садизм

Смертельный холод распространялся со стремительной скоростью, проникая под тонкую бледную кожу, делая внутренности колкими, словно швейные иглы загнали глубоко-глубоко под слой руки, и вытащить их уже было невозможно. Может, если бы кто-то иной находился рядом, этого не происходило прямо сейчас? С ним. Сейчас. Он не мог думать иначе, атмосфера давила на и без того слабые до отвратительного звука хруста кости, сковывая в тысячу узлов, не давая вырваться, сбежать. Тот парень, он же полностью будто состоял из тьмы. Она сжирала его заживо? Сжирала так же болезненно и невыносимо, как и Рюноскэ? Ответа в пустой светлой головушке не отозвалось, предложение лишь эхом разнеслось по воображаемому пространству, делая рикошет о стены. Голова настолько разболелась, что блондин бы уже помолился всем богам, чтобы ее оторвали, а тело выбросили далеко-далеко. Оно ведь настолько мерзкое и испорченное, что даже бедную почву им не хотелось заполнять, этим сделав ей больнее в раз двадцать. Опорочить ещё раз и без того нищую землю так не хотелось. — Харе уже жалеть себя вечно, нытик херов — толкая на не самый мягкий и чистый футон Рю произнес Ацуши. — Ты вообще соображаешь, что ты делаешь? Ты в своем уме? Отвечай давай, хватит валяться, я с тобой разговариваю между прочим — пиная носком потрёпанных чёрных нью роков в бок неудовлетворенно проговаривал тот. Мимолётная реакция пронеслась, не заставила себя долго ждать, растворяясь на испуганном лице, царапая и уничтожая ранее спокойное эго. И плевать, что Накаджима сам устроил себе же ад, сам возвел себе лишнюю ответственность. — Хватит..ты сам во всем виноват, дурак — неожиданно даже для себя самого произнес самую малость невнятный голос, не отлипая от зависания в пол. Такой же грязный, пыльный, как душа того человека, что надвисал над ним так безумно враждебно, отбрасывая темную тень, словно самый больной ублюдок на свете. Освещения в комнате было на удивление мало, лишь из приоткрытой двери шел поток искусственного источника, которому Акутагава мог немо сказать лишь "спасибо", безудержно моргая белыми ресницами, на которые уже собрались капли слез. Такие же прозрачные и невинные, как и душа, опороченная и погрязневшая от чужого вмешательства. Конечно же, тигр заметил это, и будто сошел с ума окончательно, наклонившись к своему уже нынешнему подопечному, начиная лезть, трогать, поглощать заживо ледяные участки кожи чужого тела, которые только мог позволить себе. Хищно залезая под светлую ткань незнакомых одеяний, уже предвкушая вкус некой победы над хнычущим телом, он наблюдает. Так хочет заметить на неизведанном болезненном лице хоть какой-то намек на похоть. А тот и не сопротивлялся — лишь в испуге пытался поддаться незнакомому безумному чувству, сводящему с ума до дрожи в пальцах, окончательно вдавливая свое тело в пол, будто принимая весь первобытный хаос в себя глубоко внутрь. Удар резко прошёлся по плоским ягодицам, крича отголосками желания обоих парней исследовать странное чувство, хоть на мгновение, вновь неожиданно проходясь по ним рукой, в этот раз нежно, гладя и пытаясь вывести блондина на соответствие эмоции. Настолько жгучие от растерянности и затуманенности сознания, что расплавило бы за миг, не успев даже коснуться кончиком языков, затягивающих глубже, если бы они существовал. Словно самый сладкий и до ужаса горький одновременно наркотик, оставляющий послевкусие их соития на телах, делая грязные следы, от которых уже не отмыться, даже самой чистой водой. Ладони уже прокрались до горящей кожи, смело наглаживая спину с лопатками, будто это происходит не в первой. Будто ломает так, что хочется сломать их в один момент, и лишить права двигаться, но планы были совершенно иные, а варианты развития — бесконечные. Он ушел, оставив за собой только остаток послевкусия их немногочисленной, даже первой игры, вроде такой незначительной, а уже многим объединяющей их вместе. Хотя, ничего и не происходило. Что же чувствовал тогда брошенка, так грубо отвергнутый самой судьбой? А что сам Накаджима? Юноша, сам не сумеющий обуздать себя и свои чувства, хотя уже довольно состоявшийся? Жестоко распрощавшись с тёплыми жестами некой любви, Рюноскэ стал размышлять — что дальше? Нужно, нет, необходимо что-то сделать, чтобы уйти безвозвратно. Никак нельзя оставлять в мафии свои следы, абсолютно нельзя. Просто непростительно. Настолько непозволительно, что чувство глубокого стыда хоронило заживо все остальные чувства и эмоции. А вскоре и самого парня, а это вгоняло в дикий страх. Организация, люди, репутация, доверие — все погибнет, и у Акутагавы не останется ни шанса искупить вину за содеянное. Всё, что могло окружать его самого в этой комнате будто кишило противными личинками, которые готовы выгрызть все органы и душу заодно — чтобы больше не поднялся с худющих ног никогда, и не совершил ни единой ошибки. Безысходность настолько повергла наповал, что и думать не хотелось здраво, что да как. Одно навязчивое преследовало желание — умереть, и больше никогда не говорить. Фантомная боль прекратила свою одержимую манию преследования и без того больного тела, ведь его хозяин наконец-то соизволил сесть на пол. «Что будет в будущем?» Детективу всё таки пришлось тихо смириться с настоящим, приняв участие в этой связи того, что никак не могло даже лежать вместе. Так много параноидально думать над этим всем казалось пыткой, будто тот ублюдок и это продумал, вгоняя в Акутагаву больше депрессии. — Неужели и правда так хочет постебаться надо мной? — совсем тихо, даже шепотом послышалось из дрожащих кровоточащих уст, хозяин которых знатно прикусил покрытую пленочкой плоть, не выдавив из себя ни одного лишнего писка слабости, уже глотая во всю прохладный воздух. Судороги с тремором овладели тело с разумом, не позволяя и шелохнуться, а сознание будто безвозвратно покинуло нежную фарфоровую плоть.