Металл и твой зад сведут меня с ума

«А теперь позвольте обсудить детали логистики с нашим уважаемым поставщиком...» Голос Мори Огая лился ровно, как сироп, вызывая мгновенную тошноту и желание застрелиться. Настолько нудно, что даже лампочки под потолком, кажется, начали мерцать от скуки. Заседание Исполнительного комитета. Самый сок мафиозной жизни. Собрание элиты, где решаются судьбы мира. Ага, щас. Три часа обсуждения цены на рис и новых партий оружия, которое все равно привезут на неделю позже. Двое парней в конце стола явно выпадали из этого полотна уныния. Чуя Накахара и Дазай Осаму. Те, кого месяц назад вся мафия окрестила «Двумя молодыми демонами». Самые молодые исполнители в истории Портовой Мафии. Чуя покосился на Дазая. Тот, кажется, всерьёз рассматривал вариант задушить себя галстуком. Обычно его ехидная мордашка излучала превосходство, но сейчас на ней застыла маска глубочайшей тоски. Был ли хоть кто-то из них рад повышению? Чуя — да, черт возьми! Еще бы. В семнадцать лет получить такой вес — это не просто признание, Это власть, бабки и возможность творить что хочешь. Дазай же просто хотел носить черное пальто и пускать пыль в глаза. Иметь титул, но не обязанности. Но радость от статуса испарилась ровно в тот момент, когда они впервые сели на эти грёбаные стулья. Как вообще это случилось? Чуя помнил все до мельчайших деталей, хоть тогда и был в полном отрубе от ярости. Визг пуль, визг шин по асфальту, грохот рушащихся стен под ногами и этот тошнотворный хруст. Хруст чужой удачи, которая рассыпалась в прах. Два десятка группировок. Разные там сошки, которые имели наглость не целовать сапоги босса. Притоны с наркотой, бордели, склады с оружием, подпольные лаборатории — всё превратилось в пыль. Они вдвоем прошлись по Йокогаме, как каток по асфальту. Они зачищали район за районом, методично и жестко, оставляя за собой только пепел и тишину. За какие-то три часа Портовые мафии отошла почти вся Йокогама за пределами порта. Мори, конечно, потирал руки от такого подарка. Новые союзники, новые активы и, самое главное, территории сами плыли в руки. Вот тогда он и решил, что пора вешать на них новые погоны. Чуя зевнул, прикрыв рот рукой. Воспоминания — это, конечно, хорошо, но это собрание высасывало все жизненные соки быстрее, чем вампир на диете. Даже думать стало лень. Он сделал глоток из стакана с водой. Вода была отвратительной — теплой, какой-то сладковатой, будто в графине час назад дохла муха. Скривившись, он поставил стакан на место и снова уставился в потолок. Часы показывали, что осталось пятнадцать минут. Всего пятнадцать минут этого цирка. Он выдержит. Надо просто перестать дышать и притвориться трупом. В ту же секунду чья-то нога чувствительно пнула его в лодыжку под столом. Чуя дернулся и злобно зыркнул вбок. Дазай. Сидел с такой рожей, будто только что придумал новый способ суицида, но вместо этого протягивал ему листок бумаги. Чуя покосился на Мори — тот как раз разливался соловьем перед поставщиком, обсуждая скидку на партию «Калашниковых». Босс был в ударе, значит, можно было расслабиться на пару секунд. Чуя взял листок. Там был портрет Хироцу. Ну, как портрет... Если бы Хироцу нарисовал пятилетний ребенок, у которого эпилепсия и тремор рук. Но главное было не в кривых линиях. Дазай пририсовал мужику нос. Длинный, кривой, абсурдный нос, который занимал пол-лица и загибался книзу, как банан. Чуя моргнул. Это было настолько глупо, настолько по-детски и настолько не вовремя, что у него внутри что-то ёкнуло. Мозги, размякшие от монотонного бубнежа босса, видимо, начали гнить, потому что эта дебильная выходка показалась ему дико смешной. Он прикусил щеку изнутри так сильно, что почувствовал вкус крови. Плечи предательски дернулись. — Кхм, — вырвался сдавленный звук, похожий на кашель. В этот момент на него упал тяжелый, как бетонная плита, взгляд Коё Одзаки. Она сидела напротив и смотрела так, будто знала все его грехи и уже приготовила счет. Чуя мгновенно выпрямился, вцепившись пальцами в колено под столом, и уставился в стол с видом примерного школьника. Мори наконец-то добил поставщика, тот кивал, как китайский болванчик, соглашаясь на все условия. Чуя выдохнул. Осталось пять минут формальностей, и можно будет свалить. Он покосился на Дазая. Тот уже успокоился и теперь гипнотизировал взглядом люстру, видимо, прикидывая, выдержит ли она его вес, если он на ней повесится. Чуя фыркнул про себя. Идиот. Он мысленно пообещал себе врезать этому уебку как только они окажутся дома. Дома? Ну... если кто не в курсе, давайте по порядку. Потому что история та ещё, и со стороны это выглядит как полный бред, цирк и клиника в одном флаконе. Все началось с их, о Господи прости, отношений. Если это вообще можно так назвать. Если по простому: два семнадцатилетних дебила. Пубертат. Гормоны прут из ушей. Хочется тепла, близости, а ещё хочется кого-то, кто поймёт, каково это — возвращаться с разборок, где ты только что размазал чью-то голову по асфальту, и не шарахаеться от тебя, как от прокажённого. Они оба мафиози. Отбитые на всю голову, жестокие, без тормозов и с тараканами размером с собаку. У каждого в башке свой зоопарк. Мораль? Не, не слышали. Совесть? Только если как ругательство. Идеальная парочка, да? Без драм, без лишних вопросов, без этих вот "кто мы друг для друга" — этого дерьма им и на работе хватает, где каждый второй готов зарезать за тёплое место. Вот они, наверное, так и подумали, когда без лишних слов просто согласились на это. Никаких "давай встречаться", никаких цветочков-конфеток. Просто как-то вечером, после особо жёсткой зачистки, когда адреналин ещё бурлил в крови, а руки тряслись от перегрузки, Чуя затащил Дазая к себе в старую квартиру, потому что тому было некуда идти. Или потому что не хотел, чтобы тот шлялся по городу и искал очередной мост для самоубийства. Или потому что просто захотелось. Какая разница? Один раз. Потом второй. Потом уже и не считали. Уже два года это продолжается. Два года они друг друга бесят, бесят, выносят мозг, а потом валятся в кровать и делают вид, что ничего не было. Или не делают вид. Короче, запутанно всё, но их обоих устраивает. А не так давно они съехались. Ну, как съехались... Чуя купил себе новую хату. Дорогую, в центре, с панорамными окнами и охраняемой парковкой, чтобы тачку не поцарапали. Место для пафосного придурка, который в семнадцать лет имеет счёт в банке, как у какого-нибудь министра. И когда он уже завёз туда свои шмотки, Дазай просто появился на пороге с маленькой сумкой, где лежали бинты, книга какого-то французского депрессняка и смена белья. — Тут удобнее вешаться, — заявил он, окинув взглядом высокие потолки. — Потолки высокие, люстра крепкая. Я оценил. Чуя тогда психанул, конечно. Послал его нахуй, швырнул в него вазу (мимо, блять, специально, но виду не подал). Дазай улыбнулся своей мерзкой улыбочкой и остался. Никто не в курсе. Вообще никто. В мафии все думают, что эти двое просто живут в одной новостройке. Ну, типа крутой район, много элитных квартир, вот они оба там и поселились. Может, даже соседи по площадке — чем не идеальное прикрытие для двух исполнителей, которым вечно надо быть на связи? Чуя специально запустил этот слух полгода назад, когда покупал хату. Мол, да, Дазай тоже там присмотрел вариант, удачно рядом, теперь будем друг другу в гости захаживать. По делам, конечно. Только по делам. Ага. Щас. Если бы кто-то из мафии реально врубился, что эти двое не просто соседи, а спят в одной постели, жрут из одной тарелки и бесят друг друга в одном пространстве двадцать четыре на семь — начался бы пиздец. Мори бы, конечно, потер носом и сказал что-то типа "молодость, эксперименты, главное, чтобы работали хорошо". Но остальные? Коё бы Чуе мозг вынесла своим материнским тоном, А рядовые вообще бы охуели, но о их мнении можно было даже не думать. Так что нихера. Никто не узнает. Пусть дальше думают, что Накахара купил себе пентхаус, а Дазай снимает этажом ниже. Идеальное прикрытие. Пока Чуя снова плавал в своих мыслях, раздался долгожданный звук. Мори встал из-за стола и с довольной рожей окинул всех взглядом. — На этом собрание окончено, спасибо, что пришли сегодня, — его фирменная улыбка растеклась по губам, сладкая, как сироп, от которого уже тошнило. Все присутствующие как по щелчку встали. Чуя с Дазаем тоже поднялись, синхронно, даже не сговариваясь — привычка за два года выработалась. Легкие кивки в качестве прощания, и народ начал медленно рассасываться. Первыми из этого душного помещения, конечно же, вылетели Чуя с Дазаем. Коё и еще пара мужиков остались с Мори — видимо, у них там свои тёрки, типа "как правильно делить бабки" и "кого ещё надо закопать на этой неделе". Оба подростка воспользовались моментом, чтобы свалить, пока их не задержали для "короткого разговора", который обычно длился ещё час. Тяжелые двери зала заседаний захлопнулись за спиной, отсекая гул голосов. Коридор встретил их мертвой тишиной и тусклым светом ламп. Чуя выдохнул так, будто минуту под водой просидел. — Бля-я-ять, — протянул он, разминая плечи. Шея затекла, спина ныла так, будто он не на стуле сидел, а мешки с цементом таскал. — У меня спина после их кресел больнее, чем после драки с десятком уродов. — О, у тебя болит? — Дазай зевнул, даже не прикрывая рот, как последняя скотина. — А у меня чуть мозг не вытек от скуки. Я теперь понимаю, почему старики такие морщинистые - они от заседаний усыхают. — Ты и так усохший, — буркнул Чуя, направляясь к лифту. — Тебе усыхать некуда. — А ты, наоборот, какой-то квадратный. Видимо, от сидения растёшь только вширь, а не ввысь. Чуя резко остановился и развернулся. — Ты сейчас про мой рост? Серьёзно? Когда у меня руки свободны? Дазай сделал шаг назад, но с таким видом, будто его это вообще не парит. — Чуя, милый, не здесь. Нас же увидят. Представь, что скажут люди, когда увидят, как исполнитель душит другого исполнителя прямо в коридоре штаба? — Они скажут: "Наконец-то", — прошипел Чуя, но шаг вперед не сделал. Потому что Дазай прав, твою мать. За ними могут следить. Камеры, охрана, случайные свидетели. Хотя кого он обманывает — все уже привыкли, что эти двое вечно грызутся. Но лучше не рисковать. Он развернулся и зашагал дальше, пиная носком туфли невидимые камешки по дорогому мраморному полу. Лифт приехал подозрительно быстро — видимо, все остальные ещё торчали в зале, перетирая свои дела. Двери с тихим шелестом разъехались, открывая пустую кабину с зеркальными стенами. Чуя влетел внутрь и сразу ткнул кнопку закрытия, будто боялся, что кто-то ещё захочет к ним присоединиться. Дазай зашёл следом, лениво, в своей обычной манере — как будто весь мир должен подождать, пока он соизволит сделать шаг. Двери закрылись. Лифт дрогнул и пополз вниз. — Ну что, — нарушил тишину Дазай, рассматривая своё отражение и поправляя чёлку. — Рамэн? Или сразу домой, где ты мне торжественно набьёшь морду? — Не, хуйня, — Чуя поморщился, даже не глядя на Дазая. Взгляд был прикован к цифрам на табло, которые послушно отсчитывали этажи вниз. — Я таким темпом скоро начну срать Тонкоцу. Закажем пиццу, как приедем. Скрестив руки на груди, он сильнее вжался спиной в прохладную стену лифта. Или перила? Какая нахуй разница. Главное — стоять и не рухнуть от усталости. Ноги гудели, хотя он нихрена не делал сегодня, кроме как сидел на жопе ровно. — Ла-а-адно, — протянул Дазай, скривившись так, будто ему предложили сожрать дохлую крысу. Недовольный звук растекся по лифту, въедливый, как он сам. Чуя фыркнул, но комментировать не стал. Спорить с Дазаем, когда тот в режиме "я клоун", было себе дороже. Он просто сдохнет от смеха или от бешенства — хуй пойми, что наступит раньше. Вся оставшаяся поездка прошла в тишине. Ну, почти. Пара колкостей про прическу Чуи, одна бессмысленная шутка, и привычное "рубилово" взглядами в отражении зеркал. Их рутина. И, как это называют психологи, язык любви. Ха. Если подумать, у нормальных людей языки любви — это подарки, помощь, время вместе. А у них — пинки под столом, оскорбления и совместное молчание в лифте. Пиздец, а не отношения. Но работает же. Поездка с тридцатого на первый этаж заняла меньше времени, чем обычно. Лифт в здании штаба был быстрым — Мори не экономил на безопасности, чтобы в случае чего элита могла быстро свалить. Но сегодня это было только плюсом. Потому что если Чуя не сделает глоток свежего воздуха, он, кажется, вырвет себе легкие. Эти важные мужчины на собрании выкурили, наверное, тонну сигар за всё время. Вонь стояла такая, что у Чуи даже к своим собственным сигаретам отвращение появилось. А он курил, между прочим, лет с четырнадцати. Двери лифта с шелестом разъехались. Они вышли в холл первого этажа. Дорогой мрамор, холодный свет, стойка охраны. Два охранника при виде исполнителей вытянулись по струнке и поспешно отошли от дверей, уступая дорогу. Чуя даже не кивнул им — сил не было на поддержание имиджа грозного исполнителя. Два шага. И — слава богу — воздух. Свежий, чистый воздух летней ночи ударил в лицо, выбивая из легких всю духоту зала заседаний. Чуя остановился прямо на крыльце, запрокинул голову и вдохнул полной грудью. Где-то над головой светились окна верхних этажей, но небо уже было темным, с редкими звездами, пробивающимися сквозь городскую засветку. — Стоишь, как собака, которая первый раз на улицу вышла, — раздалось сзади. Дазай встал рядом, но на ступеньку выше. Чтобы быть выше Чуи, конечно. Потому что он мудак. — Заткнись, — беззлобно ответил Чуя, не открывая глаз. — Дай подышать. — Дышал бы побольше на собрании. Там, между прочим, кислород тоже был. — Там был только дым и твой одеколон. Кстати, чем ты надушился? Дохлой лисой? — Это французский парфюм, Чуя. Тебе не понять. — Мне понять, почему от тебя за версту несет дешевым понтом. Дазай только хмыкнул и тоже уставился в небо. Они стояли так минуту, может, две. — Пицца, — напомнил Дазай, нарушая идиллию. — С анчоусами. И оливками. И двойным сыром. — С чего это ты командуешь? — С того, что я согласился на пиццу вместо рамэна. Это была уступка. Теперь твоя очередь уступать. Чуя открыл глаза, повернул голову и посмотрел на Дазая снизу вверх. Тот стоял с таким видом, будто уже всё решил, и Чуе осталось только подчиниться. — Без анчоусов, — рявкнул Чуя. — От них воняет так же, как от тебя. — Это рыбы. Полезно для мозга. — Тебе уже не поможет. — Жестоко. — Реалистично. Ладно. Хуй с ним. Поездка домой заняла немного времени. Они жили не совсем далеко от штаба — Чуя специально выбирал квартиру так, чтобы до работы было минут двадцать максимум. Чтобы в случае экстренного вызова не пришлось через весь город переть. А вызовы в их работе случались постоянно. Своя машина — это кайф. Новенький, прекрасный Dodge Challenger, черный и матовый, с двигателем, который рычал, как голодный зверь. Наверное, самая лучшая покупка Чуи за последнее время. Он вообще любил разные спорткары и тачки помощнее. Каждую свободную тысячу йен спускал на железных коней. А Дазай? Дазаю было похуй. Ему хоть на гнилой телеге ездить, хоть на «Ламборджини». Он на любой тачке умудрится разбиться, потому что вечно пялится в телефон, в окно или просто в пустоту, думая о своем депрессивном дерьме. Поэтому водил всегда Чуя. Он в этом деле был ловчее и явно адекватнее. Даже когда бесился, за рулем собирался и не делал глупостей. Ну, почти. Окна открыты. Воздух врывался в салон, свежий, ночной, пахнущий городом и морем, которое было где-то там, за крышами домов. Чуя вдавил педаль газа на светофоре, и двигатель отозвался довольным рыком. Из колонок лилась классика. Ну, как классика... Чуя называл это классикой. Металл. Желательно — потяжелее и погромче. Сейчас как раз играла какая-то старая группа, где вокалист орал так, будто ему ногу отдавили, а гитары визжали, как резаные свиньи. И Накахара уже чувствовал себя удовлетворенным. Дазай скучал на пассажирском сидении, уткнувшись в телефон. Палец лениво скользил по экрану — выбирал пиццу в доставке. Чуя краем глаза видел, как он листает меню, морщится, тыкает опять и снова недовольно кривится. — Ты там уснешь скоро? — бросил Чуя, не поворачивая головы. — Выбирай давай. — Тут всё не то, — капризно протянул Дазай. — Я хочу с ананасами, но они почему-то считают, что ананас на пицце - это преступление. — Потому что это преступление. — Ты просто не ценишь прекрасное. — Я ценю, когда жратва не напоминает детский сад. Дазай фыркнул, но спорить не стал. Снова уткнулся в телефон. И у Чуи появился шанс просто насладиться моментом. Редкий шанс, если честно. Потому что обычно Дазай не замолкал ни на секунду. Он мог трепаться без остановки, доводить до белого каления, лезть под кожу и выедать мозг своими дурацкими шутками. А тут — сидит тихо, выбирает пиццу, даже не отсвечивает. Чуя редко это признавал. Может, из-за вредности, а может, потому что это был Дазай. Признавать что-то хорошее в этом придурке — себя не уважать. Но в такие моменты Осаму вызывал в нем странные чувства. Когда он был таким. Тихим. Уставшим. Слегка сонным. Глаза расслаблены. Но не как обычно, когда он расслаблен перед тем, как всадить нож в очередного врага или выдать очередную гениальную подлянку. А реально расслаблены. Веки тяжелые, взгляд расфокусированный. В принципе, он весь становился таким, когда уставал. Словно пластилин под солнцем. Терял форму, растекался по сиденью, переставал контролировать каждое свое движение. Исчезала эта вечная напряженность в плечах, эта готовность укусить в любой момент. Дазай без масок. Дазай без личностей, которые он обычно носил, как бабы носят сумки — по десять штук сразу, под каждый настрой. Сейчас от него ничего не осталось. Только усталый подросток, который тупит в телефон и не может выбрать грёбаную пиццу. Чуя краем глаза наблюдал, как он ковыряет пальцами бинты на запястьях. Края обтрепались, и Дазай машинально теребил их, накручивал на палец, отпускал, снова накручивал. Привычка. Дурная, бессознательная. Когда он задумывался, руки всегда начинали это делать. И губы дул. Серьезно, дул губы, когда не мог найти нужную пиццу в меню. Нижняя губа чуть выпячивалась вперед, уголки рта опускались, и он смотрел на экран с таким трагическим выражением, будто там не выбор между «Пепперони» и «Четырьмя сырами», а судьба мира решалась. Это было почти... мило? Чуя мысленно сам себе дал подзатыльник. Дазай и милота — вещи несовместимые, как вода и масло. Как Чуя и длинные разговоры. Как мафия и честность. Этот человек — ходячая катастрофа, манипулятор со стажем и просто мудак, который любит выводить людей. Но в эти моменты он хотя бы не ебал ему мозги. Не лез с подколами, не провоцировал, не пытался вывести из себя своими дурацкими теориями о том, как лучше повеситься. Просто сидел и тупил в телефон, иногда посапывая носом. Чуя выдохнул и расслабил плечи, вдавливая газ на прямом участке. Машина рванула вперед, разрезая ночной воздух. Фонари пролетали мимо, свет отражался в матовом капоте. Хорошо-то как. Можно было представить, что они просто два обычных пацана, которые едут домой после учебы. Ну, или после тусовки. Что завтра не надо будет снова переться в штаб, делать серьезные лица и решать, кого сегодня грохнуть. Что вся эта мафиозная хуйня — просто сон. Но хуй там. Чуя знал, что это не сон. Что завтра в семь утра уже может прилететь звонок от Мори с новым заданием. Что через пару дней снова будет собрание, где они с Дазаем будут сидеть с каменными лицами и делать вид, что они просто коллеги. Что этот покой — временный. Но сейчас, в эту конкретную минуту, он просто вел свою любимую тачку, слушал тяжеляк и иногда косился на пассажира, который так и завис в телефоне с кислой миной. — Ну что? — не выдержал Чуя. — Выбрал? — Нет, — буркнул Дазай. — Тут всё скучное. Давай просто закажем четыре сыра и не будем париться. — Сыры так сыры. — И колу. — Само собой. — И чтобы с доставкой недолго. Я жрать хочу. — Ты всегда жрать хочешь. — Потому что я растущий организм. — Ты уже вырос. В длину. В ширину не очень. Дазай оторвался от телефона и посмотрел на Чую с непередаваемым выражением лица. — Чуя, ты только что пошутил про мой вес? Это самое смешное, что я слышал за сегодня. Ты вообще в курсе, что я могу съесть пиццу целиком и даже не поперхнуться? — Поперхнешься, если я тебе помогу. — Обещаешь? — Заткнись и заказывай. Дазай улыбнулся — той своей улыбкой, от которой у Чуи внутри всегда что-то переворачивалось. И снова уткнулся в экран, набирая заказ. Чуя свернул во дворы, сбавляя скорость. Огни большого города остались где-то позади, здесь было тише и спокойнее. Их дом уже виднелся впереди — высотка из стекла и бетона, с подсвеченным подъездом и вечно сонным консьержем. Остановившись на парковке, Чуя заглушил двигатель. Тишина ударила в уши — после рева мотора и музыки она казалась ватной. — Приехали, — сказал он, хотя это и так было очевидно. Дазай отстегнул ремень и потянулся, хрустнув позвонками. — Пицца будет через полчаса. Успеем подумать о вечном. — О чём, блять? — О смысле жизни. О том, зачем мы здесь. О том, почему ты до сих пор терпишь меня в своей машине. — Потому что ты сам не доедешь. Разобьешься. — Романтик. — Идиот. Они вышли из машины, и Чуя нажал на брелок сигнализации. Двери пискнули, фары моргнули на прощание. В лифте снова было тихо. Только гул мотора и их дыхание. Дазай встал в угол и уставился на Чую. — Что? — не выдержал тот. — Ничего. Просто смотрю. — Нахуй смотреть? — На тебя. Ты сегодня какой-то... спокойный. — Я устал. — А, ну да. Сидеть на собрании — это тяжелый труд. — Иди ты. Двери открылись. Их этаж. Общий коридор, который вел к двум дверям. Левая — Чуи. Правая — пустая квартира, которую они использовали как прикрытие, чтобы никто не шарахался. Чуя всегда думал, что надо бы туда хоть мебель завезти для вида, но руки не доходили. Да и похуй. Щелчок ключей в замке, и дверь открылась, впуская их внутрь. Свет они, как обычно, не включали. Полумрак встретил их привычной тишиной, нарушаемой только гулом кондиционера и далеким шумом города за панорамным окном. Чуя зашел первым, бросил ключи в миску на тумбе — попал, красава — и стянул пиджак, повесив его на плечики в шкаф. Дазай просто ввалился следом, даже не закрыв за собой дверь. Пришлось Чуе самому пинать её пяткой. И вот она — их обитель подросткового безумия во всей своей красе. Квартира крупная, это сразу видно. Гостиная, плавно переходящая в кухню-студию. Справа дверь в спальню и ванную. Слева — вход в мини-спортзал, одна из главных причин, почему Чуя купил эту квартиру. Он, конечно, мог заниматься в зале мафии. Там оборудование норм, места дохера. Но ему лично неудобно отрабатывать приемы, когда на тебя обязательно смотрят. Вечно лезут эти новобранцы с мольбами "научите приему, Накахара-сан", глаза щенячьи, бесят. А тут, дома — сам себе хозяин. Оборудование не жалко (деньги позволяют), музыку можно включить на полную, и никто не будет заглядывать через плечо, когда ты в сотый раз оттачиваешь один и тот же удар. Мебель он покупал тоже сам. Сам, блять. Не потому что не мог нанять дизайнера — мог, легко. Просто хотел, чтобы всё было так, как он хочет. Черный диван, конечно кожа — практично, с него любая хуйня стирается тряпкой. Кресло напротив, массивное, с высокими подлокотниками, чтобы можно было сидеть, закинув ногу на ногу, и чувствовать себя королем. На полах криво лежат несколько ковров — Чуя специально их так раскидал, для "эстетики". Чтобы не как в больничной палате, а с душой. Кофейный столик с пепельницей, которая никогда не пустует. Широкий телевизор, прикрученный к стене намертво — Дазай в первый месяц предлагал проверить, выдержит ли он вес тела, Чуя тогда чуть не прибил его этим же телевизором. Огромные колонки по бокам с просто божественным звуком — на них Чуя не пожалел денег, потому что музыку он любит правильную. Приставка, как без этого. Полки, забитые дисками, и даже пара лимитированных пластинок в рамочке, с подписями участников групп. Одна была подарком, её он ждал почти два месяца из-за границы. Постерами обвешаны все стены. Флаги, разные просто крутые штуки для интерьера, которые он покупал не сильно задумываясь в каких-нибудь подпольных магазинах с мерчем. Чуя ж у нас типа металлист, хотя на работе этого не видно. На работу в том виде, в котором хотелось бы, ходить конечно не получится. Он же исполнитель, должен выглядеть уважаемо. Пиджаки там, галстуки, всё чинно-благородно. Но шкаф в спальне был завален по-настоящему. Джинсы, в которых можно уместить двоих, куча ремней, рваные футболки, кожаные куртки с заклепками — всё это ждало своего часа, когда Чуя сможет просто выдохнуть и быть собой. Дазай тоже подтянулся в это дело. У нас то ли вампир, то ли гот, то ли эмо. Короче, он и сам не знает, просто тащится от мрачной эстетики. Понавесил своих постеров — плачущие монашки, заброшенные церкви, кладбища в тумане. Книжки какие-то привез, стопками на полке, Чуя ни разу не видел, чтобы он их открывал. И даже свечи купил, для красоты так сказать. Расставил по углам, иногда зажигает, когда настроение совсем говно. Окна все завесил тяжеленными черными шторами. Плотными, как совесть у мафиози. Свет сюда попадал редко, только если специально раздвинуть. Дазай объяснял это тем, что у него нежная кожа и ему нужно поддерживать свою бледность. Бред полный, но спорить с ним бесполезно. Чуя привык. Темно так темно — ему для агрессии свет не нужен. Вроде... всё на словах красиво. Всё на словах круто и драматично. Интерьер, стиль, атмосфера. Если бы они не были свиньями, конечно. В воздухе витал устоявшийся запах сигарет. Не просто сигарет — годами въевшийся в шторы, диван, ковры. Разного фастфуда — пицца, лапша, бургеры, всё смешалось в один аромат, от которого обычного человека вывернуло бы на пороге. Кожи от дивана и курток. И легкий шлейф пота. А что вы хотели? Они подростки. Они не пахнут цветочками и ванилью, как те девочки из рекламы. Чуя вообще после тренировок в первую очередь шел смотреть телек, а потом уже в душ. Сядет, развалится, включит что-нибудь, и только через час вспоминает, что весь мокрый. Когда возвращался, замечал, что Дазай довольно сидит на его месте. На том самом, где только что Чуя сидел. Он предпочитал не думать, по какой именно причине. Дазаю вообще по барабану на это. Он не знаком с понятием брезгливости ко всему, кроме еды. Потому что избалованный, сука. Вырос в каких-то своих условиях, где, наверное, слуги за ним убирали. А тут — сам. И ему плевать, пахнет диван или нет, есть ли свежая простыня. Чуя же чуть адекватнее в этом вопросе. И всё же меняет постельное белье и стирает его периодически. Раз в две недели, ну, иногда в три. Спят они всё равно в гостиной на диване. Он огромный, помещаются оба, если не распихиваются. Спальня — для... ну, особых случаев. Когда ночью в настроении кто-то из них падает с дивана и бьется башкой о столик — оба шустро перебираются в спальню, чтобы дотрахаться нормально. Или при сильных ссорах, когда Дазай прогонял его с этого дивана и Чуя уходил в спальню, хлопнув дверью. Если приглядеться, можно было найти пару бутылок из-под пива, пустые упаковки от еды и окурки, которые не всегда летели в мусорку. Они постоянно срались из-за уборки и расписания — кто сегодня моет посуду, кто выносит мусор, кто вообще это затеял. Поэтому выкидывали мусор раз в месяц, когда уже реально некуда было ставить ноги. Чаще всего это делал, как вы и думали, Чуя. Потому что Дазай мог просто перешагивать через кучи и делать вид, что так и надо. Ну и пара ножевых ранений у штор, дивана и стен. Ничего необычного. Эксперименты с метанием, проверка балансировки, просто настроение было — причин много, суть одна: дырки есть, и никуда они не денутся. Чуя сделал пару шагов в темноту, наступил на пустую упаковку из-под каких-то конфет. Под ногой хрустнуло. Он что-то пробурчал себе под нос — то ли ругательство, то ли просто звук недовольства — и отпихнул ее ногой обратно в пыль, под диван, где ей самое место. Пальцы нашарили пульт на журнальном столике, рядом с пепельницей. Чуя ткнул кнопку, и помещение озарилось слабым светом от телевизора. Из колонок донесся звук диктора, который монотонно бубнил позднюю сводку новостей. Что-то про политику, про криминал, про очередной пожар где-то в окраинах. Глаза сами закрылись. Всего на секунду. Просто передохнуть. Но только он расслабился, как почувствовал движение прямо перед собой. Резко открыл глаза. Тень. Лицо Дазая опасно приблизилось к нему. Чуя дернулся, открыл рот, чтобы послать его нахуй, спросить, какого хрена он подкрадывается, но не успел сказать ни слова. Его губы накрыли другие. Знакомые. Обветренные. Искусанные в тех местах, где Дазай нервно грыз их, когда думал, что никто не видит. Поцелуй был легкий и сухой. Такой, какой обычно давал ему Дазай. Потому что просто мог. Потому что вспоминал, что ему можно. Никакой страсти, никакого напора — просто касание губ, короткое, почти невесомое. Как напоминание. Чуя моргнул, когда Дазай отстранился. В комнате повисла тишина, нарушаемая только бормотанием телевизора. Чуя смотрел на него снизу вверх, чувствуя, как где-то в груди шевелится что-то теплое и одновременно раздражающее. Дазай сел рядом. Устроился по-хозяйски, закинул ногу на ногу, откинулся на спинку дивана и уставился на телевизор с таким видом, будто ничего не произошло. Будто не было этого поцелуя. Будто он просто сел смотреть новости. Довольная рожа. Самая довольная рожа, которую Чуя видел за последние несколько часов. Пицца приехала где-то через час. Чуя открыл дверь, забрал коробку, сунул курьеру пару купюр и даже не проверил сдачу. Плевать. Они сожрали всё молча, если не считать редких перебранок. Дазай, сука, вечно таскал куски с его стороны, делая вид, что перепутал. Чуя пару раз пнул его под столом, Дазай театрально охнул и полез целоваться с жирными губами. Чуя отпихнул его, но без злости. Привык уже. Потом курили на кухне, открыв окно, потому что Дазай ныл, что шторы провоняют. Иногда они могли молчать вместе — и это было даже лучше, чем разговоры. Потом смотрели какой-то фильм. Чуя уже не вспомнил бы название, если бы его разбудить и спросить. Какая-то хрень про зомби или про грабителей — они постоянно переключали и в итоге залипли на середине чего-то, где просто стреляли и взрывали. Норм. Короче, ничего интересного. Обычный вечер. Уже час ночи. А они даже не думали про сон. У них вообще режим — уродский. Ложатся в три, встают в восемь. Чуя привык, организм уже не вывозит по-другому. Иногда, правда, в выходные случался сбой, и тогда всё летело в пизду. Чуя мог проснуться в четыре утра с чувством, что проспал весь день, а Дазай в это время только собирался ложиться. И это было нормально. Так было всегда. Чуя вообще спал больше. Мог вырубиться на шестнадцать часов, если никто не трогал. А Дазай... Чуя подозревал, что этот упырь вообще никогда не спал дольше пяти часов. Может, вампирская хрень, может, просто кукушка больная — хрен разберешь. Сейчас Чуя давно переоделся. Шорты, в которых обычно таскается по квартире, старая футболка, которая когда-то была нормального размера, а теперь обтягивала плечи и грудь так, что ткань на грани. Он просто лежал на диване, вдуплял в телевизор и вообще ни о чем не думал. В голове приятная пустота, тело расслаблено, фильм идет фоном. А Дазай... Ох Дазай. Этот придурок заперся в спальне минут двадцать назад. Сказал, что готовит сюрприз. И не выходил. Чуя делал вид, что ему похуй. Правда. Он даже голову не поворачивал в сторону двери. Ну готовит и готовит. Эти сюрпризы он уже знал наизусть. Обычно всё заканчивалось постелью, и Чуя уже давно перестал удивляться. Но прошло двадцать минут. Чуя глянул на часы на телевизоре. Двадцать три минуты. — Долго ты там, — бросил он в сторону спальни, не повышая голоса, просто в пустоту. Тишина. Он закатил глаза и вернулся к фильму. Плевать. Пусть хоть до утра сидит. Чуя закрыл глаза, закинув руки за голову, и просто вырубился на пару минут. Не спал — так, провалился в легкое нигде, когда ты еще слышишь телевизор, но уже не вдупляешь, что там происходит. Тело расслабилось, мысли разбежались, и вообще стало похер на всё. Прошло еще минут пять. Или десять. Чуя потерял счет времени. Где-то на фоне щелкнула дверь спальни. Чуя слышал, но глаза не открыл. Конкретно лень. Да и смысл? Этот придурок все равно сейчас вытворит какую-нибудь херню — либо плюхнется сверху, либо начнет щекотать, либо лизнет в ухо, либо просто сядет рядом и будет молча пялиться, пока Чуя не взбесится. Вариантов миллион, и все раздражающие. Поэтому Чуя просто лежал и ждал. Тишина. Шаги. Дазай явно подкрадывается, гад. — Чуя-кун... — мурлыкнул голос прямо над ухом. Близко. Слишком близко. Чуя даже бровью не повел. — Ты спишь? — Дазай выдохнул ему в шею. — Отвали, — пробурчал Чуя, не открывая глаз. — Иди нахуй со своими сюрпризами. — Но я так старался... В голосе прорезались театральные нотки, и Чуя понял: сейчас начнется цирк. Ладно, хуй с ним. Пусть развлекается. Чуя даже пошевелиться поленился — просто продолжал лежать с закрытыми глазами, ожидая, чем этот клоун его сегодня удивит. Чуя только отмахнулся, даже рукой повел лениво, мол, отвали со своей херней. — Делай что ты там хотел, мне лень двигаться. Вздохнул, зевнул — реально усталость навалилась, глаза сами закрывались. И тут же в этот зевок ему что-то засунули. Пластиковый шарик, мать его, расперло рот изнутри, и Чуя распахнул глаза резко, будто током долбануло. Дернулся, хотел вскочить, но Дазай уже ловко завел ремешки за затылок и затянул. Крепко. Нахуй. — Ммм! Мм-м-м! — Чуя хотел выдать такой мат, что стены бы покосились, но вырвалось только мычание. Глухое, злое, но совершенно бесполезное. Руки задвигались на автомате — надо врезать, надо остановить, надо скинуть этого ублюдка. Но Дазай двигался как змея, сука, быстрее, чем Чуя успевал сообразить. Что-то обмотало запястья — то ли веревка, то ли скотч, хуй пойми, — и руки оказались зафиксированы ровно в том положении, в котором лежали: закинутые за голову. Чуя рванулся, попытался хотя бы сесть, но Дазай уже оказался сверху, уселся на живот, надавив весом, прижимая к дивану. Чуя замер на секунду, просто переваривая ситуацию. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумело, а в голове пронеслась одна мысль: Окей. Блять. Это что-то новое. А Дазай просто сидел на нем, как довольный кот, который только что сожрал хозяйскую сметану. Улыбался во все тридцать два, глаза блестят в темноте — ну вылитый демон. Ладони медленно, просто пиздец как медленно, пошли гулять по торсу Чуи. По твердым мышцам, по напрягшемуся прессу, по груди, обтянутой тесной футболкой. Чуя дернулся, но куда там — Дазай сидел плотно, вес чувствовался, и просто так не скинешь. Руки за головой зафиксированы, рот занят, остается только мычать и зыркать глазами, полными ярости и охренения. — Чу, милый, — пропел Дазай своим самым елейным голосом, от которого у Чуи всегда мурашки по спине, — ты же сам сказал мне делать что я хочу. Разве нет? И улыбнулся еще шире. Сука. Чуя дернул запястьями — бесполезно. Дернул бедрами, пытаясь скинуть нахала, — тот только сильнее надавил, устраиваясь поудобнее. И тут Чуя заметил в его руках еще что-то. Ткань. Темная. Секунду он вглядывался, пытаясь понять, что это... Моргнул. И вдруг увидел темноту. Дазай ловко, одним движением, замотал ему глаза этой тканью. Повязка легла плотно, ни проблеска. Чуя дернулся резче, мыча громче, но Дазай только рассмеялся тихо, довольно, и наклонился ближе. Чуя почувствовал его дыхание прямо на пластиковом шарике во рту, на губах, растянутых кляпом. — Просто расслабься, Чууя, — прошептал Дазай, и в голосе не было издевки — только тепло, только обещание. — Обещаю, тебе понравится. Чуя замер. Сердце долбило где-то в ушах. Темнота перед глазами, дыхание Дазая на лице, его руки на теле, вес на животе. Страшно? Нет. Не страшно. Просто... пиздец как непривычно. И где-то глубоко внутри, под слоем злости и охренения, зашевелилось что-то другое. Любопытство? Ожидание? Хуй его знает. Чуя шумно выдохнул через нос, стараясь успокоиться. Ну давай. Посмотрим, что ты там придумал, придурок. Только если облажаешься — убью. Потом. Когда развяжешь. Чуя дышал тяжело, но постепенно выравнивал ритм. Сердце все еще колотилось где-то в горле, темнота перед глазами давила, но он заставил себя успокоиться. Ну давай. Что там дальше. Дазай, будто почувствовав, что Чуя перестал дергаться, довольно хмыкнул и наклонился. Чмокнул прямо в растянутые вокруг кляпа губы — легко, невесомо, но отчего-то по позвоночнику пробежали мурашки. Чуя дернулся было, но скорее для вида. А потом пальцы Дазая запутались в его волосах. Чуя замер. Эти пальцы прошлись по голове, задели тугую резинку, стягивающую рыжие пряди в привычный хвост. Потянули — и волосы рассыпались по подушке тяжелыми волнами. Чуя всегда забывал, какие они длинные, когда распущены. Редко распускал при ком-то. А тут лежит, связанный, с кляпом во рту, с повязкой на глазах, и свои же волосы щекочут шею, раздражая и... приятно. Мычание вырвалось само, когда пальцы Дазая провели по затылку, массируя, поглаживая кожу там, где обычно ничего не касается. Приятно, блять. Очень. Дазай, гад, явно это почувствовал — Чуя прямо ощущал его довольную улыбку где-то рядом. Пальцы поползли ниже. Медленно, просто пиздец как медленно, обвели линию шеи, заставляя Чую сглатывать и напрягаться. Потом ниже — по груди, по твердым мышцам, которые непроизвольно сокращались под этими прикосновениями. Еще ниже — по прессу, считая кубики, дразня кожу. Край футболки. Пальцы зацепились, потянули вверх, оголяя живот. Чуя дернулся — стало прохладно, или дело не в холоде, хуй пойми. Дазай тихо усмехнулся и съехал чуть ниже на его бедрах, потерся, довольно медленно, давая почувствовать себя. И одновременно рот припал к груди. Губы — теплые, мягкие — прошлись по ключицам, ниже, оставляя дорожку поцелуев на разгоряченной коже. Чуя выгнулся, насколько позволял вес Дазая, и замычал в кляп что-то нечленораздельное. То ли ругательство, то ли стон — хрен разберешь. Голова чуть кружилась от недостатка зрения, от переизбытка ощущений. Темнота за повязкой пульсировала в такт сердцу. «Твою мать, Дазай...» — пронеслось в голове. Мысль потерялась, когда язык прошелся по соску, и Чуя дернулся так, что диван скрипнул. Чуя лежал, пытаясь успокоить дыхание, но когда Дазай снова двинул бедрами, потерся своим пахом о его живот, а потом довольно ухмыльнулся — Чуя прямо почувствовал эту ухмылку кожей, — стало понятно, что спокойно не будет. В задницу Дазая уперлось что-то твердое. Чуя дернулся, замычал громче, но Дазай только рассмеялся тихо и довольно. — Не знал, что ты так быстро войдешь во вкус, — протянул он, и в голосе слышалась улыбка. Шутит, гад. Чуя хотел выдать что-то в ответ, но кляп превратил все в нечленораздельное мычание. И это бесило еще больше. Обычно в их "играх" привязанным или с завязанными глазами был Дазай. Потому что Дазай ленивый, Дазай любит лежать и принимать, а Чуя любит контролировать и двигаться. Но сегодня этот придурок решил поменять правила. — Ты не против, если я сниму это? — пальцы дернули резинку шорт. Чуя рыкнул в кляп. Что именно значило — то ли «да сними уже», то ли «только тронь», — хрен разберешь. Но Дазай, как всегда, понял по-своему. Стянул шорты вниз, к коленям, заодно блокируя ноги. Теперь Чуя и двинуться нормально не мог — руки за головой, ноги стянуты, глаза закрыты, рот занят. Полный пиздец. Дазай сполз ниже, усаживаясь поудобнее, и Чуя почувствовал его взгляд на себе. На том самом месте, которое предательски натягивало ткань боксеров. Стояк был жесткий, скрыть не получилось бы даже при всем желании. — Знаешь, — задумчиво протянул Дазай, и Чуя прям видел, как он там разглядывает, — обычно у меня нет времени рассмотреть тебя хорошенько. Ты всегда такой резкий... Палец провел по контуру члена, по ткани, и Чуя дернулся, замычав от неожиданности. Плоть отозвалась пульсацией, предательски дернулась навстречу. Дазай тихо хмыкнул. Чуя чувствовал, как горит лицо. Хорошо, что повязка скрывает. Хотя Дазай и так знает — наверняка видит, как уши красные. Тишина. Потом легкое движение, и Чуя почувствовал теплое, влажное — язык. Провел по тому же контуру, по натянутой ткани, дразняще медленно. Чуя выгнулся, насколько мог, застонал в кляп глухо и протяжно. Дазай даже не думал освобождать его от белья — просто дразнил, мучил, растягивал удовольствие. «Сука...» — пронеслось в голове. Мысль утонула в новой волне ощущений, когда язык снова прошелся по влажнеющей ткани. Осаму целовал, облизывал, спускался ниже и снова поднимался. Короче, делал всё что угодно, только не то, что реально нужно. Язык дразнил через ткань, губы касались самых чувствительных мест, дыхание обжигало кожу — и ни хуя больше. Чуя выгибался, насколько позволяли путы, мычал, дергался, но Дазай только довольно хмыкал и продолжал свою пытку. Мысли начали смешиваться в какую-то кашу. Обычно Чуя мог контролировать себя, мог терпеть, мог ждать. Но сейчас, в темноте, без возможности двинуться, без возможности хотя бы увидеть, что этот гад задумал дальше, — всё иначе. Каждое прикосновение отдавалось где-то в позвоночнике, каждое дыхание на коже заставляло сжиматься внутренности. Но Чуя держался. Так быстро он не сдастся, и это точно. Дазай может стараться сколько влезет, но Чуя не сломается через пять минут. В уголках губ уже собралась слюна — кляп не давал сглатывать нормально, и это добавляло унизительности. Черт. Это приятно, пиздец как приятно, но так странно, когда ты ничего не видишь и не можешь двигаться. Ощущения обострялись до предела, каждый миллиметр кожи горел, и Чуя ненавидел себя за то, как сильно ему это нравится. Дазай снова провел языком по пульсирующей плоти, задерживаясь на влажном пятне, и Чуя дернулся, застонав в кляп громче, чем хотел. — Нравится? — мурлыкнул Дазай где-то внизу, и Чуя прям почувствовал его улыбку. В ответ — только злое мычание. Но Дазай и так всё понял. Наконец-то Дазай отстал от его члена. Чуя выдохнул с облегчением и разочарованием одновременно — мысли уже путались настолько, что он сам не понимал, чего хочет больше: чтобы это прекратилось или чтобы продолжалось. Он услышал шорох ткани. Дазай выпрямился, и Чуя по звукам понял — снимает рубашку. Медленно, специально медленно, гад. Даже зная, что Чуя всё равно ничего не видит. Просто чтобы поиграть, чтобы Чуя представлял. Сука. Рубашка упала на пол. Дазай снова пополз вверх по его телу, и Чуя кожей чувствовал каждое движение — тепло его тела, легкое касание бедер, когда тот усаживался на живот. Снова сел, на этот раз ближе к груди. Палец провел по растянутым вокруг кляпа губам. Собрал слюну, скопившуюся в уголках, вытер. Чуя дернулся от неожиданности, но палец уже исчез. А потом губы приблизились к самому уху, и горячий шепот обжег кожу: — Я собираюсь снять это... Временно. Обещаешь, что будешь молчать? Чуя замер. Сердце заколотилось где-то в горле. Снять кляп? Дать возможность говорить? Но если он заговорит — сразу пошлет Дазая нахуй, испортит всё. Или нет? Хуй его знает, что он скажет. Голова вообще не соображала. Он кивнул. Резко, но четко. Да. Снимай. Посмотрим, что дальше. На кивок Дазай тут же довольно хмыкнул — довольно, как сытый кот. Рука скользнула Чуе за затылок, пальцы нащупали пряжку ремешка, и через секунду раздался щелчок. Кляп выпал изо рта, и Чуя с облегчением закрыл рот, облизнул пересохшие губы. Челюсть слегка онемела от долгого напряжения, язык непривычно ощущал свободу. Нужна была секунда, просто секунда, чтобы вернуть контроль над собственным ртом. Он сглотнул, провел языком по нёбу, разминая. И тут же почувствовал, как Дазай двинулся. С повязкой на глазах сложно было понять, что конкретно этот придурок задумал. Звуки, дыхание, легкие движения — Чуя мог только предполагать, ловить ощущения кожей. Одна рука снова запуталась в рыжих волосах, чуть приподнимая голову Чуи. Пальцы массировали кожу головы, отчего по позвоночнику побежали мурашки. — С повязкой на глазах и связанными руками наверное будет слегка неудобно, — промурлыкал Дазай прямо над ним, — но... Мы столько раз делали это, и я думаю, ты справишься отлично~ Голос лился сладкой патокой, и Чуя пока не въезжал, к чему он клонит. Но молчал. Не хотел перебивать, не хотел спугнуть этот момент. Если честно — любопытно было, что дальше. Непонимание закончилось резко. Доступ к воздуху перекрыло что-то тяжелое, теплое. Ко рту прижалось через тонкую ткань его боксеров — мягко, но настойчиво. Чуя дернулся от неожиданности, но пальцы в волосах держали крепко, не давая отстраниться. И тут же сверху раздался довольный скулеж — тонкий, почти звериный, и Дазай слегка потерся, двигая бедрами. Дошло. Осаму без какого-либо смущения терся своим задом о его рот. Прямо через ткань, дразняще, нагло, как будто так и надо. Чуя замер, переваривая. Не то чтобы это удивляло — у Дазая на это был особый фетиш, Чуя давно знал. Но эффект неожиданности сработал на все сто. Мысли на секунду схлопнулись в одну точку, а потом взорвались фейерверком. — Ммф?! — вырвалось невольное мычание, но Дазай только сильнее прижался, довольно выдыхая. В итоге Чуя сдался. С повязкой на глазах и связанными руками действительно было неудобнее, чем обычно. Ориентация в пространстве летела к чертям, каждое движение приходилось угадывать, а не контролировать. Но лежать бревном, пока этот придурок сверху елозит, было бы еще тупее. Чуя всегда был за активную позицию, даже когда руки заняты. Когда Дазай в очередной раз потерся, прижимаясь плотнее, Чуя открыл рот. Голова подалась навстречу бедрам, насколько позволяли пальцы, все еще сжимающие волосы. Язык прошелся по ткани боксеров, на ощупь ища знакомый контур. Вход. В этом деле он уже приноровился — спасибо Дазаю с его заморочками, — хотя вряд ли это было тем, чем можно гордиться. Просто навык, как любой другой. Язык надавил через ткань, обводя, дразня, и Дазай сверху выдохнул с тихим стоном. Свободная рука уперлась в торс Чуи, чтобы удержаться, не съехать. Весь дрожал, Чуя чувствовал — мелкая дрожь передавалась через бедра, через живот, через пальцы в волосах. Доволен, гад. На все сто. Чуя мысленно усмехнулся и продолжил, вжимаясь языком в податливую ткань, чувствуя, как под ней все тверже и горячее. Темнота перед глазами мешала, но и обостряла всё остальное — запах Дазая, его дыхание, каждый сдавленный звук. — Х-хорошо.. — голос Дазая дрогнул, сорвался на хуй. Рвано так, с хрипом — Чуя прям кожей почувствовал, как этот придурок закусил губу, пытаясь не развалиться раньше времени. Пальцы в волосах сжались до боли, приподнимая голову, направляя туда, куда надо. А потом на секунду отпустили — шорох ткани, Дазай потянулся назад, стягивая белье с задницы, оголяясь полностью. И снова прижал Чую мордой к себе. Теперь уже нахуй никакой ткани. Горячо, мокро, живое мясо — язык Чуи встретился с ним напрямую, обводя по кругу, дразня этот сжимающийся вход. Дазай выдохнул его имя — тонко, почти скулежом, и Чуя почувствовал, как тот трясется сверху мелкой дрожью. Каждое движение языка отдавалось в теле Дазая судорогой, пальцы в волосах то сжимались до хруста, то расслаблялись — этот урод уже нихера не контролировал, просто елозил сверху, насаживаясь на его рот. Чуя и сам втянулся. Сначала просто поддался, чтобы не лежать бревном, а теперь завелся. Ловил каждый звук, каждую дрожь, каждое движение бедер навстречу. Голова опускалась ниже, потом снова вверх, язык работал, врезался глубже, насколько мог в таком положении. Руки за головой затекли нахуй, но плевать. Свой член стоял колом, упирался в живот, пульсировал от отсутствия внимания, но Чуя держался. Потом. Сначала этот скучающий гад пусть получит своё. Дазай сверху уже не сдерживался — стоны срывались с губ часто, громко, и Чуя чувствовал, как тот сам насаживается на его язык, двигая бедрами в такт. Когда тепло внизу живота уже начало давить так, что хрен вытерпишь, бедра дрожали, а взгляд поплыл, Дазай рвано выдохнул: — Б-блять, да.. Осаму, в отличие от Чуи, матерился редко и всегда в точку. Если этот сука сказал «блять» — значит, реально на грани. Чуя по голосу уже научился считывать — этот придурок сейчас либо кончит, либо взорвется. Мысли пронеслись и тут же сдохли, потому что Дазай резко отпустил его волосы, выгнулся, запрокидывая голову, и просто... осел. Полностью. Всем весом. Чуя даже дернуться не успел — тяжелые бедра расслабились, и Дазай рухнул ему на лицо, припечатав к дивану. Кислород перекрыло мгновенно — вместо воздуха только горячая плоть, прижимающаяся к губам, к носу, ко всему. Чуя промычал зло, дернулся, но куда там — сверху этот худой на вид ублюдок оказался удивительно тяжелым. Или просто положение такое, что хрен сбросишь. Ладно. Хуй с ним. Чуя вдохнул как мог — через нос, утыкаясь в кожу, и продолжил. Быстрее. Злее. Язык врезался глубже, насколько хватало длины, работая на износ. Чем быстрее этот придурок кончит, тем быстрее слезет с его лица и даст подышать. Простая логика. Но где-то в глубине сознания, которое уже плавилось от нехватки воздуха и переизбытка ощущений, Чуя ловил себя на том, что ему... заходит. Вес Дазая сверху, давление на лицо, невозможность двинуться или вдохнуть нормально — вперемешку с темнотой перед глазами и связанными руками это выносило мозг нахуй. Член пульсировал в такт сердцу, упираясь в собственный живот, и Чуя злился на себя за это. Ноги сами согнулись в коленях, упираясь ступнями в диван, приподнимая таз и перераспределяя вес — чтобы Дазай своей тяжелой (реально тяжелой для его тощего тела) задницей не сломал ему нос к хуям. Опираться стало удобнее, и Чуя вгрызся языком в него с новой силой, чувствуя, как мышцы вокруг рта сжимаются в ритме, приближая развязку. Когда язык скользнул внутрь — глубже, чем в прошлый раз, на всю длину, насколько вообще мог достать в этом положении, — Дазай заскулил в голос. Тонко, жалобно, как-то по-щенячьи, хотя щенком этот гад не был никогда. Бедра дернулись, сжимая голову Чуи, и Дазай оттолкнулся руками от его торса, приподнимаясь, выгибаясь дугой. Чуя почувствовал тепло на шее. Стекло по коже — сперма. Капля, потом еще. Все. Наконец-то. Он попытался отдышаться, но нос все еще утыкался в кожу, воздух поступал с трудом. Мысли ворочались медленно, как в тумане. И сквозь этот туман пробилось: интересно, какой там сейчас вид? Дазай после оргазма — это всегда что-то с чем-то. Чуя видел это сто раз, но каждый раз залипал. Тело дрожит мелкой дрожью, глаза полуприкрыты, мокрые, волосы прилипли ко лбу, губы прикушены, на щеках румянец... Красивая сволочь. Сексуальная до невозможности. Дазай наконец приподнял зад, слезая с его лица, и Чуя вдохнул полной грудью так жадно, что голова закружилась. Воздух — обычный, комнатный, с запахом пиццы и пыли — показался сладким. Чуя облизнул губы, собирая слюну и остатки чужого вкуса, и тут же сверху раздался смешок. Тихий, довольный, уже приходящий в себя. Чуя скосил глаза вверх, но видел только темноту повязки. Но и так понял — Дазай улыбается своей наглой рожей, откинувшись назад и кайфуя. — Че ржешь? — прохрипел Чуя. Голос сел от долгого молчания и нехватки воздуха. — Чшш.. — палец прижался к губам, мягко, но настойчиво. — Ты обещал, что будешь молчать. Чуя дернулся было возразить, но Дазай уже перевернулся, усаживаясь лицом к его голове. Дрожащие пальцы — всё еще на адреналине после оргазма — нащупали кляп, пристроили его обратно в рот, завели ремешки за затылок и застегнули. Щелчок. Чуя выдохнул через нос — возмущенно, тяжело. Ну пиздец. Снова терпеть эту херню во рту, снова челюсть затечет, снова слюна потечет. Дазай только усмехнулся, довольно глядя на результат своих трудов. И сполз ниже. Одним движением стянул с Чуи белье — наконец-то, блять. Член вырвался на свободу, красный, напряженный до боли, пульсирующий в такт сердцу. Головка уже влажная — предэякулят накапал за это время прилично. Дазай облизнул губы, разглядывая. Провел пальцем пару раз по стволу, чувствуя, как под кожей перекатываются вены, как дергается плоть от каждого касания. Чуя был не маленьким — толстый, ровный, идеальный для него. Дазай довольно хмыкнул своим мыслям. Пальцы смочил слюной и завел руку за спину, проверяя себя. Язык Чуи поработал на совесть — узковато, но войти можно без лишней боли. Нормально. Дазай приподнялся, нависая, и потерся задницей о головку. Медленно, дразняще, смазываясь в предэякуляте. Чуя под ним напрягся всем телом, замычал глухо, дернулся в путах — и Дазай только довольно замурлыкал в ответ, наслаждаясь реакцией. Дазай выпрямился, упершись локтями в колени Чуи — ноги согнул так, чтобы было удобно, устойчиво. Глубокий вдох, задержка, и начал опускаться. Медленно. Напряженно. Не помогая себе руками, просто насаживаясь на член весом тела. Наугад — но вошло почти с первого раза. Головка скользнула внутрь, раздвигая узкие мышцы, и Дазай замер, когда плоть вошла наполовину. Бедра задрожали мелкой дрожью, изо рта вырвался рваный всхлип — то ли боли, то ли удовольствия, хрен разберешь. Несколько секунд он просто сидел, привыкая к этой заполненности, к тому, как член распирает изнутри, пульсирует, требует продолжения. Потом начал опускаться ниже. Медленно, осторожно, скулил тихо, но упрямо шел до конца. Оставалось совсем немного — когда Чуя не выдержал. Резкий, злой рывок бедрами вверх — и член вошел до упора, врезался в самую глубину, пробиваясь сквозь податливую плоть. Дазай вскрикнул недовольно, звонко, почти обиженно: — Ай! Чуя! Шлепок по бедру — скорее для порядка, чем больно. Но голос дрожал, дыхание сбилось, и Чуя под повязкой довольно оскалился, насколько позволял кляп. Нехуй было тянуть резину. После чего прижал бедра Чуи обратно к дивану всем весом. Голос прозвучал почти недовольно — редкость для Дазая, который обычно даже в раздражении умудрялся мурлыкать. Он перевел дух, пару раз моргнул, приходя в себя после этого резкого рывка. Расслабился, насколько мог в такой ситуации. Двинулся один раз — медленно, пробуя, — и остановился. Все еще привыкал, делал круговые движения бедрами, вжимаясь плотнее, растягивая себя на члене по новой. Чуя попробовал дернуться снова — чисто на автомате, потому что ждать было не в его стиле. И тут же почувствовал, как Дазай сжался вокруг него сильнее. Туго, горячо, почти до боли. Перекрыл воздух своему члену. — Если будешь двигаться, я остановлюсь, — обиженно буркнул Осаму. По-настоящему обиженно, как ребенок, у которого забирают игрушку. Чуя замер. Потому что знал — этот придурок сделает, как сказал. Просто встанет и уйдет в душ, оставив его связанным и с членом, торчащим в пустоту. Было уже однажды. Не хотелось повторять. Дазай, убедившись, что Чуя усвоил урок, переместил руки поудобнее, уперся ими в его грудь, глубоко вздохнул и двинулся снова. Медленно поднялся — почти до самой головки, так что член выскальзывал, оставляя только кончик внутри, и так же медленно опустился обратно. Мелкие, но глубокие толчки, от которых сбивалось дыхание. Кожа шлепалась о кожу с влажным звуком, и Дазай выгнулся, запрокидывая голову, ища угол, при котором член войдет глубже, лучше, заденет ту самую точку. Нашел. Дернулся, всхлипнул, и продолжил, уже ровнее, увереннее, насаживаясь в одном ритме. Чуя под ним мычал, глухо, с рыком пробивающимся сквозь кляп. Звук вибрировал где-то в груди и вырывался наружу сдавленными стонами. Тело уже жило своей жизнью — мышцы напрягались, бедра на автомате пытались толкнуться навстречу, хотя Дазай давил сверху, удерживая на месте. Нелегкое это дело — пытаться удержать между ног сто шестьдесят сантиметров злого, мускулистого тела, которое сильнее тебя. Еще и с членом в заднице, который только подогревает желание двигаться. Но Дазай умел многое. И это тоже. Он сжал бедра Чуи коленями сильнее, перенес вес, нашел новый угол и задвигался быстрее. Головка с каждым толчком терлась о простату — точно, под нужным наклоном, — и Дазай сам застонал в голос от этого. Чавкающий звук скользил в такт движениям, мокро, громко, заполняя комнату. В животе стало горячо и туго. Дазай чувствовал, как возбуждение снова накатывает волной, хотя только что кончил. Член снова твердел, терся о живот Чуи при каждом движении, оставляя влажные полосы. — Т-так... хорошо... — выдохнул он, почти не соображая, что говорит вслух. Это продолжалось, может, минуты две. Дазай двигался размеренно, глубоко, привычно — но потом остановился с рваным стоном, будто что-то переклинило. Чуть неуклюже приподнялся, опираясь дрожащими руками о бедра Чуи, и начал двигаться быстрее. Сильнее. Резче. Прикусил губу до крови — металлический привкус на языке только подогрел. Голова запрокинулась назад, волосы разметались по плечам, горло открылось в беззвучном крике. Чуя под ним извивался, мычал, дергался — но сейчас Дазаю было плевать. Он чувствовал, что тот на грани. Чувствовал, как член внутри пульсирует, разбухает, требует разрядки. Слышал этот грязный влажный звук — хлюпанье, с которым член входил и выходил. Видел краем глаза, как на кожу дивана капают капли смазки из его задницы, как слюна течет изо рта Чуи, смешиваясь с потом на подушке. Чуя перестал пытаться двинуть руками или торсом — просто напрягся до предела, превратившись в камень. Только бедра жили своей жизнью, дергались навстречу. Осаму тихо изнывал, стонал в голос, не сдерживаясь. От каждого толчка по простате перед глазами мерцали звезды, думать становилось все сложнее. Он уже не контролировал ритм, не думал о том, что Чуя вообще-то тоже хочет кончить. Просто ебал себя на этом члене, ловя кайф. На секунду остановился — перевести дух, иначе сознание вырубится. И тут же Чуя под ним недовольно простонал и дернул бедрами. Сильно. Слишком сильно. Дазай не смог удержать его — ноги подкосились, хватка ослабла, и Чуя врезался в него снизу, пробивая до самого конца. Тело пронзило электрическим разрядом, спина выгнулась дугой, в уголках глаз защипало — слезы выступили сами, непрошенные. — Б-блять... По-подожди-и! — вырвалось из дрожащих губ, но Чуя уже не слушал. Он врезался снова. И снова. Три толчка — глубоких, злых, от которых мир схлопывался в одну точку. А потом замер, прижимаясь бедрами вплотную, и закричал в кляп — глухо, сдавленно, но Дазай услышал. Почувствовал. Горячие толчки спермы внутри, заполняющие, пульсирующие. И сжался вокруг него конвульсивно, как ненормальный, ловя каждую каплю, выгибаясь в оргазме, который накрыл с головой, выбивая воздух из легких. Тело Дазая обмякло и рухнуло сверху, когда легкая усталость наконец переборола остатки адреналина. Тяжело дышал, уткнувшись носом куда-то в ключицу Чуи, и какое-то время просто лежал, приходя в себя. Потом слегка приподнялся — мокрый член выскользнул из него с влажным звуком, и Дазай издал сдавленный скулеж. Негромкий, но жалобный. Он никогда не любил это чувство пустоты. Всегда хотелось, чтобы внутри что-то было — пальцы, член, хоть что-то. Чуя под ним тоже успокоился. Ноги, которые все это время были согнуты и напряжены, опустились обратно на диван. Тело расслабилось после оргазма, мышцы отпустило, даже дышать стало легче. Но на этом они не закончат. Они никогда не заканчивали с одного раза. Дазай был жадным до секса мудаком, который мог требовать продолжения банкета хоть всю ночь, а выносливость Чуи можно было сравнить с дикой лошадью. Так что это была просто передышка. Минута, две — и все по новой. Когда Дазай снова стал Дазаем — то есть пришел в себя и включил режим «нытика», — из его горла вырвался недовольный звук. Прям как у обиженного ребенка, у которого отобрали игрушку. Он приподнялся на локтях и без злобы, скорее для порядка, шлепнул Чую по груди. Ладонью, не сильно. — Ты придурок! — заныл он голосом, в котором не было ни капли серьезности. — Я говорил тебе не двигаться, а ты все испортил! Чуя закатил глаза. Жаль, повязка скрывала — но Дазай и так, наверное, почувствовал. Очень хотелось послать его нахуй, объяснить, что если бы он не тормозил как черепаха, ничего бы не пришлось портить. Но кляп во рту превращал все попытки коммуникации в нечленораздельное мычание. Он просто фыркнул в кляп и демонстративно отвернул голову в сторону. Мол, иди нахуй, Осаму, развяжи сначала. Дазай вздохнул — театрально так, с намеком на то, что делает одолжение — и протянул руку. Пальцы нащупали узел повязки на затылке Чуи, дернули, и темнота перед глазами исчезла. Свет резанул по зрачкам, Чуя моргнул пару раз, привыкая, и тут же поймал на себе довольную рожу Дазая. Недовольный взгляд был красноречивее любых слов. Дазай усмехнулся, потянулся дальше — к застежке кляпа. Щелчок, ремешки ослабли, и Чуя наконец выплюнул этот гребаный шарик, облизывая пересохшие губы. А потом Дазай наклонился и поцеловал его. Нагло, с ухмылкой, будто так и надо. Одна рука легла на грудь, пальцы скользнули по коже, пока он открывал рот, углубляя поцелуй. Чуя дернулся было — но ответил. Голова слегка наклонилась, язык двинулся навстречу, сплетаясь с чужим. Дазай облизывал его губы, собирая остатки слюны, вылизывал дочиста, а потом отстранился, глядя сверху вниз. — Если захочешь, чтобы я снова тебя связал — просто попроси, — протянул он, и в голосе не было вопроса. Он даже не спрашивал, понравилось ли Чуе. Ответ и так был очевиден. Накахара просто фыркнул, отворачиваясь. Челюсть ныла, язык еле ворочался, плечи затекли — но возражать не стал. Да и смысл? Эти слова все равно пустые. Осаму сделает это снова рано или поздно, даже если Чуя будет молчать как рыба. — Руки развяжи, — буркнул он вместо ответа. Дазай закатил глаза, но потянулся к запястьям. Кожаный ремень ослаб, потом совсем слетел, и Чуя наконец выдохнул, опуская руки и разминая затекшие плечи. Кровь прилила к кистям, защипало — но он даже не посмотрел на красные следы на коже. Вместо этого цапнул Дазая. Обвил торс руками и дернул на себя, прижимая вплотную. Тепло, близко, весом сверху. Чуя выдохнул ему куда-то в шею и просто замер, чувствуя, как чужое тело расслабляется в его руках. Они пролежали так, наверное, минуту. Чуя только закрыл глаза и начал расслабляться — дыхание выровнялось, мышцы отпустило, в голове установилась приятная пустота — как над ухом раздался этот голос. — Продолжим? Чуя вздохнул. Глубоко, обреченно. Но отказываться не собирался. Открыл глаза, глянул вверх на Осаму. Тот уже смотрел на него своим темным взглядом — масляным, голодным, от которого по коже всегда мурашки. Рука поглаживала грудь, пальцы чертили узоры на коже, дразнили, задевали соски. Чуя цокнул. Хотелось послать его нахуй, сказать, что у него челюсть болит и руки затекли. Но так же хотелось наконец-то видеть это лицо в процессе. Без повязок, без кляпов — просто видеть, как Дазай ломается под ним. Ноги слегка подогнулись, уперлись в диван. Чуя перехватил Дазая за талию — и одним резким движением перевернул их, меняя позицию. Осаму издал легкий звук — то ли удивления, то ли удовольствия, — когда спина встретилась с диваном. Волосы разметались по подушке, глаза блеснули, а на губах расцвела та самая улыбка. Довольная, предвкушающая. Чуя устроился между его ног, нависая сверху, и выдохнул. — Заткнись, — сказал он просто, и наклонился для поцелуя. Осаму ответил на поцелуй с ухмылкой — даже в этом умудрялся оставаться довольным гадом. Одна рука обвила шею Чуи, пальцы скользнули в волосы на затылке, притягивая ближе, открывая рот шире, впуская этот жадный, требовательный язык. Вторая рука тем временем нашарила на подлокотнике пульт. Чуя краем глаза заметил движение, но даже не стал отвлекаться — Дазай умел делать несколько дел одновременно. Щелчок, и бубнеж диктора из новостей заткнулся нахуй. Из колонок полились тяжелые гитарные басы — единственный музыкальный канал, где играли рок и металл. Дазай специально его запомнил. Когда-то для прикола, теперь уже на автомате тыкал именно туда. Пульт полетел куда-то в сторону, грохнулся об пол — похер. Обе руки теперь были заняты. Пальцы вцепились в рыжие волосы, пропуская пряди сквозь себя. В распущенном виде они создавали над его лицом настоящий шатер — рыжий, густой, пахнущий шампунем и потом. Дазай запрокинул голову, разглядывая Чую сверху вниз через эту рыжую завесу, и довольно щурился. Чуя прикусил его губу — не сильно, скорее для порядка, чтобы не расслаблялся. Дазай только усмехнулся в ответ и накрутил одну прядь на палец, притягивая ближе, заставляя нависнуть ещё ниже. — Жадный, — выдохнул он куда-то в губы, прежде чем снова впустить чужой язык. — Я жадный? — Чуя фыркнул прямо в губы, чувствуя, как улыбка Дазая становится шире. Руки скользнули ниже, подхватили под бедра, приподнимая, заставляя развести ноги шире. Чтобы доступ был полный. Чтобы этот придурок понимал, кто тут главный. Хотя бы сейчас. Да, возможно, он слегка жадный. Но как не быть таким, если эта жадность направлена на Дазая? Этот человек — та еще диковинка. Вредная, сумасшедшая, неадекватная, жестокая. С кучей тараканов в голове и с еще большим количеством трупов за спиной. С ним никто не хочет связываться дольше, чем нужно по работе. С ним никто не хочет быть ближе, чем того требуют обстоятельства. Кроме Чуи. И это не потому что Чуя такой добрый или терпеливый. Просто... никто кроме него не сможет правильно понять эту диковинку. Никто не сможет разобраться в этом клубке противоречий, никто даже пытаться не будет. А Чуя уже разобрался. По кусочкам, по скандалам, по молчаливым ночам, когда Дазай просто лежал рядом и смотрел в потолок, не говоря ни слова. Нет. Он не собственник. Чуя терпеть не мог это слово. Просто факт: не было людей, которые знали Дазая так же долго и близко и при этом остались в живых. И это не Чуя так решил — сам Осаму почему-то выбрал именно его. За семнадцать лет своей грёбаной жизни Дазай переиграл, перехитрил и пережил всех, кто пытался к нему приблизиться. А Чую оставил. Просто взял и оставил рядом. Спорит с ним, бесит его, спит с ним, доверяет ему спину в драке. И Чуя до сих пор не понял, заслужил он это или просто повезло. Но раз выбрал — получай. Со всей жадностью, на которую способен этот рыжий карлик. Чуя навис сверху, глядя в эти темные глаза, которые сейчас блестели в свете телевизора. — Ты сам напросился, — сказал он — Перевернись, — сказал Чуя коротко, на секунду отстраняясь. Дазай даже не стал задавать вопросов. Без задней мысли поднялся на локтях, перевернулся на живот и опустился плечами на кожу дивана. Голову устроил на подушке, волосы разметались в стороны. Спина выгнулась так, что поясница прогнулась, зад приподнялся — ну вылитая течная кошка, честное слово. Руки потянулись назад, пальцы легли на ягодицы и раздвинули их в стороны, открывая вид. Красная, припухшая дырочка, все еще влажная после прошлого раза. Пульсировала слегка, сжималась и разжималась в такт дыханию. Изнутри медленно капала сперма — тягучая, белая, стекала по коже вниз. — Так? — промурлыкал Дазай, повернув голову набок и глядя на Чую одним глазом. В голосе — ни капли стеснения. Только довольство. У Чуи в голове что-то щелкнуло. Да. Да, блять, он определенно жадный. Чуя уставился на него на пару секунд — просто переваривая картинку. Этот вид, этот голос, эта поза. Дазай, весь такой разложенный, раскрытый, предлагающий себя без остатка. Твою мать. Выдохнул. Собрал мысли в кучу, хотя они разбегались, как тараканы. Приблизился, положил руки на его бедра. Пальцы сжались на горячей коже, гладкой, влажной от пота. Чуя качнул бедрами, потерся членом между ягодиц, собирая остатки смазки, размазывая по коже. — Охуенно, — выдохнул он скорее себе, чем Дазаю, и направил головку ко входу. Дазай прикусил губу, глядя на Чую через плечо. Абсолютно довольный тем, что понравилось. Что Чуя смотрит на него голодным взглядом, что руки сжимают бедра, что член уже упирается куда надо. Руки опустились на диван, давая опору, готовясь принять. Чуя вошел. Легко, почти без сопротивления — внутри было все еще влажно, расслабленно, готово. Скользнул до конца, до упора, и замер на секунду, сжимая зубы, пытаясь сдержать стон. Не вышло — вырвалось глухое рычание, когда бедра столкнулись с мягкой плотью ягодиц. Глаза Дазая напротив слегка закатились — даже без простаты, просто от ощущения наполненности, от того, что член снова внутри, снова заполняет, растягивает. Кайфово. Пиздец как кайфово. Чуя вышел почти полностью и снова толкнулся внутрь. Ритмично, размеренно, пока просто нащупывая, проверяя. Дазай поскуливал тихо при каждом толчке — тонко, довольно, зарываясь лицом в подушку. Один толчок — сильнее, глубже, под другим углом — и Чуя попал. Прямо в точку. Головка прошлась по простате, выбивая из Дазая протяжный стон и заставляя мышцы вокруг члена конвульсивно сжаться. — Да... да, там... — выдохнул Осаму в подушку, скуля почти по-щенячьи. Чуя завелся. Руки переместились на диван по бокам от Дазая, опора стала жестче, толчки — быстрее, злее. Он долбил в эту точку, целясь точно, почти не промахиваясь. Голова слегка опустилась, дыхание сбилось, но он пытался держать ритм, не срываться в животную поебень. Дазай приподнялся на локтях, прогнулся сильнее, откинул голову назад — и спиной прижался к груди Чуи. Тепло, мокро, близко. Губы оказались прямо у уха. — Жестче, — выдохнул он вкрадчиво, обжигая дыханием. Чуя дернулся, как от удара током. Он начал вбиваться в него уже не контролируя темп — жестко, быстро, глубоко. Толчки следовали один за другим без остановки, без передышки, член входил до упора и выходил почти полностью, чтобы тут же войти снова. Диван ходил ходуном, ритмично ударяясь о стену. Дазай под ним стонал в открытую — уже не сдерживаясь, не играя, просто отдаваясь процессу. Слюна капала на подушку, собиралась лужей у губ, глаза закатились от удовольствия, в уголках выступили слезы от перенапряжения. Хорошо. Пиздец как хорошо. Чуя опустил голову и впился зубами в лопатку — сильно, до красного следа, до привкуса крови на языке. Рука, лежавшая на диване, переместилась. Не на горло — обычно Дазай любил, когда душили, но в этот раз Чуя захотел иначе. Рука обвила его шею спереди и резко дернула вверх, заставляя приподняться, выгнуться назад. Лицо Дазая оказалось зажато между бицепсом и предплечьем Чуи — жестко, почти грубо. Рука напряглась, пережимая дыхание, и стон Осаму сорвался на хрип. Не от боли — от удовольствия, от этой тонкой грани, когда воздуха не хватает, а член внутри долбит без остановки. Одна рука Дазая взлетела вверх, пальцы вцепились в руку Чуи, сжимая, но не пытаясь убрать. Ногти скользнули по коже, оставляя красные полосы, но сейчас было плевать. Абсолютно плевать. Чуя уже поплыл — голова шла кругом, мысли разбились на осколки, осталось только тело и этот ритм. Ритм начал сбиваться, толчки становились грубее, дерганее. Вторая рука скользнула вниз и сжала член Дазая — твердый, пульсирующий, готовый. Дазаю хватило. Тело выгнулось, задрожало, и он кончил — себе на живот, на руку Чуи, с хриплым стоном, переходящим в скулеж. Вокруг члена все сжалось, задергалось в конвульсиях. Чуя продержался еще четыре толчка. Вошел глубоко, до упора, замер — и кончил внутрь, зажмурившись, прикусив плечо Дазая, чтобы не заорать в голос. Тишина. Только тяжелое дыхание и стук сердца в ушах. Дазай обмяк в его руках — полностью, безвольно, будто все кости разом исчезли. Пару секунд просто висел, тяжело дыша, а потом слегка двинул бедрами, выпуская член из себя. Поморщился — пустота после наполненности всегда бесила — и тут же включил режим нытика. Замычал что-то нечленораздельное, приглушенное — голос звучал странно из-за того, что челюсть до сих пор была зажата рукой Чуи. — Ммм... отпустишь? — промычал он, даже не пытаясь вырваться, просто обозначая проблему. Чуя моргнул пару раз, приходя в себя. Мысли ворочались медленно, как в тумане. Рука разжалась, и Дазай тут же плюхнулся лицом в подушку — безвольно, расслабленно, довольно промычав что-то в ткань. Чуя упал рядом. Точнее, попытался упасть — места на диване после таких кульбитов оставалось не очень много, но он кое-как втиснулся, прижимаясь спиной к спинке, а боком к размякшему телу Дазая. Закрыл глаза. Выдохнул. Минута тишины. Только дыхание двоих и гул телевизора, где все еще играл металл. — ...Ну и хуйня, — выдохнул Чуя в потолок без особой эмоции. Дазай фыркнул в подушку, довольно.