Дело за истиной

(Антон) Закончив осмотр места преступления, мы всей командой вернулись в отдел. Уже возле лифта меня остановила Светлана. — Кхм… Антон Андреевич… — Она опустила глаза и неловко переминалась с ноги на ногу. — Я тут… в общем… Глубоко вдохнув, ведьма выпалила: — У меня сегодня день рождения! Я не успел и рта открыть, как по холлу прокатился голос Рысева: — Светлана, цветочек, у вас сегодня день рождения?! Поздравляю от всей своей инквизиторской души! — День рождения?! — подхватили криминалисты, и со всех сторон посыпались поздравления. Ведьму мгновенно затянуло в водоворот иных. Кто-то уже запевал праздничную песню, кто-то хлопал в ладоши, кто-то пытался сотворить над её головой светящийся венок. После запаха смерти, пыли и грязи это веселье казалось почти неуместным, и всё же отдел вцепился в него жадно — как и в любую возможность напомнить себе, что мы все ещё живы. Я тоже хлопал в такт и подпевал, скорее по инерции, чем от праздничного настроения. В кармане завибрировал телефон.

«Дорогой сын! Уверена, что ты не забыл о данном тобой отцу обещании, но, как жена, знающая последствия, считаю своим долгом напомнить: сегодня в 18:00 состоится семейный ужин. Опоздание или неявка, независимо от уважительности причины, недопустимы. Буду ждать нашей встречи».

Мая Шастун

— Да твою ж… Я сжал аппарат и ещё раз перечитал сообщение, словно текст мог измениться. — Всё хорошо? — раздался рядом голос Попова. Поворачиваться не было необходимости. После пробуждения инкуб и без моей на то команды отслеживал положение колдуна в пространстве. Я чувствовал его приближение ещё до того, как он заговорил. — Какой сегодня день недели? — спросил я, заранее зная ответ и всё же надеясь на чудо. — Пятница, — озадаченно отозвался он. — Да чтоб тебя! Я сунул телефон обратно в карман. — Что случилось? — Арсений попытался поймать мой взгляд. — Да просто… Договорить так и не сумел: по всему помещению разнёсся громкий голос Рысева. — Как это ничего не планируете?! Непорядок! Каждая дата бывает лишь раз в жизни, и другой такой уже не будет! Я не могу позволить вам провести этот знаменательный вечер в одиночестве! — Он замолчал на секунду, ударил кулаком о ладонь и ещё громче объявил: — Решено! Сегодня вечером мы, Светлана, приглашаем вас в ресторан отметить столь важное событие. — Обведя толпу рукой, инквизитор радостно оскалился. — И возражения не принимаются! — Я даже не знаю… — Светлана смущённо прижала ладони к груди. — Неудобно как-то… — Неудобно — это если ты оборотень и приходится спать на потолке, — заметил заместитель старшего криминалиста, поправляя очки. — Ведьмам же это неудобства не составляет, всё зависит от перспективы. И в нашей перспективе самым неудобным и неуважительным вариантом будет не поздравить вас с этим событием. Ведьма обвела взглядом собравшихся и наконец сдалась: — Хорошо. Я согласна! Толпа взорвалась одобрительными криками. Рысев пообещал выбрать место и время и тут же создал общий чат. — Вы пойдёте? — спросил Арсений, наблюдая за всеобщей суетой. Пойду ли? Если быть до конца честным, смысла в этом я не видел. — Не знаю. А вы? Собственный интерес к его ответу неприятно удивил. — Думаю, да. Коллегу поздравить нужно, нам ещё вместе работать. — Хорошая идея… Внутри почему-то неприятно шевельнулось. — Так вы придёте? — Светлана вынырнула из толпы и посмотрела сначала на Арсения, затем на меня. Попов поздравил её и с тёплой улыбкой заверил, что не явиться на праздник такой очаровательной девушки было бы непростительно. Именно тогда в голове возник совершенно ненужный вопрос: Он всем так улыбается? — А вы, Антон Андреевич? Я взглянул на часы. До полудня оставалось несколько минут. Значит, ещё около пяти часов можно посвятить расследованию, а затем придётся отправляться к родителям. — Не знаю, во сколько освобожусь, — признался я. Заметив, как погрустнела Светлана, поспешно добавил: — Но постараюсь заехать. Я уже пообещал быть на семейном ужине, отменить его не получится. — Буду ждать! Она снова скрылась среди коллег. — В таком случае до вечера, Антон Андреевич, — бросил Попов и пошёл прочь. Я проводил его взглядом. А улыбка у него действительно красивая. Тряхнув головой, поднялся на свой этаж и зарылся в бумаги. Макулатуры накопилось немало, впрочем, как и всегда в следственном отделе. В доме гоблина было найдено много чеков, квитанций и других выписок. Коллекционирование и запасливость в этом случае сыграли нам на руку. Как и отметил ранее Дима, было очень много чеков из дешёвых забегаловок, и по составу заказов выходило, что порции почти всегда брали на двоих. Если вспомнить слова нашего криминалиста, гоблины предпочитают сырое мясо любой готовой пище. Неужели этот Зябликов Иван Иванович был исключением или… кормил кого-то ещё? Над этим стоило подумать. Я разложил чеки по датам и местам. Одни и те же заведения, поздний вечер, две порции. Не романтические ужины и не попытка кого-то впечатлить — обычная дешёвая еда, которую берут, чтобы утолить голод. Значит, рядом регулярно находился кто-то, кого гоблин не боялся. На сортировку и внесение находок в протокол ушло несколько часов. Я как раз добрался до более интересных материалов, когда в отдел явились нечистые на руку работники фабрики. И почему всегда прерывают на самом важном? В этот раз допрос проводили вместе с Димой. Мы меняли тактику, давили с разных сторон, ловили на противоречиях, но ответы почти не отличались: — Он был хорошим парнем! — Брали по мелочи, в основном брак и стружку! — Никому вреда не причинили! — Откуда у Олега деньги? Да чёрт его знает. — Иногда безопаснее лишнего не спрашивать. — Машину я не на эти деньги купил, там всего пара тысяч в месяц выходила. Копил долго, жена помогла… Они охотно признавались в мелком воровстве, словно надеялись этой дозированной честностью откупиться от всего остального. С кем работал Олег — не знали. Кто помогал — не видели. Куда уходили материалы — не интересовались. Слишком удобная и одинаковая версия. За безрезультатными допросами и перебором бумажек время летело быстро, но стоило вернуться к самой полезной улике — списку всех покупателей, найденному на столе Зябликова, — как меня отвлёк громогласный голос начальника, в очередной раз отчитывавшего какого-то нерадивого подчинённого. — Технику безопасности люди вам придумали или всё же иные, знающие свою работу?! Вы что себе позволяете?! Всего несколько дней в отделе — и на вас уже поступила докладная! Кто из новеньких успел так отличиться? Несколько младших сотрудников синхронно ускорили шаг. Один инквизитор на полпути развернулся обратно, сделав вид, что забыл что-то на столе. Вот за это я и не любил наш отдел в такие моменты. Стоило кому-то попасть под раздачу, как все остальные превращались в стаю осторожных пикси: головы из нор высунули, опасность оценили — и обратно, пока не задело. Дверь кабинета распахнулась. Из неё стремительно вышел Попов. Даже в ярости он держался безупречно: спина прямая, движения точные, лицо почти спокойное. Только напряжённые плечи выдавали, насколько сильно его довели. — Вы мне ещё дверью хлопните! — понеслось вслед. Створка уже летела к косяку, но Арсений коротко взмахнул рукой. Дверь замерла в воздухе и плавно закрылась. — Вот дела… — тихо протянул напарник и, покачав головой, вернулся к работе. Начальник продолжал что-то кричать, но Попов даже не оглянулся. Через несколько секунд он скрылся за дверью эвакуационного выхода. Я уже поднялся, сам не понимая зачем. Пойти следом? Узнать, что случилось? Убедиться, что он не натворит чего-нибудь сгоряча? Рука потянулась к пиджаку, но я остановился. С какой стати мне вообще должно быть не всё равно? И тут взгляд упал на часы. До ужина оставалось полчаса. — Чёрт! Я уже опаздываю! Подхватив пиджак, я спешно выключил компьютер, попрощался с Димой и направился к лифту. На полпути всё же оглянулся. Дверь эвакуационного выхода оставалась закрытой. Разумеется. Попов не из тех, кто будет ждать, пока за ним побегут с вопросами. Он скорее сам найдёт человека, загонит его в угол, вылечит до потери сознания, а потом ещё оскорбится недостаточной благодарностью. Светлые духи, почему я вообще об этом думаю? И почему всё опять так не вовремя?! Чёрт бы побрал эти часы! Поймав своё отражение в створке лифта, в очередной раз чертыхнулся. Униформа инквизиторов весьма своеобразна. Матушка всегда называла её слишком пафосной, мрачной и откровенно устрашающей, но переодеваться было некогда. Если выбирать между неподобающим видом и опозданием, безопаснее для нервной системы явиться в форме, потому что, если задержусь, навлеку гнев не только ведьмы, но и инквизитора, а это гремучее сочетание… Впрочем, “гнев” — неподходящее слово. Отец не злился, он выносил приговор. Холодно и спокойно, словно ты не на ужин опоздал, а лично провалил оборону столицы. Матушка действовала тоньше. Один взгляд, короткая фраза — и взрослый иной снова ощущал себя пятнадцатилетним недоразумением в мятой рубашке. К родительскому дому я подъехал без двух минут шесть. Передал ключи прислуге и ровно в назначенное время вошёл в обеденную залу. Во всём царил безукоризненный порядок: полированный камень отражал свет магических ламп, на длинном столе стояли хрусталь, тонкий фарфор и серебро с родовым гербом. В воздухе пахло мясом, травами, дорогим вином и матушкиными цветочными благовониями. От этого запаха с детства начинало тянуть под ложечкой — не из-за него самого, а из-за того, что обычно следовало за ним. Отец сидел во главе стола: прямая спина, тёмный костюм, посеребрённые волосы, уложенные волосок к волоску. Безразличное лицо и тяжёлый оценивающий взгляд. Матушка расположилась по правую от него руку. Изумрудное платье подчёркивало цвет глаз и безупречность осанки, а на губах играла вежливая улыбка, впрочем, не затрагивающая взгляда. — Успел, — сверившись с часами, констатировал отец. — Как обычно, в последнюю минуту. Не так тебя воспитывали. Плохой подаёшь пример. Пример кому? Ему? Матери? Прислуге, которая теперь обязательно начнёт перенимать мои пагубные привычки? К лицу прилила кровь. Как хотелось ответить. Напомнить обо всех его промахах, о неспособности видеть реальное положение вещей, о бесконечных приказах и требованиях. Сказать, что я задержался не в кабаке и не в чужой постели. У меня два трупа, неразобранные улики, список покупателей и фабричные крысы… но семейный ужин был назначен на шесть, а значит, всё остальное значения не имело. — Да ещё и в порядок себя не удосужился привести, — заметила матушка. Её взгляд скользнул по воротнику, рукавам и следам долгого дня, которые уже не скрывала никакая выдержка. Форма давила на плечи, под воротником было душно, пальцы были заляпаны чернилами. После места преступления я привёл себя в относительный порядок, но в этом доме «относительный» всегда означал «недостаточный». Интересно, я когда-нибудь сделаю хоть что-нибудь, что придётся им по душе? — Ладно, сегодня закрою на это глаза. Всё-таки семейные ужины случаются нечасто. Почти никогда… И если подумать, последний такой ужин я помнил накануне первого совершеннолетия. Тогда отец сообщил, что мне предстоят экзамены и поступление в академию, а всё, кроме блестящего результата, будет считаться провалом. Последствия он не уточнил, в нашем доме угрозы редко произносились вслух, они проявлялись в паузах, взглядах и в том, как после провала с тобой несколько дней вели себя так, будто ты перестал существовать. Всю жизнь я рос в тени отца. Пойти по его стопам считалось не выбором, а предопределением. Естественно, что в рейтинге первокурсников я занял первое место… Мои оба совершеннолетия уже прошли, учёбу я окончил, работаю… боюсь представить, какие «радостные» новости ожидают меня на этот раз. — Антон, хватит стоять в дверях. Садись. — Ес… кхм. Слово едва не сорвалось автоматически. «Есть». Короткое, служебное, выдрессированное академией и годами работы под его началом. Я почти вытянулся по стойке, как курсант. Уши вспыхнули. Достаточно было одного приказа отца, чтобы граница между службой и домом исчезла. Если она вообще когда-нибудь существовала… Отец слегка приподнял бровь. Конечно, он заметил, он всегда замечал все мои промахи. Матушка сделала вид, что поправляет салфетку. Уголок её губ дрогнул в болезненном, почти брезгливом сожалении. Будто я снова подтвердил её давнюю мысль: инквизиция не воспитывает мужчин, а вытачивает из них послушное оружие. Я прошёл к своему месту. Стул показался слишком жёстким, или это просто я забыл, каково это — находиться дома. Махнув слуге рукой, отец обозначил начало ужина. Слуги двинулись почти синхронно. Тарелки сменялись, вино наливалось, приборы ложились на стол с мягким серебряным звоном. Всё было красиво, дорого, выверено до последней мелочи. Настолько идеально, что хотелось нарочно поставить локоть не туда, просто чтобы в этом доме наконец случилось что-то незапланированное. И следующие полчаса нужно было выдержать вежливые, ничего не значащие, пустые разговоры. Я взял приборы, заставил плечи расслабиться, дыхание выровняться, лицо — стать спокойным. Именно этому меня учили годами: не показывай усталость, не показывай злость, не показывай боль, особенно перед теми, кто обязательно сочтёт это слабостью. Как же я от этого устал… Интересно, Попов бы заметил настоящего меня? Конечно, заметил бы. Этот невыносимый колдун замечал всё: дрожь пальцев, цвет лица, расширенные зрачки, магический фон, слабость, которую я сам от себя прятал с таким усердием, что почти поверил, что всё это ерунда. Я с раздражением отогнал мысль. Не хватало ещё думать о нём за семейным столом. Хотя, если быть честным, о Попове думать было куда приятнее, чем о родительском ужине. — Дорогой, как у тебя дела на работе? — обратилась матушка к отцу. Разговоры в этом доме всегда начинались с него: его службы, решений, влияния и ответственности, которую он носил так, будто лично удерживал Тайный Мир от распада. Отец промокнул губы салфеткой. — Всё идёт медленнее, чем планировалось. Отделы инквизиции требуют постоянного контроля. Стоит ослабить надзор, как падает дисциплина, срываются сроки, а сотрудники начинают считать усталость, личные обстоятельства и выгорание уважительными причинами снижения эффективности. Он произнёс это так, будто «усталость» была не состоянием организма, а позорной вредной привычкой. Я медленно сжал пальцы на ножке бокала. Снова эта старая песня о главном: без него всё разваливается, никто не способен работать. Без его приказов отделы немедленно превращаются в стадо беспомощных идиотов, которые только и ждут, когда великий Верховный инквизитор явится и ударит кулаком по столу. Как удобно. Если всё работает — значит, благодаря ему. Если не работает — значит, остальные плохо старались. Отделам, конечно, не нужны нормальная нагрузка, адекватные сроки, отдых, грамотное распределение дел, подготовленные аналитики, межотдельная связь, рабочие артефакты, новая техника и начальство, способное отличить живого сотрудника от расходного материала. Нет же, им нужен надзор. Кнут. Ещё один отчёт. Ещё одно совещание. Ещё одна угроза объяснительной, отстранением, переводом в архив или любым другим способом напомнить, что ты в системе не иной, а винтик. Сломался — заменят. Ошибся — раздавят. Выжил — молодец, можешь работать дальше. — Особенно быстро теряют форму молодые сотрудники, — добавил отец. — Им дают слишком много свободы и мало ответственности. Отсюда небрежность и самоуверенность. Инквизиция — не место для слабых характером. Интересно, он говорил об отделах вообще или уже успел услышать о докладной на Попова? Впрочем, какая разница. В мире отца любой конфликт решался одинаково: если давление не помогает, нужно давить сильнее. Если иной сломался — значит, был недостаточно крепок. Матушка слушала с безупречной осанкой и светской улыбкой. Посторонний не заметил бы ничего, но я видел, как похолодел её взгляд и пальцы чуть сильнее сжали салфетку. Она презирала не саму инквизицию, нет, с властью, статусом и красивым фасадом у матушки проблем никогда не было. Ей была отвратительна изнанка: страх, кровь, приказы и иные, превращённые в инструменты. Возможно, именно поэтому в её взгляде на меня всегда смешивались жалость и разочарование. — Понимаю, — мягко сказала она. — Тебе приходится слишком многое держать под контролем. Я едва не фыркнул. Бедный Верховный инквизитор. Один против подчинённых, несовершенных отчётов и иных, которые по какой-то наглости иногда нуждаются во сне. Отец принял сочувствие как должное. — А у тебя, Антон? Как продвигается расследование? Я на мгновение замер. Вопрос выглядел как участие, но ощущался тонким льдом под ногами. — Появились зацепки. Мы установили связь между жертвой и посредником, занимавшимся незаконным оборотом материалов и артефактов. Нашли список покупателей и поставщиков. Кроме того, смерть гоблина, вероятно, инсценировали под самоубийство. Отец потерял интерес, едва услышал слово «вероятно». Конкретного подозреваемого я не назвал, признания не получил — значит, остальное было мишурой. Матушка слушала внимательнее, но при упоминании гоблина едва заметно поморщилась. Ей было неприятно не только то, чем я занимался, но и то, с каким контингентом иных мне приходилось общаться. — В общем, пока рано делать выводы, — сухо закончил я, сворачивая рассказ на середине. — Идёт проверка списка контактов. — Главное, чтобы проверка дала результат, — заметил отец. А я-то думал, главное — найти удобную фамилию для отчёта, а не настоящего убийцу. — Разумеется. После этого разговор окончательно утёк туда, где ему, видимо, и было место: в светское общество, чужие браки, неудачные помолвки, слишком дорогие приёмы, скандалы между старыми родами и свежие слухи о дочери какого-то советника, которая, по словам матушки, «совершенно утратила чувство меры». Я довольно быстро перестал слушать, лишь кивал в нужных местах. Иногда делал вид, что заинтересован. Даже, кажется, один раз вполне убедительно хмыкнул, когда матушка сказала что-то особенно осуждающее о чьём-то выборе платья, но мыслями уже давно был не здесь. Последний найденный список с именами нужно будет тщательно проверить. Само по себе имя в блокноте почившего гоблина ещё ничего не доказывает. Можно вызвать иного для дачи объяснений, если есть основание полагать, что он контактировал с жертвой. Можно запросить финансовые документы, сверить перемещения, поднять лицензии, проверить, не проходили ли через его мастерскую материалы с заводов. Можно аккуратно надавить на противоречия, но нельзя всех подряд вызывать на допрос, ожидая чистосердечного. Так и убийцу спугнуть можно. Нужно сначала всё тщательно исследовать. Особенно если среди этих имён окажутся уважаемые мастера, поставщики с лицензиями и представители старых кланов, которые могли бы пролить свет на причину изгнания оборотня, потому что с Олегом всё ещё оставалось слишком много белых пятен. Оборотни не выгоняют своих просто так. Они могут ругаться, драться, годами не разговаривать, делить имущество, любовников, территории и право первым подойти к праздничному столу, но окончательно вытолкнуть одного из стаи — это не бытовая ссора. Для них одиночество почти физическая кара. Значит, причина была: стыд, предательство, запрещённая связь, нарушение клановых правил, долги или позор, который семья предпочла назвать «самостоятельной жизнью». Арсений бы, наверное, привёл целый список самых распространённых случаев изгнания из кланов. Сначала с тем самым высокомерным выражением лица, будто делает одолжение всему следственному отделу, а потом — с раздражающе точной раскладкой по пунктам. Что-то вроде: «Антон Андреевич, если перестать воспринимать оборотней как мохнатую разновидность иных, всё становится значительно понятнее». Усмешка сама появилась на губах. Даже в собственной голове он умудрялся звучать невыносимо. Спокойный голос, голубые глаза, чуть приподнятая бровь, эта его привычка говорить так, будто все вокруг не догоняют очевидного, и руки… Светлые духи. В голове появились воспоминания, как эти пальцы сплетали диагностические сети. Как легко удерживали меня там, где я пытался сопротивляться. Как уверенно снимали с меня контроль, слой за слоем, пока от всей моей хвалёной выдержки не оставалось ничего, кроме злости, стыда и отчаянной жажды продолжения. А следом в памяти всплыл вчерашний поцелуй. Стена. Его дыхание. Моё обещание взять реванш. Пальцы сжали ножку бокала. Хрусталь тихо звякнул о тарелку. Матушка продолжала рассказывать о чьей-то помолвке, отец изредка отвечал, слуги меняли блюда, а я думал о том, как снова прижму Попова к чему-нибудь достаточно прочному — и на этот раз не позволю ему так легко перехватить инициативу. Хотелось заставить его дыхание сбиться, а невозмутимость разбиться на мелкие осколки. Хотелось увидеть, как в его глазах наконец исчезает его извечное: «я всё контролирую». В груди нарастало желание. Глубокое. Горячее. Моё. И от этого становилось одновременно жарко и страшно. Я поспешно сделал глоток воды, надеясь, что холод хоть немного приведёт мысли в порядок. Не помогло. Перед глазами всё равно стоял Арсений: чуть растрёпанный, возбуждённый и такой беззащитный… Интересно, он уже в ресторане? Улыбается Светлане? Сидит рядом? Наклоняется к ней, чтобы лучше услышать среди шума? Челюсть сжалась сама собой. Эта мысль оказалась неприятной. Прекрасно, Шастун. Два трупа, семейный ужин, список подозреваемых — и вдобавок ревность к судмедэксперту, с которым у тебя даже отношений нет. Инкуб внутри довольно шевельнулся, вот только его довольство почему-то совсем не успокаивало, наоборот, оно делало желание острее. Я попытался вернуться к делу, но мысли упрямо цеплялись за обещанный реванш. — Антон? — голос матушки выдернул меня из опасно желанных мыслей. — Ты нас совсем не слушаешь. Я поднял взгляд. Отец смотрел недовольно, а матушка — непривычно заинтересованно. И только тогда я понял, что сижу с бокалом в руке и едва заметно улыбаюсь. Стерев с лица улыбку, выпрямился и ответил: — Прошу прощения. Задумался о деле. Отец прищурился. — О деле? Конечно о нём. Об уликах, гоблинах и прочих вещах, совершенно не связанных с голубоглазым колдуном и его руками. — Да, — спокойно отозвался я, — о деле. Следующий час медленно тянулся, изводя своей неторопливостью и, казалось, заколдованными стрелками, что намеренно замедлили свой ход. И вот когда последний кусочек десерта был съеден, а в речи матушки проскользнула заметная пауза, показалось, что случай покинуть столь «душевную» компанию представился, но стоило воодушевлённо открыть рот, чтобы извиниться и свалить отсюда подальше, как слово взял отец. — Полагаю, настало время объяснить, зачем я собрал вас сегодня. Точно. За пустыми разговорами я почти забыл, что у ужина была цель. — Глава Тайного Мира поручил мне секретную миссию. Для расследования придётся покинуть страну на неопределённый срок. Я удивлённо поднял брови. За всё время на посту отца почти не отправляли на задания. Обычно он лишь координировал действия других. — Связь со мной будет крайне ограничена. О миссии знает узкий круг лиц. Любые сведения о моём местонахождении и причинах отсутствия запрещено разглашать. Можно подумать, он сообщил хоть что-нибудь, что можно разгласить. Тяжёлый взгляд переместился на меня, и тело среагировало раньше мысли. Я вытянулся: — Есть, не распространяться. Лишь услышав себя, понял, насколько нелепо это выглядело за семейным ужином. Отец, разумеется, принял ответ как должное, а затем достал медальон и передал матери. — Средство экстренной связи. Вы оба умеете им пользоваться. Канал односторонний и настроен лично на меня. Я с изрядной долей уважения и отвращения смотрел на поблёскивающий металл. Несколько лет назад нечто отдалённо похожее внесли в стандартный набор артефактов инквизиторов. Наши устройства дорогостоящие, но при этом хрупкие, с ручным вводом данных того, с кем планируешь связаться, и открытым каналом связи, который может перехватить любой желающий. Крайне ненадёжная игрушка, за поломку которой средней руки инквизитору придётся заплатить полугодовую зарплату и ещё быть благодарным, если не занесут пометку о халатности в личное дело. Медальон, что покоился сейчас в руках матери, — артефакт совершенно другого уровня, такие выдают лишь старшим чинам, а его стоимость я даже представлять не хочу. Для матушки не было чем-то особенным держать в руках драгоценные камни и ожерелья, но даже она осознавала, сколь редкую вещь ей только что передали в руки, а потому почти сразу же надела цепочку на шею и спрятала сам артефакт на груди под платьем. — Мы помним правила, дорогой. Отправляйся спокойно, беспокоить без необходимости не станем. — Я очень на это надеюсь, — отчеканил отец и первым поднялся из-за стола. — Прошу меня простить, сборы больше не ждут. Через час предстоит моё отправление. Поднявшись из-за стола вслед за ним, отвесил церемониальный прощальный поклон и вновь опустился на стул. Этот артефакт мне довелось увидеть лишь раз, когда отец обучал нас с матушкой его использованию и «мягко» объяснял, что даже угроза смерти не всегда является достаточно серьёзной причиной для активации этой вещи. Сперва стоит оценить риски, и, если есть шанс выжить до прибытия отца с миссии, артефакт лучше не использовать. Если всё настолько серьёзно, то, вероятно, в ближайшие месяцы возвращения отца ожидать не придётся, а это значит, что есть два варианта событий: инквизиция на какое-то время выдохнет спокойно, без бдящего ока свыше, или же, наоборот, запрыгает как чёрт на сковородке, если за дело рьяно возьмётся зам отца, мечтающий его впечатлить. Тяжёлый вздох вырвался сам собой. Что-то мне подсказывает, что второй вариант наиболее вероятный, и нам всем придётся несладко. Час от часу не легче… Вновь взглянув на время, вновь быстро поднялся из-за стола. — Прошу меня простить, неотложные дела. Благодарю за ужин и незабываемое времяпрепровождение. Обняв матушку, с чистой совестью покинул дом детства и, открыв навигатор, прыгнул за руль машины. До ресторана было недалеко, но времени вполне хватало, чтобы проветрить голову. Я украдкой взглянул на часы. До полуночи ещё далеко, вечеринка определённо в самом разгаре. Тяжёлый вздох вырвался сам собой. Именно этого мне сейчас и недоставало: после двух трупов, бесполезных допросов, горы бумаг и семейного вечера отправиться в шумное заведение, улыбаться и изображать иного, способного радоваться жизни. Хотелось совершенно другого: закрыться в квартире, снять эту проклятую форму, встать под горячий душ, а потом рухнуть лицом в подушку и хотя бы несколько часов не слышать ни голосов, ни приказов, ни упрёков. В кармане завибрировал телефон. Тяжело выдохнув, достал устройство, и сердце на секунду пропустило удар, выхватив до боли знакомое имя. Александра… Но сообщение оказалось от Димы:

«Нашлась бывшая Олега. Уже вылетела в страну, будет через несколько дней. Её зовут Ночева Александра Васильевна. Связь с делом тебя удивит».

На приложенной фотографии была высокая голубоглазая вампирша с бледной кожей. Не она. Разумеется, не она. Я заблокировал экран и прикрыл глаза. В голове сразу закрутился калейдоскоп воспоминаний: Её тихий, почти беззвучный смех, она редко смеялась в голос, но в столь особенные моменты её тёмные глаза вспыхивали алым, а на щеках появлялись едва заметные ямочки. Александра сидела на кухонной столешнице в одной из моих рубашек и болтала босой ногой, с самым серьёзным видом объясняя, почему человеческая еда не заслуживает восторга. Потом украдкой откусывала кусочек приготовленного мной пирога, морщилась, называла его ужасным, а через минуту утаскивала ещё один кусочек. *** Её холодные пальцы перебирали мои волосы. Я лежал, положив голову ей на колени, и впервые за долгое время никуда не спешил. Она читала древнюю вампирскую хронику и время от времени комментировала особенно нелепые моменты. Неожиданно телефон подал сигнал, и я резко сел, чтобы проверить сообщение, но это оказался всего лишь спам. Расслабившись, вновь уютно устроился у её на коленях. — Ты даже отдыхаешь так, будто ждёшь приказа немедленно кинуться спасать мир, — смеялась она. — Кто-то же должен. — Нежно поцеловав её в живот, закрыл глаза. — Мир переживёт без тебя один вечер. Отдыхай, мой герой. *** Тряхнув головой, постарался прогнать воспоминания. Она просто исчезла без объяснений. Возможно, испугалась моей работы, либо моего характера, отца или всего сразу. А теперь, помимо разрывающей душу пустоты, внутри меня пробудился инкуб, который выбрал объектом повышенного внимания язвительного колдуна с голубыми глазами и отвратительной привычкой лезть туда, куда его не просили. Стена. Поцелуй. Его дыхание. Обещание реванша. Я завёл машину. Хватит. Мы с Поповым не были парой. Не были любовниками. Даже друзьями нас назвать сложно. Лечение, один поцелуй и моё самоуверенное обещание ещё ничего не значат. От здравой мысли почему-то стало только хуже. На вечеринку всё равно придётся ехать. Я пообещал Светлане. Если не появлюсь, она расстроится, Рысев поднимет шум, а Дима ещё неделю будет задавать вопросы. Появлюсь, поздравлю Светлану, выпью рюмочку чего-нибудь достаточно крепкого, посмотрю Попову в глаза и сделаю вид, что его присутствие вообще никак на меня не действует, а потом, вероятно, весь вечер буду следить за тем, кому именно он улыбается. Светлые духи. Может, ещё не поздно вернуться на работу?

***

У меня на эту ночь большие планы. Зелье подействовало не совсем так, как ожидалось, но это не провал, всего лишь неточность в расчётах. Индивидуальная реакция организма, сопротивление основной сущности, особенности магического фона — всё это можно скорректировать. Нужно только немного изменить дозировку, совсем немного. Спешить некуда. Ждать приходилось и раньше. С того самого дня, когда наши пути впервые пересеклись, всё стало ясно: наша встреча — не случайность. Пусть ты этого пока не осознал, ничего, времени у нас полно, перед нами вечность. Пробуждение инкуба оказалось очень ярким, такое сложно забыть. Особенно приятно вспоминать тот миг, когда сопротивление исчезло, пусть и ненадолго, но зато в следующий раз… Нужно лишь, чтобы зелья оказалось достаточно. Чтобы вторая сущность снова вышла наружу и перестала прятаться за этим его извечным упрямством. И тогда все сомнения исчезнут. Растворятся его сдержанность и холодность. Останется только то, что и без того уже рвётся наружу. Я знаю, Антон, знаю, как часто мысли возвращаются ко мне. Как взгляд ищет мой силуэт. Как раздражение становится сильнее всякий раз, когда контроль начинает ускользать. Остальных ещё можно обмануть. И даже себе ты умудряешься лгать, но меня тебе не провести. Между нами существует особая связь. Ты её ещё не замечаешь, но с каждым днём она становится только крепче. Сегодня ты почувствуешь её снова. Тебя бросит в жар, сердце забьётся чаще, и тело охватит жажда, которой невозможно сопротивляться. Подожди, Антон, вечер только начинается.