Фармацевт

***

      Рэй проснулась от того, что её тело ломило так, будто она вчера разгружала вагоны. Голова гудела, горло неприятно саднило, и даже воздух казался тяжёлым и липким. Она попыталась сесть — и поняла, что сил нет. Рядом, на его половине кровати, лежал Бакуго. И, судя по тому, что он даже не шевелился — а он всегда вставал раньше неё, даже в выходные, — у него дела были не лучше. Еще его по его сопению можно было понять, что нос у него заложен. — Бакуго, — позвала Акигава хрипло. Он не ответил. — Кацуки. — М-м-м, — промычал он и тут же закашлялся. Рэй протянула руку и коснулась его лба. Горячий. Слишком горячий. Её ладонь словно приложили к раскалённой плите. — У тебя температура, — сказала она, чувствуя, как внутри поднимается тревога. — Не у меня, а у тебя, — ответил он, не открывая глаз. — Ты пышешь жаром, как настоящий огонь. — Это ты пышешь. У тебя рука горячая. — У меня всегда рука горячая. Я взрываюсь, забыла? — Кацуки, это не самое подходящее время для шуток. Мы оба заболели. Молчание. Он приоткрыл один глаз, посмотрел на неё. Она сидела на кровати, бледная, с растрёпанными волосами, кутаясь в его футболку. Вид был жалкий. Но в глазах — тревога. За него. — Похоже на то, — сказал Бакуго. — Чёрт. Он тоже сел. И тут же пожалел — голова закружилась, перед глазами поплыли полупрозрачные и темные круги, перекрывающие друг друга. Бакуго зажмурился и сжал переносицу, хмуря брови. — Не делай резких движений, — сказала Рэй. — У тебя, скорее всего, давление скачет на фоне температуры. — У меня никогда ничего не скачет, — прохрипел он, но сам почувствовал, как слова выходят слабыми и какими-то ватными. — Я железный. — Ты мокрый и горячий. И в дополнение краснющий весь, — она коснулась его щеки тыльной стороной ладони. — У тебя под сорок, наверное. — Не мерила — не знаешь. — Я медсестра. Я по цвету лица определяю. — А может я просто лицо отлежал, пока спал? — он попытался усмехнуться, но усмешка вышла кривой и тут же перешла в кашель. Рэй вздохнула и без сил откинулась на подушку. Потолок плыл . — У нас есть градусник? — спросила Акигава. — В ванной, в аптечке. Но я туда не дойду. — Я тоже. Они лежали молча. Где-то за окном шумел город — обычное утро, обычный день. А они лежали и слушали, как хрипит их собственное дыхание. — Как думаешь, — сказал Бакуго через минуту, — если мы оба умрём здесь, кто нас найдёт? — Ты не умрёшь. Ты слишком злой. — Это не аргумент. — Это лучший аргумент из всех, — девушка повернула голову к нему. — Злые живут дольше. Все знают, в фильмах и книгах обычно так. Вспомни того робота-старика из «Монстров на каникулах». Он смотрел на неё. Она — на него. — Рэй. — М? — Я люблю тебя. Даже когда ты больная и сопливая. — Я не сопливая, — даже с температурой Акигава не уступала ему. — Сопливая. Я видел. — Ты видел, как я сморкалась вчера? — Ты сморкалась в мою футболку. — Она уже была грязная. — Она была чистая! Я её вчера только надел! — на нытье Кацуки Рэй просто закрыла глаза. — Бакуго, — сказала она. — Если мы сейчас поссоримся из-за футболки, это будет самый глупый спор в нашей истории. — Мы и не ссоримся. Я просто высказываю недовольство, — хрипел своим утренним басом Бакуго. — Это одно и то же. — Нет. Ссора — когда я кричу. А я сейчас не кричу. Видишь, какой я спокойный и выдержанный? — Ты не спокойный и выдержанный. У тебя просто нет сил кричать, — он замолчал, потому что она была права.       Они всё-таки доползли до аптечки. Вернее, Кацуки дополз, потому что он упёрся и сказал: «Я герой. Я могу пройти семь метров». Рэй сидела на диване, наблюдала, как он идёт, держась за стены, и чувствовала себя ужасно, потому что не могла ему помочь — сама еле сидела. Градусник показал 38,7 у неё и 39,2 у него. — Я же говорила, — сказала Рэй. — У тебя под сорок. — Сорок — это сорок. А у меня 39,2 — детский лепет. — Детский лепет не бывает с температурой 39,2. — У меня бывает. Я особенный, — его язвительность и упертость не исчезали даже с такой температурой. Она хотела ответить что-то едкое, но вместо этого закашлялась — долго, надрывно, так, что заболела грудь. Бакуго придвинулся ближе и обнял её рукой. Ну, или хотя бы попытался, потому что сил почти не было. — Ты как? — спросил он. — Я в порядке. А ты? — Я в полном порядке. Умираю, но в полном порядке. — Не умирай, — сказала Акигава. — Пожалуйста. Я без тебя не справлюсь. Бакуго посмотрел на неё. Глаза у неё были влажные — то ли от температуры, то ли от чего-то другого. — Не умру, — сказал он. — Куда я денусь. Она положила голову ему на плечо. Он прижался щекой к её макушке. — Рэй. — М? — девушка на остатке своих сил отвечала ему. — Давай никому не рассказывать, что мы оба заболели. Это позор на всю геройскую ассоциацию. — Кому мы расскажем? У нас даже сил дойти до кухни нет. — Вот именно. Поэтому мы будем лежать и геройствовать в горизонтальном положении. — В горизонтальном положении не геройствуют. В горизонтальном положении болеют. — Тогда будем болеть геройски, — она улыбнулась его словам. Кацуки почувствовал это — как уголки её губ прижались к его ключице. Даже в таком плачевном состоянии он знает, как поднять настроение своей любимой.

***

      Час спустя.

      Рэй лежала на диване, слушала, как Бакуго дышит ртом — тяжело, прерывисто, нос ему полностью забило непроходимыми соплями, которые даже не хотели выходить. Его лицо было красным, глаза слезились, и он то и дело ёжился от озноба, хотя на нем было два пледа. — Кацуки, — позвала она. — М-м? — он не открывал глаз. — Дай руку, — он протянул ладонь даже не глядя. Рэй взяла её, сжала пальцы и закрыла глаза.       Её причуда отозвалась где-то глубоко внутри — слабо, с трудом, будто тоже заболела. Она чувствовала его жар, его ломоту, его слабость. Словно её собственное тело впитало всё это, переварило и выдало обратно — холодом, который нужно было направить внутрь него. — Что ты делаешь? — спросил он, приоткрывая один глаз. — Лечу тебя, — ответила она сквозь зубы. — Рэй, не надо. Ты тоже больна. — Я должна. Я знаю, что делаю.       Она сконцентрировалась. Представила, как жар вытягивается из его тела, как температура падает — градус за градусом. Она чувствовала, как её собственный лёгкий жар усиливается, как голова начинает кружиться сильнее, как по телу разливается та самая ломота, которую она только что забрала у него. Вводя свою причуду, она израсходовала все свои оставшиеся силы на существование. — Прекрати, — сказал Бакуго, пытаясь выдернуть руку. — Рэй, я сказал — прекрати! — Не мешай, — прошептала она. — Ты себе делаешь хуже! Я вижу! — Я знаю. Она не остановилась. Продолжала тянуть жар из него, пока не почувствовала, что температура у него спала до приемлемой. 38,2. Всё ещё высокая, но уже не опасная. Она открыла глаза. Комната плыла, а держать веки открытыми не хватало сил. — Всё, — сказала Акигава. — Теперь легче, — она хотела улыбнуться, но губы не слушались. Вместо улыбки получился какой-то жалкий изгиб. — Рэй! — Бакуго сел, схватил её за плечи. — Ты как? — Нормально, — соврала она. — Просто… посплю немного.       Она откинулась на подушку, чувствуя, как сознание уплывает куда-то в тёплую, вязкую темноту. — Рэй! — его голос доносился будто издалека. — Рэй, не смей отключаться! Я тебя убью! Слышишь?!       Она улыбнулась. Убить не сможет. Он слишком её любит. И провалилась в темноту.

***

      Рэй открыла глаза. Потолок был тот же, но в комнате горел свет. Она лежала на диване, укрытая двумя пледами, под головой — подушка, которой там не было раньше. Рядом, на полу, сидел Бакуго. Бледный, растрёпанный, с красными глазами. В руках он держал кружку с чаем и смотрел на неё так, будто она только что чудом воскресла. — Ты очнулась, — сказал он. Голос сорванный. — Я… сколько я спала? — Четыре часа. Я уже хотел скорую вызывать. — Зачем? Я просто устала. — Ты отключилась! — он почти кричал, но в крике было больше испуга, чем злости. — Ты взяла и отключилась! На ровном месте! Я тряс тебя, звал, а ты не просыпалась! — Прости, — Рэй протянула руку, коснулась его щеки. — Я не хотела тебя пугать. — Не хотела она, — Кацуки отвернулся, вытер глаза рукавом. — Дура. Какая же ты дура. — Ну дура, признаю, зато тебе стало легче, — ответила она. Он посмотрел на неё. Долго. Потом протянул кружку. Она улыбнулась, взяла кружку. Чай был горячий, сладкий, почти приторный. Она сделала глоток, потом ещё. — Кацу, — позвала его Рэй, попутно запивая жаропонижающие. — Что? — У тебя температура снизилась? — Да, 36,8, спасибо тебе, — сказал Бакуго. — За то, что меня лечила. Но больше так не делай. Поняла? Не делай. Никогда. — Хорошо, — она сделала ещё глоток. — Врёшь? — Вру, — призналась Рэй. — Если ты заболеешь — я буду лечить. Даже если мне станет хуже. — Рэй. — Ты для меня важнее, чем моя температура, — сказала она. — Ты всегда важнее. Бакуго смотрел на неё. Потом наклонился, поцеловал в лоб. — Дура, — сказал он. — Но ты же меня любишь. — Люблю, — ответил парень. — Знаешь, — продолжил Кацуки, — я никогда не думал, что буду радоваться, когда кто-то рядом чихает. — И что же изменилось? — Ты чихаешь и это очень забавно. — Это не забавно. Это неприлично. — Для тебя — может быть. Для меня — мило, — Кацуки встал с пола и лег на кровать рядом с Рэй. Он поднял голову, посмотрел на неё. — Знаешь, — сказал он, — я, кажется, начинаю понимать, что значит быть любимым. — И что же это значит? — со слабой улыбкой спросила Акигава. — Это когда кто-то сидит с тобой, когда у тебя 39,2, и называет тебя идиотом. Но при этом не уходит. А потом сбивает твой жар, даже если знает, что ей станет хуже. — Ты правда испугался, когда я отключилась? Сначала Бакуго помолчал, на несколько секунд помрачнев в лице, а потом сказал: — Я испугался так, как не боялся даже когда злодей целился мне в голову. Потому что тогда я мог что-то сделать. Увернуться. Взорвать. А тут… ты просто лежала, и я ничего не мог. Ничего. — Прости, — она прижалась к нему. — Я не хотела. — Я знаю. Поэтому я тебя и люблю, — он обнял её. — Потому что ты всегда готова отдать себя ради других. Даже если эти другие — я. — Ты не «другой». Ты — мой. — Твой, — согласился он, — а ты моя героиня.