Трещины апокалипсиса

Они стояли на краю бездны. Кайоши смотрел на орду, и мир вокруг него растворялся, таял, исчезал. Кости под ногами, алый свет алтаря, холодный пот на спине — все это уходило куда-то вдаль, становясь неважным, нереальным, чужим. Оставались только голоса. Сотни голосов. Тысячи. Они рвались из глубины его сознания, как лава из жерла вулкана — горячие, неудержимые, всепоглощающие. — Ты вернулся, — шептал один, древний, как сама пустыня. — Мы ждали. Веками ждали. Каждую ночь, каждый рассвет, каждый миг бесконечной тьмы мы ждали тебя. — Ты помнишь? — вторил ему другой, молодой, полный боли. — Помнишь, как падал? Как ветер срывал с тебя божественную суть, как грязь приняла тебя в свои объятия, как мир отвернулся от тебя? Мы помним. Мы были там. Мы — твоя боль. — Они предали тебя, — пел третий, сладкий, как яд. — Боги. Люди. Мир. Все, кого ты любил, все, кому верил, все, ради кого жил. Они подняли руки. Они голосовали за твою смерть. Даже она. При звуке этого голоса внутри Кайоши что-то оборвалось. Люксана. Ее лицо, поднимающее руку. Ее глаза, полные слез. Ее голос, произносящий приговор. — Она первая предала тебя, — шипел четвертый голос, змеиный, скользкий. — Она, которую ты любил больше жизни. Она, ради которой ты готов был сжечь небеса. Она подняла руку. Она сказала «да». Она убила тебя. — Нет, — прошептал Кайоши, но голос его утонул в хоре. — Ты — тьма, — гремел пятый, могучий, как гром. — Ты — разрушение. Ты — дьявол, которого они создали своей жестокостью, своей ненавистью, своим страхом. Прими нас. Стань тем, кем должен быть. — Возьми силу, — шептали шестые, седьмые, десятые. — Возьми тьму. Возьми месть. Уничтожь их всех. Богов. Людей. Мир. Всех, кто посмел отвернуться от тебя.

Голоса множились, росли, заполняли каждую клетку его тела. Кайоши чувствовал, как они проникают в кровь, в кости, в самую душу. Они обещали силу. Они обещали власть. Они обещали сделать его тем, кем он всегда должен был быть — богом разрушения, тьмой, пожирающей свет.

— Да, — прошептал он, и голоса замерли в ожидании. Он стоял на краю. Один шаг — и он станет их. Станет тьмой. Станет тем, кого боятся боги, кого ненавидят люди, кого проклинает мир. Один шаг — и он получит все. Силу, месть, власть. Все, о чем когда-либо мечтал.

Голоса будто бы начали петь…

«Подобен Богу и бессилен откровенно,

Слуга судьбы, но властелин для нас.

Нет права на ошибки и надежды,

Тяжёл прошедший небесной жизни грех.»

Зловещие духи окружили его, с высокой скоростью кружась вокруг него. Его волосы в таком вихре развивались, отблескивали разными цветами, как смола отражает поступающий в нее свет. «Ты с нежностью перебираешь по крупицам

Забытых образов размытые черты,

И дикий вопль отчаянья срывает

В полуночной тиши сознанье пустоты.»

Один из духов приблизился к его лицу. Безликое лицо, из которого было это пение, пение одно из этих духов. ― Властелин, Вы решились на поступок из-за неутолимой жажды своей. Необратимой.

Что-то это прервало.

— Кайоши. Голос прозвучал из глубины. Тихий, чистый, как горный ручей. Он не заглушал другие голоса — он проходил сквозь них, как свет проходит сквозь тьму, не уничтожая ее, но освещая путь. — Кайоши, услышь меня. Он узнал этот голос. Он знал его тысячу лет. Он носил его в сердце все эти годы падения, все эти годы боли, все эти годы забвения. Люксана. — Ты не тьма, — говорила она. — Ты — свет, который они погасили, но не уничтожили. Ты — огонь, который они затушили, но не выжгли. Ты — любовь, которую они отвергли, но не убили. Ты — мой Кайоши. Тот, кого я люблю. Тот, кого я никогда не переставала любить. Даже когда поднимала руку. Даже когда произносила приговор. Даже когда смотрела, как ты падаешь. Кайоши закрыл глаза, и представил, как хранительница стоит перед ним. — Я не прошу прощения, — продолжала Дианес. — Я не прошу вернуться. Я прошу только одного — помни. Помни, кто ты. Помни, ради чего ты жил. Помни, ради чего пал. Помни, что даже в самой глубокой тьме есть место для света. Даже в самом черном сердце есть место для любви. Ты — бог огня. Ты — дар любви. После падения ты хоть и стал дьяволом, но сердце осталось. Ты можешь и создавать, и убивать их сам. Но их сила будет практически равна твоей. Голоса завыли, заметались, закричали. Они чувствовали, что теряют его, что свет пробивается сквозь их тьму. — Не слушай! — вопили они. — Она лжет! Она предала тебя! Она бросила тебя! Она — враг! — Нет, — прошептал Кайоши. — Она та кто мне никогда не врала. И в этот момент тьма из голосов в его голове отступила. Мэсэйоши стоял рядом с Кайоши и чувствовал, как мир вокруг сжимается. Монстры выходили из теней, заполняли зал, и их было так много, что воздух стал густым, тяжелым, почти осязаемым. Он сжимал в руках два револьвера — холодный металл привычно лежал в ладонях, успокаивая, давая уверенность.

И вдруг он услышал голос.

Он не знал этот голос, но он был ему знаком. Такой же чистый, как небо над пустыней в час рассвета. Такой же глубокий, как океан в ночной тиши. Такой же теплый, как материнские руки, которых он был лишен. — Мэсэйоши, сын Озерного края, ушедший, но нашедший семью в пустыне. Ты не получил дара исцеления, но получил дар защиты. Ты не умеешь лечить, но умеешь оберегать. Ты не бог, но ты — человек, достойный богов. Мэсэйоши почувствовал, как тепло разливается по его рукам, по пальцам, сжимающим револьверы. Металл нагрелся, засветился мягким золотистым светом, и этот свет был похож на тот, что он видел на закате над оазисом — умирающий, но прекрасный. — Я даю тебе благословение, Мэсэйоши. Твои пули найдут цель. Твои руки не дрогнут. Твоя воля не сломится. Сражайся. Защищай. Живи. Вернись живым. Свет погас, но тепло осталось. Оно пульсировало в ладонях, в груди, в самой глубине. Мэсэйоши посмотрел на свои револьверы — они были теми же, что и раньше, но он чувствовал, что стали другими. Сильнее. Острее. Быстрее. Рядом стоял Элиан. Старик сжимал посох, и его глаза были закрыты. Он тоже слышал. — Элиан, верховный жрец, хранитель знаний, страж оазиса. Ты служил богу огня и любви, и твоя вера не угасла даже после его падения. Ты ждал его столетия, и дождался. Твоя верность достойна награды. Элиан почувствовал, как сила вливается в его старое тело, наполняет каждую клетку, каждую кость, каждую мышцу. Зеленый свет его посоха вспыхнул ярче, стал почти белым, и старик выпрямился, расправил плечи, почувствовав себя молодым. — Я даю тебе благословение, Элиан. Твои руки будут исцелять, будто бы ты молодой друид. Твоя воля будет направлять. Твоя вера будет вознаграждена. Сражайся. Лечи. Живи. Элиан открыл глаза, и в них горел огонь — не тот, что жег, а тот, что освещал путь. Кайоши не получил благословения. Он не мог. Он был падшим богом, дьяволом, которого создала боль. Но он почувствовал ее присутствие — тепло, которое коснулось его щеки, словно ладонь, прошептало на ухо слова, которые только он мог слышать: — Я верю в тебя, Огонёк. И этого было достаточно. Первое существо, то, что привело их в сердце пещеры, шагнуло вперед. Оно было огромным — в три раза выше Кайоши, который сам был ростом выше любого из известных ему людей. Его сломанное тело выпрямилось, кости хрустнули, перестраиваясь, и в этой позе, в этом движении было что-то величественное. Ужасающее, но величественное. Оно подняло голову — туда, где в темноте терялся потолок, — и открыло рот. Из этой бездны вырвался звук, который сначала показался рыком, потом стоном, потом чем-то средним между смехом и плачем. Это был смех. Смех существа, которое было уверено в своей победе. — С-с-с-смертные, — прохрипело оно, и его голос разнесся по залу, заставляя кости на полу дрожать. — Людишки с властелином пришли в наш дом. Смертные пришли, чтобы умереть. Вновь. Оно опустило голову, и его пустая маска повернулась к Кайоши. В разрезе рта мелькнули зубы — острые, неровные, покрытые чем-то темным. — И ты, создатель. Ты пришел уничтожить нас. Но ты не можешь уничтожить себя. А мы — ты. Твоя боль. Твоя ненависть. Твоя тьма. Ты не убьешь нас, потому что не можешь убить себя. Оно подняло руку — ту, что была покрыта шрамами и когтями, — и махнуло в сторону орды. — Дети мои, — сказало оно, и в его голосе прозвучала власть. — Дети нашего господина. Нападайте. Рвите. Убивайте. Покажите смертным, что такое настоящая тьма. И монстры двинулись. Сотни существ рванулись вперед одновременно. Это было не наступление — это была лавина. Плоть, кости, когти, зубы, тьма. Они текли по залу, как черная река, и в их движении не было ни страха, ни сомнения, ни жалости. Первыми налетели шакалы. Их было десятки — тощие, изможденные твари с пустыми глазницами, из которых сочилась тьма. Они бежали на трех лапах, хромая, спотыкаясь, но не замедляясь. Их пасти были открыты, и из них вырывался вой — не звериный, не человеческий, а какой-то средний, полный голода и боли. Мэсэйоши выстрелил первым. Два револьвера взревели одновременно, и две пули, светящиеся золотым, вонзились в головы ближайших шакалов. Твари взвизгнули, покатились по полу, но на их месте тут же появились новые. Мэсэйоши стрелял снова и снова. Его руки двигались быстро, точно, каждый выстрел находил цель. Пули пробивали черепа, разрывали глотки, ломали позвоночники. Шакалы падали, корчились в агонии, но их было слишком много. Первый шакал прорвался сквозь линию огня. Он прыгнул, целясь в горло Мэсэйоши, и его когти блеснули в зеленоватом свете. Мэсэйоши успел уклониться, но когти распороли ему плечо, разорвав ткань плаща и кожу. Кровь хлынула, горячая, липкая, и Мэсэйоши зашипел от боли. — Элиан! — крикнул он, отстреливая шакала в упор. Старик уже поднимал руки. Его посох упал на каменную плиту, и Элиан начал кружиться — медленно, плавно, словно в танце. От его рук исходил зеленый свет, который разливался по залу, касаясь союзников, оседая на их ранах, затягивая их, исцеляя. Мэсэйоши почувствовал, как боль в плече утихает, как кровь перестает течь, как плоть срастается. — Массовое исцеление, — прошептал Элиан, и его голос был похож на шелест листьев, на шум дождя, на песню ветра. Свет кружился вокруг них, защищая, исцеляя, давая силы. Шакалы, попадавшие в этот свет, визжали и отшатывались — он жег их, как огонь. Но они все равно лезли. Их было слишком много. Они нападали снова и снова, и каждый раз Мэсэйоши встречал их пулями, каждый раз Элиан исцелял раны, но силы таяли. Пока Мэсэйоши сдерживал шакалов, к ним подбирались другие. Духи появились из ниоткуда. Они были везде — в воздухе, в стенах, в полу. Серые, зеленые, багровые тени, которые парили над полем боя, и их безмолвные крики въедались в мозг, заставляли кровь стыть в жилах. Первый дух налетел на Элиана. Он был серым, почти прозрачным, но в его прикосновении чувствовалась смерть. Элиан отшатнулся, но дух ударил его в грудь, и старик почувствовал, как из тела уходит тепло, как холод проникает в кости, как тьма застилает глаза. — Копья правосудия! — крикнул Элиан, и из его рук вырвались десятки светящихся копий. Они пронзили духов, разорвали их, разметали в клочья. Но духи были бестелесными — они не умирали, они только рассеивались на мгновение, чтобы собраться снова. Элиан почувствовал, как силы покидают его. Рана от прикосновения духа не заживала — она была холодной, мертвой, и старик знал, что, если еще одно такое прикосновение достигнет цели, он может не выдержать. Мэсэйоши увидел это. Он рванулся к Элиану, стреляя на ходу, прокладывая путь сквозь шакалов. Пули летели, и каждая находила цель — черепа разлетались, тела падали, но их было слишком много. Слишком. Духи снова налетели. Трое, пятеро, десятеро. Они окружили Элиана, тянули к нему свои прозрачные руки, и в их прикосновении была вечность холода. — Щедрый дар! — крикнул старик, и его тело метнулось к Мэсэйоши, который уже был рядом. Золотистый щит вспыхнул вокруг наемника, и духи, коснувшиеся его, зашипели, отшатнулись. Мэсэйоши чувствовал, как сила наполняет его, как щит держит пять ударов — не больше, но и это было спасением. — Спасибо, — выдохнул он, стреляя в очередного шакала. — Не за что, — ответил Элиан, и его голос был слабым, но твердым. Кайоши стоял в центре зала и смотрел на битву. Кровь Мэсэйоши на полу, рана Элиана, их усталые лица, их дрожащие руки — он видел все это, и внутри него что-то рвалось наружу. Голоса завывали, требуя тьмы, требуя разрушения, требуя мести. Но сквозь них пробивался другой голос — голос Люксаны, который говорил: «Ты — огонь. Ты — любовь. Ты — свет». Кайоши шагнул вперед. Его кинжалы вылетели из ножен, и в руках они казались продолжением его тела — естественными, живыми, дышащими. Он двинулся в гущу шакалов, и его движения были плавными, как танец. Первый шакал бросился на него, и Кайоши встретил его ударом. Клинок вошел в плоть, прошел сквозь нее, и существо взвыло, разваливаясь на части. Второй, третий, четвертый — они нападали с разных сторон, но Кайоши был быстрее. Его кинжалы пели, и в этом пении было что-то древнее, что-то, что заставляло тьму отступать. Но шакалов было слишком много. Один из них прорвался сквозь его защиту и вцепился в ногу. Клыки вонзились в плоть, и Кайоши почувствовал, как боль пронзает тело. Он зарычал, вонзил кинжал в голову твари, разорвал ее на куски, но рана осталась. Кровь текла по ноге, оставляя на полу темные следы. — Кайоши! — крикнул Элиан, и его руки уже тянулись к падшему богу, выпустив из ладони синее сердце, напоминающее сгусток электричества. Непрерывное исцеление коснулось Кайоши, и он почувствовал, как рана затягивается, как боль утихает, как силы возвращаются. Но в этот момент духи налетели снова. Они окружили Элиана. Элиан упал на колени. Его лицо побелело, губы посинели, и Кайоши увидел, что старик не выдержит еще одной атаки. — Нет! — закричал он, и в его крике было что-то, что заставило даже монстров замереть на мгновение. Кайоши рванулся к Элиану, его кинжалы сверкнули в воздухе. Он рубил духов, разрезал их на части, и в его ударах была такая ярость, что твари разлетались, не в силах противостоять этой силе. Но духи были бестелесными — они рассеивались и собирались снова, и каждый раз, когда Кайоши думал, что победил, они возвращались. — Жертвенный огонь! — крикнул Элиан, и его голос прозвучал слабо, но твердо. Огонь вспыхнул вокруг духов, обездвижил их, заставил замереть в воздухе. Кайоши не ждал. Он рубил их, кромсал, уничтожал, и когда последний дух исчез, он опустился на колени рядом со стариком. — Ты как? — спросил он, и в его голосе была тревога. — Жив, — ответил Элиан. — Но еще немного, и... Он не договорил. Из темноты вышли новые монстры. Гигант, который смеялся в начале, наблюдал за битвой. Его пустая маска была обращена к Кайоши, и в этом взгляде было что-то похожее на любовь. Странную, извращенную, но любовь. — Ты силен, господин, — прохрипело оно. — Но ты один. А нас — тысячи. Ты не можешь убить всех. Кайоши медленно поднялся. Его кинжалы были в крови — черной, густой, пахнущей разложением. Он посмотрел на лезвия, и вдруг понял, что они стали другими. Из металла исходил свет — багровый, пульсирующий, живой.

Огонь.

Это был не обычный огонь. Это был огонь из глубины, из самой тьмы, из сердца того, кем он стал. Он горел на лезвиях, не обжигая рук, не плавя металл, и в этом огне была сила, которую Кайоши никогда не чувствовал раньше. — Я не один, — сказал он, и его голос был спокоен, а на лице виднелась мягкая улыбка. Он шагнул вперед, и огонь на его кинжалах вспыхнул ярче. Шакалы, которые ринулись на него, замерли, заскулили, попятились. Они чувствовали это — силу, которая была больше их, тьму, которая была глубже, огонь, который мог сжечь их душу. — Хоть я и создал вас, мне не мешает это, помогать людям, которых я очень сильно люблю, и любил. Вы все... — Он посмотрел на ту толпу, в которую собирался ворваться вновь. — Вы забава для богов, которую они себе создали с помощью моего изгнания. — Он тяжко вздохнул, и улыбка исчезла. — Раз я тут…. Кайоши не ждал. — Придется вас немного «успокоить». — Он бросился в гущу врагов, и его кинжалы пели. Каждый удар разрезал плоть, каждый взмах оставлял за собой багровый след. Огонь жег, уничтожал, испепелял. Шакалы падали, не в силах противостоять этой ярости. Духи рассеивались, даже не приближаясь. Но гигант смотрел. Смотрел и ждал. Элиан поднялся. Его тело ныло, руки дрожали, но он не мог остановиться. Мэсэйоши был рядом, отстреливаясь от новой волны шакалов, а Кайоши рвал тьму в клочья, но их было слишком много. Слишком. Старик закрыл глаза. Он чувствовал землю под ногами — холодную, мертвую, пропитанную кровью. Он чувствовал камни, которые давили на эту землю, и тьму, которая клубилась в воздухе. — Свет и тьма, — прошептал он и поднял руку. Он думал о том, что делает. Не о том, как. О том, что. О цели. О враге. О монстрах, которые наступали на них со всех сторон. — Гравитация. Он резко опустил руку, и гравитация изменилась. Монстры, которые бежали на них, вдруг почувствовали, как земля под ногами становится тяжелой, как воздух давит на плечи, как тьма сгущается вокруг них. Они падали, спотыкались, кричали, и из-под их ног поднимался туман — черный, густой, липкий. Это был туман тьмы. Он окутал врагов, ослепил их, лишил ориентации. Шакалы выли, духи метались, но не могли вырваться из этой ловушки. — Мэсэйоши! — крикнул Элиан. — Сейчас! Мэсэйоши не ждал. Он выстрелил в туман, и его пули, светящиеся золотым, находили цели. Каждый выстрел — один монстр. Каждая пуля — одна смерть. Кайоши тоже воспользовался моментом. Он рванулся в гущу врагов, и его кинжалы резали и уничтожали. Огонь на лезвиях горел ярко, и там, где он проходил, оставались только обугленные останки. Но гигант все еще стоял. Он смотрел на них, и его смех, беззвучный теперь, был слышен в каждом движении, в каждом взгляде. Шакалы лезли снова и снова. Их было так много, что Кайоши сбился со счета. Он рубил, колол, резал, и его руки были в крови по локоть. Своей и чужой. Один из шакалов прыгнул на него со спины. Когти вонзились в плечи, и Кайоши закричал от боли. Он рванулся, сбросил тварь, но когти оставили глубокие раны, из которых хлестала кровь. Его плащ был разорван, спина горела огнем. — Кайоши! — Мэсэйоши бросился к нему, стреляя на ходу. Два выстрела, три, пять — и шакалы, которые пытались добить падшего бога, отлетели, разорванные пулями. Элиан уже тянул руки к Кайоши. Синие сердца вылетели из его ладоней, коснулись ран, и Кайоши почувствовал, как боль утихает, как плоть срастается, как силы возвращаются. Но старик был на пределе. Его лицо было серым, руки дрожали, и каждый жест давался ему с трудом. — Элиан, — сказал Кайоши. — Ты... — Я в порядке, — перебил старик. — Бей. Кайоши поднялся. Его тело ныло, но он не мог остановиться. Вокруг них были монстры. Сотни. Тысячи. Они лезли из каждой тени, из каждой трещины, и не было им числа. Гигант шагнул вперед. Его огромная тень накрыла их, и в этой тени было что-то древнее, что-то, что помнило времена до богов, до людей, до самого света, бездна, которая проснулась после изгнания. — Ты устал, господин, — прохрипело оно. — Ты ранен. Ты слаб. Отдайся нам. Стань нашим. И боль уйдет. Кайоши посмотрел на него. В пустой маске, в сломанном теле, в длинных когтях он видел себя. Того, кем мог стать. Того, кем боялся стать. Того, кем никогда не станет. — Нет, — сказал он, и в его голосе была сталь. Он бросился вперед. Пепел гиганта еще не осел на пол, а Кайоши уже знал — это не конец. Чудовище, которое он только что уничтожил, было лишь оболочкой. Лишь тенью. Лишь голосом. Настоящая битва только начиналась, и она будет вестись не на когтях и кинжалах, а в глубине, где его сознание встречалось с той тьмой, которую он носил в себе с момента падения.

Голоса завыли с новой силой.

Они рвались из каждой трещины в стенах, из каждой щели в полу, из самого воздуха, который стал тяжелым, густым, почти осязаемым. Они не были снаружи — они были внутри. Они всегда были внутри. И теперь, когда внешняя оболочка пала, они выходили на свет. — Ты думал, что победил? — шептал первый голос. — Ты думал, что убил нас? Мы — не тело. Мы — душа. Твоя душа. Та, что ты потерял, когда падал. Та, что мы хранили все эти месяца, года, века, пока ты был в поднебесье. Кайоши пошатнулся. Мир вокруг закружился, и он понял, что видит не только зал с костями и алтарем. Он видел другое. Видел себя — падающего с небес, сквозь слои реальности, сквозь ветер, который срывал с него божественную суть. Видел грязь, в которую он упал. Видел трещины, которые разбежались от его тела, как паутина. Видел тьму, которая выползла из этих трещин и обвила его, как змея, как лианы, как могила. — Мы растили тебя, — пел второй голос, молодой и сладкий. — Мы кормили тебя своей болью, своей ненавистью, своей жаждой мести. Каждую ночь, когда ты просыпался с мыслью о предательстве, мы были там. Каждый раз, когда ты сжимал кинжалы, вспоминая ее лицо, мы были там. Мы — твоя сила. Без нас ты — ничто. — Нет, — прошептал Кайоши, но голос его утонул в хоре. — Она предала тебя, — гремел третий, могучий, как удар грома. — Она подняла руку. Она сказала «да». Она смотрела, как ты падаешь, и не прыгнула за тобой. Она выбрала мир. Она выбрала власть. Она выбрала себя. Кайоши упал на колени. Кинжалы выпали из рук, звякнули о кости, и этот звук был похож на погребальный звон. Он сжимал голову руками, пытаясь заглушить голоса, но они были внутри. Их нельзя было заткнуть. Их нельзя было убить. Они были частью его. — Ты — тьма, — шептали десятки, сотни, тысячи голосов. — Ты — разрушение. Ты — дьявол, которого они создали своей жестокостью. Прими нас. Стань нами. И мир содрогнется. Перед глазами Кайоши возник образ. Он видел себя — не таким, каким был сейчас, израненным, истекающим кровью на полу пещеры. Он видел себя другим. Темным. Могучим. Его глаза горели багровым, из рук струилась тьма, и там, где он проходил, не оставалось ничего живого. Он видел рушащиеся города, горящие леса, умирающих людей. Он видел богов, которые падали с небес, пронзенные его тьмой. Он видел хранительницу равновесия — стоящую на коленях перед ним, с глазами, полными слез, а около нее ее божественный меч, и его руку, занесенную для удара. — Нет! — закричал Кайоши, и крик его разорвал тишину, разметал голоса, заставил стены содрогнуться. — Если я стану таким, то не буду убивать людей своими руками. И не буду вредить… — Ты уже стал, — перебили его голоса. — Ты всегда был. Мэсэйоши видел, как Кайоши падает на колени. Видел, как его кинжалы выпадают из рук. Видел, как его тело сотрясается, словно в припадке, как лицо искажается болью, как из глаз текут слезы — не крови, нет, простые человеческие слезы, такие же, какие плакал он сам, когда был маленьким и никчемным, и мир отвернулся от него. — Кайоши! — крикнул он, бросаясь к другу. Но шакалы и духи не ждали. Они чувствовали слабость своего господина, чувствовали, что тьма внутри него борется с ним, и они наступали. Они лезли со всех сторон, и их было так много, что воздух стал черным от их тел. Мэсэйоши стрелял. Пули летели, разрывая черепа, разрывая глотки, разрывая тьму. Но их было слишком много. Один шакал вцепился ему в ногу, второй — в руку, третий прыгнул на спину, и когти вонзились в плечи, разрывая плоть, разрывая мышцы, разрывая его на части. — Элиан! — закричал Мэсэйоши, падая на колени. Кровь хлестала из ран, заливала глаза, и мир вокруг становился красным, липким, чужим. Элиан видел все. Видел Кайоши, который бился в агонии на полу, сраженный невидимым врагом. Видел Мэсэйоши, который падал под натиском монстров, истекая кровью. Видел тьму, которая сгущалась вокруг, и свет, который умирал. Он закрыл глаза. Он чувствовал землю под ногами — холодную, мертвую, пропитанную кровью и болью. Он чувствовал камни, которые давили на эту землю, и тьму, которая клубилась в воздухе, и свет, который все еще теплился где-то глубоко, в самом сердце этого проклятого места. — Свет и тьма, — прошептал он, и его голос был тихим, но твердым. — Я выбираю свет. Он поднял руку. Не ту, что исцеляет — ту, что карает. Он думал о монстрах, которые окружали Мэсэйоши. Он думал о том, как они рвут его плоть, как пьют его кровь, как наслаждаются его болью. Он думал о том, что должен остановить их. Должен защитить. Должен. — Гравитация, — сказал он, и его голос прозвучал, как приговор. Рука опустилась. Гравитация изменилась. Монстры, которые рвали Мэсэйоши, вдруг почувствовали, как земля под ними становится тяжелой, как воздух давит на плечи, и как свет их окружал и ранил. Свет становился туманом. Это был туман света. Он окутал врагов, ослепил их, лишил ориентации. Шакалы выли, духи метались, но не могли вырваться из этой ловушки. Их когти скребли пустоту, их зубы щелкали впустую, их тела корчились в агонии, придавленные невидимой силой. Мэсэйоши, освобожденный от монстров, рухнул на пол. Его тело было изранено, плащ разорван, кровь текла из десятка ран. Но он не умер. Он не мог умереть. Потому что Элиан уже тянул к нему руки. Синие сердца вылетели из ладоней Элиана. Они были прекрасны — сияющие, пульсирующие, живые, похожи на электрические цепи. Они плыли по воздуху, как светлячки в летнюю ночь, и каждый их удар был похож на биение сердца, на вдох, на жизнь. Первое сердце коснулось Мэсэйоши. Мэсэйоши почувствовал, как холод уходит, как боль утихает, как плоть срастается. Второе сердце вонзилось в плечо, и кровь перестала течь, и мышцы, разорванные когтями, срастались, становились целыми. Третье, четвертое, пятое — они облепили его тело, как звезды, и каждая звезда была исцелением, каждой звездой была жизнь. Мэсэйоши открыл глаза. Мир вокруг был красным, но он видел. Видел Элиана, который стоял на коленях, истекая силой. Видел Кайоши, который бился в агонии на полу. Видел монстров, которые снова наступали. — Кайоши, — прошептал он, поднимаясь. — Я иду. Он схватил револьверы. Пули кончались, но он не думал об этом. Он думал о друге, который тонул в тьме. О друге, который спас его, когда он был никем. О друге, который стал ему семьей. Он побежал. Пули летели, и каждая находила цель. Шакалы падали, духи рассеивались, но их было слишком много. Они лезли из каждой тени, из каждой трещины, и не было им числа. Мэсэйоши отстреливался, пробивая путь к Кайоши, и его руки дрожали, и кровь снова сочилась из ран, которые Элиан только что залечил. — Держись, — прошептал он, и его голос был похож на молитву. Элиан видел, как Мэсэйоши пробивается к Кайоши. Видел, как его силы тают, как раны открываются снова, как кровь заливает глаза. И он понял, что простого исцеления недостаточно. Нужно больше. Нужно все. Он встал. Его тело ныло, руки дрожали, но он не мог остановиться. Он поднял посох, который лежал у его ног, и вонзил его в землю. Посох вспыхнул зеленым светом, и этот свет разлился по залу, касаясь каждого камня, каждой кости, каждой капли крови. — Массовое исцеление, — прошептал он, и начал кружиться. Это был танец. Древний, как мир, прекрасный, как сама жизнь. Элиан кружился, и его руки были раскинуты, и свет исходил от него, как от солнца. Этот свет касался Мэсэйоши, и его раны затягивались. Касался Кайоши, и его тело переставало биться в агонии. Касался даже монстров, и они кричали, потому что свет жег их, как огонь. Десять секунд. Всего десять секунд, но они были вечностью. Элиан кружился, и его силы таяли, и свет угасал, но он не останавливался. Потому что знал: если он остановится, они умрут. Все трое. — Сейчас, — прошептал он, и его голос был похож на последний вздох. — Сейчас, Кайоши. Бей. Кайоши слышал их. Сквозь вой голосов, сквозь тьму, которая застилала глаза, сквозь боль, которая разрывала тело, он слышал их. Мэсэйоши, который звал его по имени. Элиан, который молился за него. Люксану, которая говорила из глубины. — Ты — мой Кайоши, — шептала она. — Тот, кого я люблю. Тот, кто подарил миру огонь. Тот, кто научил людей любить. Ты — не тьма. Ты — свет, который они погасили, но не уничтожили. — Я — тьма, — ответил он, и голоса завыли от радости. — Я — боль. Я — ненависть. Я — то, что они сделали со мной. — Нет, — сказала она. — Ты — то, что ты выбрал. Выбери свет. Голоса закричали. Они чувствовали, что теряют его, что свет пробивается сквозь их тьму, что он ускользает, как песок сквозь пальцы. — Не слушай! — вопили они. — Она лжет! Она предала тебя! Она бросила тебя! Она — враг! Кайоши открыл глаза. Он лежал на полу, среди костей и крови. Его кинжалы были рядом, их лезвия тускло мерцали в зеленоватом свете Элиана. Он протянул руку, взял их. Они были холодными, мертвыми. Без огня. Без жизни. — Я выбираю, — прошептал он, и голоса замерли. Он поднялся. Каждое движение давалось с болью, но он встал. Его тело было изранено, плащ разорван, лицо залито кровью. Но он стоял. И в этот момент огонь на его кинжалах вспыхнул снова. Он был другим. Не багровым, не черным, не цветом тьмы. Он был ярко-красным, как рассвет, как кровь, как жизнь. Он горел на лезвиях, не обжигая рук, и в этом огне была сила, которую Кайоши никогда не чувствовал раньше. Сила выбора. Сила прощения. Сила любви. Голоса завыли. Они чувствовали, что проигрывают. Что их господин, их создатель, их тьма ускользает от них. Они бросились на него, пытаясь удержать, пытаясь вернуть, но огонь жег их, и они отступали, кричали, исчезали. — Нет! — кричали они. — Ты — наш! Ты всегда был нашим! — Я был, — сказал Кайоши. — Но теперь я выбираю другое. Он шагнул вперед, и тьма вокруг него рассеялась. Голоса затихли, один за другим, и в голове наступила тишина. Кайоши встал. В тот момент, когда его ноги коснулись пола, а тело выпрямилось во весь рост, кинжалы в его руках вспыхнули. Огонь был другим. Не багровым, не черным, не цветом тьмы. Он был ярко-красным, как рассвет, как кровь, как жизнь. Он горел на лезвиях, не обжигая рук, не плавя металл, и в этом огне была сила, которую Кайоши никогда не чувствовал раньше. Сила выбора. Сила прощения. Сила огня. Голоса завыли. Они чувствовали, что проигрывают. Что их господин, их создатель, их тьма ускользает от них. Они бросились на него, пытаясь удержать, пытаясь вернуть, но огонь жег их, и они отступали, кричали, исчезали. — Нет! — кричали они. — Ты — наш! Ты всегда был нашим! — Я был, — сказал Кайоши, и его голос был спокоен, как гладь озера в безветренный день. — Но теперь я выбираю другое. Он шагнул вперед, и тьма вокруг него рассеялась. Голоса затихли, один за другим, и в голове наступила тишина. Благословенная, долгожданная тишина. Только его сердце билось в груди, ровно, сильно, уверенно. И где-то далеко — другое сердце, бьющееся в такт. Гигант, последний монстр, тот, который был главным, который был его тенью, который был им самим, стоял перед ним. Он был огромен — в три раза выше Кайоши, его тело было сломано, изуродовано, покрыто шрамами и когтями. Его пустая маска смотрела на Кайоши, и в этом взгляде было что-то, что Кайоши узнавал. Себя. Того, кем он мог стать. Того, кем боялся стать. Того, кем никогда не станет. — Ты пока победил голоса, они вернуться, — прохрипел гигант, и его голос был похож на скрежет камней, на вой ветра, на стон земли. — Но ты не победил меня. Я — не голоса. Я — твоя плоть. Твоя кровь. Твоя тьма. Я — то, что осталось от тебя после падения. И пока ты жив, я жив. Кайоши смотрел на него. На это чудовище, которое было его отражением. На эту тьму, которая была его болью. На этого монстра, который был его страхом. — Я знаю, — сказал он. — Поэтому я убью тебя. Гигант засмеялся. Его смех был страшным — он сотрясал стены, заставлял кости на полу подпрыгивать, разносился эхом по всему залу, возвращаясь снова и снова. — Убей меня? — прохрипел он. — Ты не можешь убить меня. Я — ты. Твоя боль. Твоя ненависть. Твоя тьма. Убивая меня, ты убиваешь себя. — Нет, — сказал Кайоши, и в его голосе была уверенность, которой не было раньше. — Убивая тебя, я освобождаю себя. Он бросился вперед. Гигант был медленным, но его удары были страшны. Когти, которые были длиннее меча, рассекали воздух, и каждый взмах грозил смертью. Кайоши уворачивался, кружил, искал брешь в защите, но уродец был огромен, и его тело, сломанное и изуродованное, двигалось с неестественной грацией. Первый удар едва не снес Кайоши голову. Когти прошли в миллиметре от лица, и ветер от удара обжег щеку. Кайоши нырнул под руку гиганта, вонзил кинжал в его бок. Огонь на лезвии вспыхнул, и гигант завыл, отшатнулся, но тут же ударил снова. Кайоши не успел увернуться. Когти распороли ему грудь, разорвали плащ, кожу, мышцы. Кровь хлынула рекой, и мир закружился перед глазами. Он упал на колени, но не выпустил кинжалов. — Кайоши! — закричал Мэсэйоши. Мэсэйоши видел, как падший бог падает. Видел, как кровь заливает его тело. Видел, как гигант заносит когти для последнего удара. Он рванулся вперед, забыв о своих ранах, забыв о монстрах, которые все еще кишели вокруг. Он бежал, спотыкаясь о кости, падая, поднимаясь, и в руках его был сломанный меч, который он поднял с пола. — Не тронь его! — закричал Мэсэйоши, и его голос был похож на рев раненого зверя. Он ударил гиганта в спину. Меч, который он подхватил, вошел в плоть, и гигант взвыл, обернулся, ударил когтями. Мэсэйоши отлетел, упал на спину, и кровь хлынула из новой раны. Но он успел. Он дал Кайоши время. Элиан видел все. Видел, как Кайоши падает. Видел, как Мэсэйоши бросается на гиганта. Видел, как они оба истекают кровью, как силы тают, как свет угасает. Он чувствовал, как его собственное тело отказывает, как магия истощается, как тьма сгущается. Но он не мог остановиться. Он поднял руку, и его пальцы засветились зеленым. Он думал о Кайоши — о его ранах, о его боли, о его тьме. Он думал о том, что должен исцелить его. Должен дать ему силы. Должен помочь ему встать. Синие сердца вылетели из его ладоней. Они были слабыми, тусклыми, едва живыми — он отдал им все, что у него было. Но они летели. Они летели сквозь тьму, сквозь кровь, сквозь боль. Они коснулись Кайоши, и он почувствовал, как жизнь возвращается в его тело. Раны затягивались, кровь переставала течь, силы возвращались. Кайоши открыл глаза. Он видел жрец, который стоял на коленях, истощенный, но улыбающийся. Видел Мэсэйоши, который лежал на полу, истекая кровью, но сжимал в руке сломанный меч. Видел гиганта, который поворачивался к нему, занося когти для последнего удара.

Он встал.

Гигант замер с занесенными когтями. Мэсэйоши замер с мечом в руке. Элиан замер с протянутыми руками. Даже кости на полу перестали хрустеть, даже ветер затих, даже тьма перестала клубиться. Кайоши стоял посреди этого застывшего мира, и его кинжалы горели ярко-красным. Он смотрел на гиганта — на это чудовище, которое было его тенью, его болью, его страхом. И он видел в нем себя. Того, кем он был. Того, кем он мог стать. Того, кем он никогда не станет. — Прощай, — сказал он, и в его голосе не было ненависти. Не было злобы. Не было тьмы. Только грусть. Только принятие. Только прощение. Он прыгнул. Это был не просто прыжок — это был полет. Кайоши взлетел в воздух, и его тело двигалось быстрее ветра, быстрее света, быстрее мысли. Кинжалы в его руках превратились в два луча огня, и они разрезали тьму, как нож разрезает масло. Гигант попытался защититься. Его когти взметнулись навстречу, но Кайоши прошел сквозь них, как сквозь туман. Он вонзил первый кинжал в грудь чудовища, и огонь вспыхнул, пожирая плоть, превращая ее в пепел. Он вонзил второй кинжал в его голову, туда, где должна быть макушка, и огонь ударил вверх, выжигая тьму изнутри. Гигант закричал. Это был крик, который длился вечность. В нем была боль тысячелетий, и страх, и ярость, и отчаяние. В нем была вся тьма, которую Кайоши носил в себе, вся боль, которую он пережил, вся ненависть, которую он чувствовал. И в этом крике, на самой высокой ноте, Кайоши услышал что-то еще. Облегчение. Его тело рассыпалось пеплом. Тысячи кусочков, черных, как ночь, и багровых, как кровь, и белых, как пепел костра. Они разлетелись по залу, оседая на кости, на кровь, на стены. А потом исчезли. Растворились в воздухе. Ушли туда, откуда пришли. Кайоши опустился на пол. Кинжалы в его руках погасли, стали просто металлом, холодным, мертвым. Он стоял на коленях, тяжело дыша, истекая кровью, но живой. Живой.

В зале наступила тишина.

Не та тишина, которая бывает перед бурей. Не та, которая давит на уши и заставляет сердце биться быстрее. А та, которая приходит после. После дождя, после бури, после битвы. Тишина очищения. Тишина покоя. Тишина освобождения. Кайоши поднял голову. Мэсэйоши лежал на полу в нескольких шагах, его грудь тяжело вздымалась, но глаза были открыты. Он смотрел на Кайоши, и в его взгляде была гордость. — Ты сделал это, — прошептал Мэсэйоши, и его голос был слабым, но счастливым. — Ты убил его. — Мы сделали это, — ответил Кайоши. — Мы все. Элиан подполз к ним. Старик был на грани — его лицо было серым, руки дрожали, силы иссякли. Но он улыбался. Он смотрел на Кайоши, и в его глазах были слезы. — Я верил, — сказал он. — Я всегда верил.

Кайоши посмотрел на алтарь.

Алый свет все еще пульсировал, манил, звал. Он знал, что должен уничтожить его. Должен закрыть эту рану, из которой текла тьма. Но сейчас он не мог. Сейчас он просто хотел отдохнуть, но понимал, что он должен закрыть ту трещину, ярко красную, пульсирующую, чтоб угодья были доступны для авантюристов гильдии Мэсэйоши. Алый свет пульсировал в глубине зала, как раненое сердце мира. Кайоши стоял перед ним, и багровое сияние омывало его израненное тело, делая кровь на плаще черной, а лицо — чужим, почти нечеловеческим. Алтарь из черного камня был испещрен трещинами, из которых сочился свет — густой, тягучий, живой. Он пульсировал в такт чему-то древнему, что спало в глубине, что ждало, что звало. Воздух вокруг алтаря был тяжелым, почти осязаемым. Он давил на плечи, на грудь, на горло, и каждый вдох давался с трудом, словно вместо воздуха в легкие входила густая, липкая смола. Запах разложения, который пропитал всю пещеру, здесь был особенно сильным — он въелся в камни, в землю, в сам свет, который исходил из трещин. Но сквозь эту вонь пробивалось что-то еще. Что-то сладкое, дурманящее, похожее на запах цветов, которые распускаются только в полнолуние и умирают с первыми лучами солнца. Кайоши поднял руку. Пальцы дрожали — от усталости, от боли, от того, что он чувствовал в этом свете. Трещина была не просто разрывом в земле. Она была раной. Раной мира. Раной, которую он сам нанес в день своего падения, когда его тело, сорвавшееся с небес, ударилось о землю, и от этого удара по континенту побежали первые трещины. Он чувствовал это. Чувствовал каждой клеткой своего израненного тела. Свет, который пульсировал перед ним, был его светом. Его болью. Его тьмой. Он создал это, когда падал. Он питал это, когда ненавидел. Он растил это, когда отказывался прощать. Кинжалы в его руках были холодными. Огонь, который горел на них во время битвы, погас, оставив после себя только металл — тусклый, поцарапанный, испачканный кровью. Кайоши смотрел на них и понимал, что они больше не нужны. Эту битву не выиграть клинком. Эту рану не залечить сталью. Он опустил кинжалы на пол. Металл звякнул о камень, и этот звук разнесся по залу, заставив стены содрогнуться. Свет в трещине дернулся, замер на мгновение, а потом вспыхнул ярче, словно чувствуя, что его создатель рядом. Кайоши подошел ближе. Алтарь был горячим — жар исходил от него, как от костра, и этот жар обжигал лицо, сушил губы, заставлял кровь в жилах закипать. Трещины на камне тянулись в разные стороны, как паутина, и в каждой из них пульсировал багровый свет. В центре, там, где трещины сходились, была тьма. Не та тьма, которая была вокруг — черная, густая, мертвая. Другая. Живая. Дышащая. Ждущая. Кайоши опустился на колени. Камни под его ногами были острыми, они впивались в кожу, но он не чувствовал боли. Он смотрел в центр трещины, в эту живую тьму, и видел там себя. Не отражение — что-то другое. Того, кем он был. Того, кем мог стать. Того, кем никогда не станет. Тьма смотрела на него. Она знала его. Она помнила день его падения, помнила, как его тело ударилось о землю, помнила, как из него вышла эта тьма, как она расползлась по континенту, как она росла, питаясь его болью, его ненавистью, его отчаянием. Она ждала его все эти годы. Ждала, когда он вернется. Когда примет ее. Когда станет ей. Кайоши протянул руку. Пальцы коснулись края трещины, и свет обжег их. Боль пронзила руку, плечо, грудь, дошла до самого сердца, и на секунду он почувствовал, что падает. Падает, как тогда. Сквозь облака, сквозь ветер, сквозь слои реальности, и земля внизу становится все ближе, и некому поймать его, и некому спасти, и некому сказать, что все будет хорошо. Но он не убрал руку. Он держал ее на краю трещины, и свет обжигал пальцы, и тьма тянулась к нему, обвивала запястье, поднималась выше, к локтю, к плечу. Она была холодной, как лед, и горячей, как лава. Она была мертвой, и живой. Она была им. — Ты мой, — шептала тьма, и этот шепот был похож на голоса, которые жили в его голове все эти месяцы. — Ты всегда был моим. Вернись. Стань мной. И мир содрогнется. Кайоши закрыл глаза. Он думал о том, как падал. О грязи, в которую упал. О боли, которая разрывала тело. О пустоте, в которой не было ничего — ни памяти, ни надежды, ни любви. Только тьма. Только холод. Только она. А потом он думал о другом. О свете, который пробился сквозь тьму. О руке, которая протянулась к нему. О голосе, который сказал: «Ты — мой друг. Был и останешься». О мальчишке, который назвал его старшим братом. О старике, который ждал его столетиями. О женщине, которая любила его даже тогда, когда поднимала руку за его изгнание. Он думал о том, что тьма не побеждает. Что свет всегда возвращается. Что даже в самом черном сердце есть место для любви. Он открыл глаза. Свет в трещине пульсировал, как больное сердце. Тьма тянулась к нему, обвивала руку, звала, обещала. Но он видел дальше. Видел, что под этой тьмой, под этой болью, под этой ненавистью есть что-то другое. Что-то, что было здесь до него. Что-то, что будет после. Он начал закрывать трещину. Это было медленно. Каждый дюйм давался с болью, каждый миг — с усилием. Свет в трещине сопротивлялся, бился, метался, как зверь в клетке, и тьма, которая тянулась к Кайоши, стала ожесточеннее, злее. Она хлестала его, как плеть, жгла, как огонь, морозила, как лед. — Нет! — кричала она. — Не закрывай! Я — ты! Ты не можешь закрыть себя! Кайоши не слушал. Он давил на края трещины, и камни под его пальцами плавились, смыкались, срастались. Свет становился тусклее, тьма — слабее. Боль, которая разрывала его тело, становилась все сильнее, но он не останавливался. Не мог остановиться. С каждым мгновением трещина становилась меньше. С каждым усилием свет умирал. Он чувствовал, как что-то внутри него тоже умирает — та часть, которая была тьмой, которая была болью, которая была ненавистью. Она уходила, и это было больно. Так больно, что хотелось кричать. Так больно, что хотелось умереть. Но он не умер. Трещина сжималась, и багровый свет превращался в оранжевый, оранжевый — в золотой, золотой — в желтый. Не тот желтый, который был цветом гниения и смерти. Другой. Теплый, живой, похожий на свет утреннего солнца, который пробивается сквозь туман над озером. Кайоши смотрел на этот свет и чувствовал, как слезы текут по его щекам. Не от боли. От чего-то другого. От того, что он наконец-то отпустил. От того, что он наконец-то простил. От того, что он наконец-то стал свободен. Последний дюйм трещины закрывался медленно. Свет в ней пульсировал в последний раз, как сердце перед последним ударом, а потом замер. Стал ровным. Спокойным. Живым. Кайоши убрал руку. Пальцы были обожжены, кожа обгорела, мясо почернело, но он не чувствовал боли. Он смотрел на трещину, которая теперь была не черной раной, а золотой жилой, пульсирующей теплым, успокаивающим светом. Она была закрыта. Не запечатана, не засыпана, не забыта. Закрыта. Исцелена. Превращена из раны в шрам. Из тьмы в свет. Кайоши стоял на коленях перед этим шрамом, и слезы текли по его лицу, смешиваясь с кровью, падая на камни, на свет, на тьму, которая уходила. Он чувствовал, как что-то внутри него тоже закрывается. Та часть, которая была болью. Та часть, которая была ненавистью. Та часть, которая была тьмой. Она уходила, и на ее месте оставалась пустота. Но не та пустота, которая была в день падения — черная, холодная, мертвая. Другая. Чистая. Готовая наполниться. Свет из трещины коснулся его лица, и он почувствовал тепло. Не жар, который жег, а тепло, которое грело. Оно разливалось по телу, проникало в каждую клетку, в каждую кость, в каждую рану. И там, где оно проходило, боль утихала. Там, где оно проходило, тьма отступала. Там, где оно проходило, начиналась жизнь. Кайоши поднял голову. Свет из трещины бил в потолок, и там, наверху, в темноте, он расцветал, как цветок, распускал свои лепестки, и в этом цветке была надежда. Было прощение. Он смотрел на этот свет, и впервые за долгое время не чувствовал боли. Только покой. Только тишину. Только то, что осталось после битвы, только ощущение, что что-то произошло в другом месте, где случилось странное и неожиданное. А потом он поднялся и пошел прочь. К тем, кто ждал. К тем, кто верил. К тем, кто был с ним в этой тьме и не оставил. Трещина осталась позади — золотая, пульсирующая, живая. Она больше не была раной. Она была памятью. Памятью о том, что было. Памятью о том, что прошло. Памятью о том, что никогда не повторится. Но осталось еще таких трещин еще сотни, тысячи, они были везде. Это была первая битва из многих.

….    Встряска …..

…                                Точно ли после закрытия одной из трещин? …..

.Не Крада ли это устроила?                                                       .

.                          Лавина?

     

                                                                                     Появление новой

тьмы?                                                                          .           

На севере-востоке, там, где континент упирался в ледяное море, а небо встречалось с землей в ослепительной белизне, случилось не поправимое. ― Кайоши, да ты и правда… Ходячий апокалипсис. ― Произнесла хранительница, когда увидела, что произошло на северно-восточной части материка, но она сказала это… С каким-то теплом и заинтересованностью, пока другие боги были в замешательстве. Там не было пустынь, если только ледяных, не было оазисов, не было зноя, который плавит воздух. Здесь властвовал холод. Вечный, всепроникающий, всепоглощающий холод, который был старше некоторых богов, старше людей, старше самого времени… ― Братишка, смотри, снег сходит! ― Прокричал ребенок, в одной деревушки у подножья этой магической, заснеженной и покрытой льдом горы.