Тсс…Оно внутри

Серега не верил в бога, в черта и в приметы. Он верил в «свояк» — самогон, который гнал из старого варенья, и в то, что халява иногда бывает. Халявой была однушка на первом этаже в доме, который все называли «брошенка», хотя там жили люди. Просто дом был старый, дореволюционный, с толстыми стенами, вечно мокрым подвалом и запахом, от которого по утрам першило в горле. Пробки выбило в половине второго. Серега только задремал после третьей стопки. Матюгнулся, натянул треники, сунул ноги в тапки и попер вниз. Фонарик сдох еще в прошлом месяце, поэтому светил телефоном. Заряда — восемь процентов. Подвал встретил его тишиной. Не просто тишиной, а ватной, липкой, когда даже собственное дыхание кажется чужим. Серега прошел мимо гор мусора, которым было лет по пятьдесят, мимо ржавых колясок, мимо двери, за которой когда-то топили углем. До щитка оставалось метров двадцать. Он споткнулся об раму. Зеркало валялось лицом вниз. Серега сначала прошел мимо, но что-то дернуло обернуться. Посветил. Рама была массивная, темное дерево, с резьбой, которая когда-то изображала виноград, а теперь напоминала сплющенных червей. Он перевернул зеркало носком тапка. Стекло было разбито. Не просто треснуло, а именно разбито, будто изнутри кто-то высадил дверь. В центре зияла дыра, от которой в разные стороны расходились трещины, покрытые бурым налетом, похожим на засохшую кровь. Серега наклонился, всмотрелся в осколки. Увидел свое лицо — мутное, уставшее, с красными глазами. — Красавчик, — хрипло сказал он сам себе. И тут за спиной лязгнуло. Серега резко обернулся. Металлическая дверь, через которую он вошел, с грохотом захлопнулась. Он дернулся к ней, пробежал несколько метров, дернул ручку — заперто. Намертво. Как будто с той стороны заварили. — Э! — заорал он и заколотил кулаком. — Э, есть кто?! Откройте! Тишина. Только где-то далеко закапала вода. Кап. Кап. Кап. Серега выругался, достал телефон — пять процентов. Ну пиздец. Он прижался лбом к холодной двери, попытался успокоиться. Ничего, есть другой выход, через старую котельную. Он тут сто раз был. Пошел вдоль стены, шаря лучом телефона по сторонам. В углах что-то шевелилось, но он решил, что это крысы. Крыс он не боялся, крысы — живность понятная. Страшнее, когда тишина. Он свернул в коридор, где трубы шли под потолком, и нос к носу столкнулся с бабой Зиной. Баба Зина была мертва уже полгода. Серега сам вызывал труповозку, когда участковый пришел проверять, почему она не выходит. Лежала в кровати, синяя, с открытым ртом. А сейчас она стояла в трех метрах от него. В том же цветастом халате, босая, с седыми патлами, прилипшими к мокрому лицу. Изо рта у нее текла черная вода. — Че, Сережа, — прошамкала она безгубым ртом. — Дождался? Я ж тебя с первого этажа слышала всегда. Как ты баб ночью водил, как матом орал. Слышала я тебя. А ты меня не слышишь теперь? Серега попятился, вжался спиной в трубы. Телефон выпал, ударился об пол, погас. Стало темно. Абсолютно. Только запах — запах разложения, сырой земли и старости — бил в нос. — Не подходи, — прохрипел он. — Ты же... ты же того... ты же умерла, баб Зин. — А я и не подхожу, — донеслось из темноты. — Я уже пришла. Что-то коснулось его щеки. Мокрое, холодное, с длинными ногтями. Серега заорал, отмахнулся, побежал. Врезался в стену, разбил губу, в кровь ободрал руку об острый выступ, но бежал дальше. Спотыкался, падал, вставал и снова бежал в полной темноте, пока не вылетел обратно к зеркалу. Он упал перед ним на колени, тяжело дыша, чувствуя, как сердце сейчас лопнет. Из разбитой губы капала кровь прямо на осколки. Серега поднял голову и посмотрел в зеркало. Увидел себя. И рядом с собой — бабу Зину. Она стояла у него за спиной и улыбалась щербатым ртом. Он резко обернулся — никого. Посмотрел в зеркало — она там, стоит, тянет к нему руки. Обернулся — пусто. Снова в зеркало — она уже ближе, почти вплотную, дышит в затылок его отражению. — Не оборачивайся, Сережа, — прошелестело у самого уха. — Я не там. Я тут. Он зажмурился. Заткнул уши. Завыл, как пес, зажимая голову руками. Сидел так минуту, две, пять. Потом решился открыть глаза. Вокруг никого. Только зеркало, он и тишина. Он перевел дух, начал подниматься на дрожащих ногах. И вдруг понял, что в зеркале он не двигается. Он стоит на коленях, смотрит вниз. А отражение в зеркале уже поднялось. И смотрит на него. Серега замер. Отражение улыбнулось. Не баба Зина, а именно он сам. Но улыбка была не его — слишком плавная, слишком спокойная, слишком голодная. Отражение поднесло палец к губам: тсс. Потом показало рукой себе за спину. Там, в черной глубине разбитого зеркала, что-то было. Что-то огромное, бесформенное, но с глазами. Множеством глаз. Оно копошилось, оно ждало, оно смотрело прямо в душу Сереге, и от этого взгляда захотелось вырвать себе глаза, лишь бы не видеть. — Ты думал, страх — это когда бабка мерещится? — спросило отражение его голосом, но с интонацией, от которой волосы зашевелились на затылке. — Нет, Серега. Страх — это когда тебя нет, а ты еще дышишь. Чернота из зеркала рванула наружу. Она не входила через глаза. Она вползала через кожу. Каждая пора, каждая царапина, каждая трещинка на губах стала входом. Серега чувствовал, как его набивают чем-то холодным, скользким, как ватой заталкивают внутрь его же собственные внутренности. Он не мог кричать — рот был забит тьмой. Не мог двигаться — тело стало чужим. Он только слышал, как внутри него что-то шевелится, устраивается поудобнее, вытесняя его, живого, в самый темный угол сознания. Он упал. Бил головой об пол, пытаясь вытрясти эту херню наружу. Изо рта пошла черная жижа с кусками чего-то, что минуту назад было его легкими. Он захлебывался, хрипел, скреб ногтями бетон. А потом все кончилось. Серега открыл глаза. Он лежал на полу лицом вниз. Вокруг было темно, но он видел все — каждую трещину, каждую соринку, каждую каплю своей крови на осколках зеркала. Он чувствовал запах бабы Зины, который все еще висел в воздухе. Он слышал, как за стеной скребутся крысы, и знал, что они боятся. Они чуят его. Нового. Он встал. Не чувствуя боли в разбитой руке, не чувствуя ничего, кроме легкого любопытства. Подошел к зеркалу, наклонился, посмотрел в самый большой осколок. Увидел свое лицо — окровавленное, грязное, но глаза... глаза были чужие. Черные, без зрачков, без белков. Он улыбнулся. Зеркало треснуло еще сильнее, но не рассыпалось. — Хорошая упаковка, — сказало оно ртом Сереги. — Прочная. Он развернулся и пошел к выходу. Только теперь он знал, где выход. Знал каждую дыру в этом подвале, каждый ход, каждую нору. Он прошел мимо трубы, где скорчилась баба Зина — теперь она просто лежала кучей тряпья, пустая. Он прошел мимо собак, что скулили и жались по углам. Они знали, кто теперь тут хозяин. Дверь, запертая намертво, открылась с одного касания. Серега вышел в подъезд. Поднялся к себе на первый этаж. Вошел в квартиру. Закрыл дверь. Прошел на кухню, сел на табурет и уставился в стену. Он сидел неподвижно час. Два. Три. За это время в квартире начало твориться что-то невообразимое. Из стен полезла плесень, она росла на глазах, покрывая обои черными разводами. Из крана на кухне полилась не вода, а густая бурая жижа. В углу комнаты начало клубиться что-то плотное, из чего иногда показывались руки, ноги, лица. Страхи, которые вырвались наружу, теперь плясали вокруг нового хозяина, как прирученные псы. Серега не двигался. Только пальцы левой руки чуть подрагивали на колене. Где-то глубоко внутри, в крошечной камере, залитой чужим холодом, настоящий Серега бился в истерике. Он кричал, но голоса не было. Он царапал стены, но стен не было. Он сходил с ума от ужаса, понимая, что его тело ходит, дышит, скоро начнет говорить и делать что-то страшное, а он лишь пленник, запертый в собственной голове. Сущность внутри довольно щурилась его глазами. Она ждала утра. Ждала, когда придет кто-то живой. Молочница, почтальон, соседка. Ей было плевать. Лишь бы пугались. Лишь бы кормили. А Серега внутри умирал от страха снова и снова, бесконечно, потому что самое страшное было не в подвале. Самое страшное сидело в нем самом и не собиралось уходить никогда.