенное плечо. Кадык — острый, как заноза — был смещен в сторону, а на передней части шеи виднелись глубокие, странной формы впадины, словно кто-то пытался сдавить ее, но не руками, а петлей из раскаленного металла. Когда существо делало вдох, сухожилия на шее вздувались, как тугие струны, готовые лопнуть, и издавали скребущий, хрустальный звук — будто песок перетирали между сломанными костями. — Стоять, — прошептал Элиан. — Не двигаться. Существо повернуло голову – медленно, неестественно, с хрустом, который эхом разнесся по залу. Кайоши смотрел в эту пустую маску и чувствовал, как внутри поднимается тьма. Голоса запели: — Он из тех, кто был здесь раньше. Он из тех, кто ждет. Он из тех, кто знает. Существо открыло рот. Рот, которого не было секунду назад, появился из ниоткуда – разрез на гладкой коже, полный острых, неровных зубов. Из него вырвался звук – не крик, не вой, не рык. Это был голос. Человеческий голос. Искаженный, ломаный, но человеческий. — С-с-с-смертные, — прошипело существо. — С-с-снова. Кайоши шагнул вперед. — Кайоши! — окликнул его Мэсэйоши. — Не мешай, — ответил он, не оборачиваясь. Он смотрел на существо, и существо смотрело на него. В этой пустой маске, в этом разрыве, который назывался ртом, Кайоши видел что-то знакомое. Что-то, что было внутри него самого. — Ты знаешь меня, — сказал он. Не спросил – утвердил. Существо замерло. Потом его тело начало меняться – кости хрустели, перестраиваясь, плоть натягивалась, и вдруг оно... поклонилось. — Господин, — прошептало оно, махнув с хрустом в сторону следующего зала. Его лицо или что-то похожее на лицо, расплылось в хищной улыбке. — Мы ждали. Элиан охнул. Мэсэйоши выругался. Кайоши стоял неподвижно, глядя на чудовище, которое называло его господином. — Кто ты? — спросил он. — Мы — те, кто были. Те, кто ушли. Те, кто вернулись. — Существо выпрямилось, и в его голосе появилось что-то похожее на надежду. — Ты пришел? Ты пришел, чтобы забрать нас? — Я пришел, чтобы уничтожить вас. Существо замерло. Потом его голова дернулась, наклонилась набок, и из разреза, который был ртом, вырвался звук, похожий на смех. Нет, это был смех. Безумный, истеричный, полный боли. — Уничтожить? — повторило оно. — Ты не можешь уничтожить нас. Ты – наш создатель. Ты — тот чья кровь течет в нас. Ты – наш властелин. — Я не создавал вас. — Создал. — Существо шагнуло ближе, и Кайоши почувствовал запах — разложение, кровь, смерть. — Твоя боль создала нас. Твоя ненависть. Твое падение. Каждая капля твоей крови, упавшая на землю, стала одним из нас. Мы – твои дети, господин. Твои верные дети. Кайоши замер. Внутри голоса завыли, закричали, запели. — Правда, — шептали они. — Все правда. Мы — твои. Твоя боль. Твоя тьма. Твое разрушение. — Нет, — сказал Кайоши, но голос его прозвучал неуверенно. — Да, — ответило существо. — Иди за нами. Увидишь. Вспомнишь. Оно развернулось и двинулось в глубь пещеры. Кайоши, сам не зная почему, пошел за ним. Стены пещеры сужались, потолок опускался, и скоро они шли в полный рост, пригибаясь, чтобы не удариться головой о нависающие камни. Свечение посоха Элиана становилось слабее, словно сама тьма пожирала его. Существо шло впереди, его сломанное тело двигалось с неестественной грацией. Каждый шаг отдавался хрустом костей, и этот звук въедался в мозг, не давал думать ни о чем другом. — Куда мы идем? — спросил Мэсэйоши, но его голос прозвучал глухо, словно издалека. — В сердце, — ответил Элиан. — В самое сердце этого места или что-то на подобии этого. Кайоши не слушал их. Он смотрел на существо и чувствовал. Чувствовал связь, которая тянулась от него к этому чудовищу, и от него — к другим. Их было много. Сотни. Тысячи. Они ждали. Они знали. Они звали. — Еще немного, — прошептало существо. — Еще немного, и ты увидишь.

Стены пещеры расширились, и они вышли в огромный зал.

Потолок здесь уходил вверх, в непроглядную тьму. Пол был усыпан костями — не просто костями, а целыми скелетами, десятками, сотнями, а может быть и тысячами. Они лежали слоями, как осенние листья, и каждый слой был чьей-то жизнью, чьей-то смертью, чьим-то криком, застывшим навеки. В центре зала возвышался алтарь. Черный камень, покрытый засохшей кровью, а сзади которого, где-то глубже этих угодий, пульсировал ярко-алый свет. Он был похож на сердце — огромное, живое, бьющееся в такт каким-то древним ритмам. Этот свет манил. Звал. Обещал. Трещина. Не просто охотничьих угодий. А Трещина апокалипсиса, созданная из-за падения Кайоши. Она слишком быстро разрасталась из-за многих смертей авантюристов. Обычно трещины в угодиях желтые, из которых выходят монстры, которых достаточно легко убить. Кайоши почувствовал, как его ноги сами несут его к алтарю. Голоса в голове превратились в хор — сотни, тысячи голосов, поющих один гимн. — Кайоши! — голос Мэсэйоши прозвучал резко, требовательно. Он обернулся. Друг стоял в нескольких шагах, в руке — пистолет. Но не у Кайоши — в темноту, откуда доносились шорохи, шепоты, звуки. — Они идут, — сказал Мэсэйоши. — Много. Кайоши посмотрел в темноту. И увидел. Они выходили из теней, как сны, ставшие явью. Второе существо было похоже на шакала — но только похоже. Это было что-то, что когда-то было зверем, а потом стало чем-то другим. Его тело было тощим, изможденным, ребра выпирали из-под грязной, свалявшейся шерсти, на которой запеклась кровь — чужая и своя. Оно стояло на трех лапах, четвертая была вырвана с корнем, и на ее месте зияла черная рана, из которой сочилась какая-то жидкость, пахнущая гнилью. Но самое страшное было в его голове. Глаз не было — два черных провала, пустых, бездонных, и из них, казалось, сама тьма сочилась. Кто-то выколол их. Или вырвал. Или они были такими всегда — просто дырами в реальности, через которые можно было заглянуть в ничто. Оно открыло пасть. В ней не было языка, не было нёба, не было горла — только бесконечная чернота, из которой доносился шепот. — Властелин, — прошептало оно. — Господин вернулся. За ним были другие. Третьи существа были похожи на призраков или на зловещих духов. Они парили в воздухе, едва касаясь земли, и их тела переливались разными цветами — серым, зеленым, багровым. В них не было ничего материального, но они были здесь. Кайоши видел их. Чувствовал их. Слышал их. Это были человекообразные тени, лишенные лиц, но полные боли. В каждом из них жила чья-то смерть, чей-то крик, чья-то последняя молитва. Они тянули к нему руки — прозрачные, мерцающие, и в их прикосновении была вечность. — Господин, — шептали они. — Властелин. Создатель. А за ними — еще. И еще. И еще. Они заполняли зал, выходя из каждой тени, из каждой трещины в стенах, из каждой щели в полу. Сотни. Тысячи. Большие и маленькие, страшные и ужасные, те, у кого были лица, и те, у кого их не было. Они смотрели на Кайоши. Они ждали Кайоши. Они звали Кайоши. — Ты видишь? — прошептало первое существо, то, что привело их сюда. — Твои создания. Твоя семья. Твоя тьма. Кайоши стоял посреди этого зала, посреди этих костей, посреди этих чудовищ, и чувствовал, как мир уходит из-под ног. Голоса больше не шептали — они кричали. Они пели. Они торжествовали. — Твой дом. Твое место. Твоя сила. Элиан стоял рядом, его посох светился ярче, но даже этот свет не мог разогнать тьму. Мэсэйоши сжимал пистолет, готовясь уже доставать второй, и Кайоши видел, как дрожат его пальцы. Но он не отступал. Он был здесь. С ним. До конца. Перед ними стояли монстры. Сотни. Большие и ужасные. Пугающие. Они заполнили весь зал, от стен до алтаря, и не было ни одного просвета, ни одной щели, через которую можно было бы уйти. Только тьма. Только они. Только алый свет сердца, пульсирующий где-то в глубине. Кайоши стоял перед ними, и они стояли перед ним. Он чувствовал их голоса, их зов, их любовь. Странную, извращенную, но любовь. Они считали его своим. Они ждали его. Они верили в него. — Что теперь? — спросил Мэсэйоши. Кайоши не ответил, переводив взгляд на этих существ. Он смотрел на орду, на эту тьму, которая была его тьмой, и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Голоса кричали. Сердце билось. Мир замер. А потом монстры шагнули вперед. И свет от посоха Элиана померк.