Море не волнуется о нас

Милан – это красная кнопка с неизвестной функцией, подсвеченная и манящая нажать, даже если после этого раздастся взрыв. Это дорожный серпантин, уводящий в глухие дебри, где не ловит связь. Это обещание врача, что «будет не больно», и в это отчаянно хочется верить, пока игла не проткнёт кожу. Это режущая боль в глазах от палящего солнца. Это бескрайнее цветочное поле, где ты бежишь, раскинув руки, и на полном ходу влетаешь в заросли жгучей крапивы. Это короткое «эй», брошенное через плечо, чтобы выдернуть из спасительной прострации обратно в реальность. Это тревога и дискомфорт, когда тебе явно недоговаривают. Это совестливое чувство, когда ты безнадёжно опаздываешь, а тебя всё равно ждут. Это его особенный говор. Едва уловимый акцент со странной «ч» и то, как чётко он выговаривает слова. Слишком чётко на фоне речи остальных. Будто чуть не попавшая в такт нота, которая почему-то звучит лучше самой мелодии. Удивительнее всего было то, как идеально он вписывался в обычный мир. Он смотрелся как влитой на фоне витрины со жвачками, на фоне ржавых заброшенных шпал, около столба с объявлениями о работе или на автобусной остановке под осенним дождём. И совершенно не вписывался на фоне красочных розовых закатов, спокойного тихого моря или вылизанных достопримечательностей, около которых так любил фотографироваться. Всё это отвлекало от него самого. Хотя в их первую встречу он казался совсем другим.

***

Первое сентября. Начало девятого класса. Солнце палило нещадно. Приходилось постоянно щуриться, прикладывать ладонь козырьком ко лбу и прятаться в тенях от деревьев, чтобы хоть как-то разглядеть своих. Бело-чёрная стайка одноклассников, официально и неудобно одетая первый и последний раз за учебный год, по привычке столпилась с самого краю линейки. Правда, куда меньшим составом, чем обычно. У кого-то лето, видимо, ещё не закончилось – эти счастливчики издевательски присылали фотки пляжей в чат класса прямо после того, как кто-то скинул расписание на завтра. Паша смотрел на суету вокруг с лёгкой иронией. Едва помещающиеся огромные букеты в трясущихся руках первоклашек. Их суетливые и счастливые родители позади, пытающиеся снять своих чад на камеры телефонов со всех ракурсов. И уже куда менее счастливые ребята постарше, с мрачными лицами познавшие перспективу своей первой в жизни пятидневки. Раньше эта линейка казалась бесконечной пыткой. Теперь же Паша с удивлением заметил, как быстро пролетели эти минуты торжественных речей, будто кто-то зажал кнопку перемотки на кассете. Но монотонность момента разрушил тихий спор и сдавленный смешок где-то сзади. Паша обернулся. В задних рядах, чуть поодаль от их кучки, стоял парень, которого он раньше никогда не видел. Улыбающийся во все тридцать два, с лезущей в глаза светлой чёлкой, в мятой рубашке, небрежно выпущенной поверх брюк, будто он бежал всю дорогу до школы. У него было почти такое же восторженное и глупое выражение лица, как у тех самых первоклашек. В одной руке он держал обычную картонную коробку яблочного «Добрый» с торчащей трубочкой, а второй пытался поправить вечно съезжающий с плеча рюкзак. — Это новенький, к нам перевёлся, — заговорщически прошептала рядом стоящая одноклассница, наклонившись к Паше. — Говорят, из-за границы аж приехал. Паша скептически изогнул бровь. Новенький тем временем с невозмутимым видом отпил из трубочки. В ту же секунду по его лицу пробежала лёгкая, но очень красноречивая судорога. Глаза чуть заслезились. Стоявшие около него пацаны переглянулись и сдавленно заржали, озираясь вокруг. — Что там происходит? Одноклассница рядом лишь неопределённо пожала плечами. А тот парень, будто услышав шепотки, повернул голову и посмотрел прямо на Пашу. Серые глаза новенького смотрели с вызовом, весело и шально, будто проверяя Пашу на прочность. «Сдашь или промолчишь?» Паша почувствовал, как внутри что-то ёкнуло, но не отвернулся. И тогда новенький, ни на секунду не смутившись, подмигнул ему. А затем ещё раз приложился к трубочке со своим импровизированным коктейлем. Настоящее счастье, подумал Паша, что их классуха ушла в декрет ещё в конце прошлого года, а новую ещё представить не успели. Иначе этот кадр вылетел бы с линейки в первую же секунду.

***

Потолок, казалось, опустился на пару метров вниз, давил на плечи. Дверные косяки, разрисованные матерными тэгами парты, мерзотно гудящие лампы – всё это разом навалилось, сплющивая, будто намертво запирая Пашу в котле, наполненном людьми. Алла Викторовна застыла у доски. Мелок в её пальцах крошился, вырисовывая по зелёной доске списки и даты. Слишком молодая для их класса, словно только-только сошла с обложки брошюр пединститута. Взяла «бэшек» первыми в своей жизни. И, судя по её загнанному виду, последними. — …сменная обувь обязательно. Карманные деньги по желанию. В классе подозрительно тихо. Ни единого смешка, случайно включенной музыки или видео, даже вечно шепчущиеся девчонки сейчас послушно внимали, переваривая новую информацию. Паша привычно полулежал на стуле так, что поясница ныла уже добрые полчаса. Деревянная спинка впивалась в позвонки, но двигаться не хотелось. Осенние каникулы маячили своей свободой через три дня. Ещё с самого утра Алла Викторовна влетела в кабинет с горящими глазами, рассказывая, что эту поездку они запомнят на всю жизнь. «Последний год вместе, ребята!» — щебетала она, явно стараясь заразить их энтузиазмом. Но сейчас, расписывая всё вдоль и поперёк, она стояла у доски с задумчивым лицом. И Паша отчётливо видел, как тает её надежда на то, что буйная молодёжь сможет соблюсти все правила безопасности, стоя на пороге мелькающей удавки из бланков, и спокойно пережить поездку без травм, полиции и скандалов. — …поездка по историческим местам. Это не просто экскурсия. Это… Учительница осеклась на полуслове и судорожно сглотнула. Паша вгляделся в её лицо. Бледно-розовая помада, контур выведен идеально ровно, но всё равно кажется: вот-вот всё размажется оттого, как нервно она жуёт губы изнутри. — Запишите себе информацию. Родителям я уже всё скинула, — она устало стряхнула пыль от мела с пальцев. Паша полез в карман на автомате, проверить чат класса. Уведомления он вырубил давно, иначе бы телефон не выдержал ежеминутные вибрации, ибо диалог там не прекращался никогда. Будто личек у людей не существовало. И сейчас в беседе полыхал пожар. Списки, споры: кто с кем делит места в поезде, кто какую еду тащит. Кто что планирует, и сколько стоит выкупить человека из тюрьмы. Милан молчал. И это было очень странно. Обычно он с ноги влетал в диалог первым, вставляя свои пять копеек о том, что «наш класс эту поездку всё равно феерично проебёт». Паша скосил на него глаза. Он сидел, скучающе смотря куда-то в сторону. Паша поймал себя на мысли, что пытается вспомнить, в какой именно момент физически начал ощущать его присутствие: температуру тела, ритм дыхания, привычки, которые уже давно делились на них двоих. Мысль не дошла до конца. Паша легонько пихнул его локтем в бок. — Что думаешь? Милан дёрнул плечом, продолжая буравить взглядом парту. — Я пас, — бросил он глухо. — Чего тут думать? Где я тебе столько деняк возьму за один вечер? Он усмехнулся. — Разве что в чернуху какую-нибудь вписаться… От этой вымученной ухмылки Паше захотелось его встряхнуть. Схватить за воротник и с силой вытрясти из него всю безнадёгу. — Не шути так, — Паша нахмурился. — А какие шутки? — Милан сгорбился, подперев щёку кулаком. Светлые пряди упали на глаза, но он даже не попытался их убрать. — Хочется поехать, блин. Но просить… Отец скажет: «Со своих денег – пожалуйста. Нету? Jebi se, сыночка». Паша открыл рот, но нужные слова не пришли. Картинка в голове вырисовывалась очень красочная: как он смотрит в окошко поезда, рисует на запотевшем стекле грустный смайлик. Как потом ходит и от скуки впитывает рассказы классной. В худшей версии – идя с ней под ручку. — А мне там без тебя делать вообще нечего будет, — и это была чистая правда. Паша зеркально перенял его позу, тяжело оперевшись головой на руку, в попытках заглянуть ему в глаза. — Давай я что-нибудь придумаю. — Ой, нет, — Милан болезненно скривился, словно Паша предложил ему кого-то ограбить. — Не надо. Просто не поеду и всё, забей. И прежде чем Паша успевает подобрать хоть какие-то правильные слова, чтобы пробить эту его внезапную упёртость, над самым ухом истерично лязгает звонок с урока, заставляя весь класс мгновенно подорваться с мест и зашуршать рюкзаками. Паша быстро сгребает свои вещи, лихорадочно соображая, как выкрутиться из ситуации и решить вопрос так, чтобы не задеть чужое непомерное эго, и, стараясь звучать максимально непринуждённо, бросает: — Слушай, мне тут надо… отойти ненадолго. Милан, уже закинувший свой рюкзак на одно плечо, лишь как-то совершенно равнодушно пожимает плечами, всем своим видом демонстрируя, что ему абсолютно побоку на Пашины загадочные перемещения. — Как скажешь, — отзывается он. — Я тогда в столовку погнал, ловить тут всё равно больше нечего. И, не дожидаясь ответа, разворачивается и ловко ввинчивается в шумную толпу одноклассников, широким потоком вываливающуюся в коридор. Паша остаётся торчать у парты, гипнотизируя взглядом его удаляющуюся, то и дело мелькающую среди чужих затылков светлую макушку, пока внутри – где-то под солнечным сплетением – медленно и верно затягивается тугой узел, оставлять который просто так он, конечно же, не собирается. Милан может сколько угодно строить из себя непризнанного гения-мученика, гордо плюющего на мирские блага, но Паша слишком хорошо его знает, чтобы не понимать: поездка нужна им обоим. Да и трястись в душном поезде, слушая Аллочкины завывания и деля сухпаек с кем-то из унылых одноклассников без Милана, было бы равносильно добровольной пытке. Закинув рюкзак на плечо и целенаправленно зашагав в самый глухой угол коридора, Паша приваливается к облупившейся зелёной краске стены и достаёт телефон. Мучительно долго вслушиваясь в тягучие гудки и уже судорожно перебирая, у кого из знакомых можно перехватить денег до конца недели, пока вызов наконец не принимают. На фоне привычно гудит офис. Место, где Елена пропадает сутками, и Паша почти физически видит картину с непрерывно стрекочущими принтерами, звенящими стационарными телефонами и кем-то, кто на заднем плане истерично отчитывает подчинённых. — Мам, мне деньги нужны, — рубит Паша без долгих вступлений, прикрывая свободное ухо ладонью от коридорного шума. — У нас тут школьная поездка по историческим местам намечается. В трубке повисает секундная пауза, сквозь которую отчётливо пробивается стук клавиатуры. — По историческим местам? — голос Елены прозвучал сухо. — С твоим средним баллом, Паш, тебе бы за учебниками сидеть. У тебя ЕГЭ на носу, а ты по экскурсиям кататься собрался. — Мам, так в этом и суть, — Паша опирается спиной о стену, выдавая аргумент, который придумал заранее. — Историчка организует. Кто едет и потом делает проект по этой поездке – тому автоматом закрывают двойки за триместр. Мне это сейчас жизненно необходимо, сама знаешь. Елена тяжело вздыхает. — Ладно. Сколько? Паша называет сумму, не моргнув глазом умножая её на два и не испытывая абсолютно никаких угрызений совести. В конце концов, поездка реальная, а то, что сумма ушла на двоих – это чисто технические детали в вопросе, который просто требовал решения, и Паша его нашёл. — Сколько? — Елена даже перестаёт печатать. — Вы туда на золотой карете едете? — Мам, там на два дня, — невозмутимо отвечает Паша, на ходу вспоминая расходы. — Поезд, ночёвка в гостишке, трёхразовое питание и билеты всякие. Плюс экскурсоводы. Сейчас всё дорого. Снова тяжёлый вздох в трубке. — Скинула. Но учти, Паша. Если после этой «исторической поездки» у тебя всё равно выйдет трояк – карманных денег до Нового года не увидишь. Вызов обрывается короткими гудками. Быстро открыв банкинг, где после мигания обновляющегося экрана уже светится заветная сумма, Паша вбивает номер Аллы Викторовны. Ни на секунду не сомневаясь, переводит всё целиком и добивает платёж короткой припиской: «За Исаакова и Ристича». Поскорее увидеть лицо Милана, чтобы раз и навсегда заткнуть это унылое бухчание про безденежье. Теперь они точно едут вместе, и это кажется абсолютно логичным и правильным. Убрав телефон в карман, он уверенным шагом направляется в столовую, где стоит привычный, бьющий по мозгам гвалт, от которого с непривычки вполне может заложить уши. Оглядевшись, Паша быстро выхватывает в толпе нужную светлую макушку и видит, что Милан сидит за их любимым угловым столиком у окна не один. Рядом трётся Оля, которая, закинув ногу на ногу и легонько покачивая мыском кроссовка, увлечённо тычет Милану в экран своего телефона, пока тот скользит взглядом по дисплею и кивает. В груди привычно, словно по щелчку тумблера, колет раздражением из-за того, что она опять влезла в их пространство. Но сегодня эта вспышка гаснет, даже не успев толком разгореться, потому что у него есть конкретная, касающаяся только их двоих новость, и присутствие Оли этому никак не помешает. Подойдя вплотную и нависнув над столом, Паша уверенно кладёт обе руки на спинку свободного стула. — Слушай, — начинает он, снова решив не тянуть. — Насчёт поездки. Милан нехотя отрывается от Олиного телефона, переводит свой взгляд на Пашу и вопросительно дёргает бровью: — М? — Я, короче, скинул Аллке за нас двоих, — Паша суёт руки глубоко в карманы джинсов, стараясь говорить максимально аккуратно и ровно, чтобы это прозвучало заботливо и ни в коем случае не ударило по чужой гордости, тем более в присутствии посторонних. — Так что ты едешь, а отдашь, когда сможешь. Или можешь вообще не отдавать, считая это моим подгоном. Над столом повисает плотная пауза, сквозь которую фоном пробивается лишь монотонный гул столовки, лязг алюминиевой посуды и бессвязные выкрики мелких. Оля перестаёт жевать жвачку и медленно переводит взгляд с Паши на Милана, в то время как в её глазах внезапно вспыхивает откровенная и подозрительно понимающая смешинка, заставляющая Пашу мысленно запнуться. Милан замирает, неотрывно смотря на Пашу снизу вверх и даже не моргая. А затем его губы предательски дёргаются, уголки рта медленно ползут вверх, а глаза щурятся, превращаясь в две хитрые щёлочки. Он резко откидывает голову назад и вдруг заливается таким громким смехом, что проходящие мимо школьники даже начинают оборачиваться. Паша хмурится, чувствуя, как внутри моментально и с треском обрывается какой-то трос, уступая место растерянности. — Чего смешного? Я тебе абсолютно серьёзно говорю. — Ой, бля-я-я, — стонет Милан, сгибаясь пополам и упираясь лбом в край стола, пока его плечи мелко трясутся от хохота, а затем поднимает руку, стирая выступившую в уголке глаза слезу, — Исааков… Господи, ты такой лошара, я просто не могу. Наблюдающая за этой сценой с самым довольным видом на свете Оля подпирает щеку кулаком и насмешливо фыркает, наслаждаясь бесплатным билетом в первый ряд. Паша чувствует, как щёки моментально обжигает стыдом, а уши пылают так сильно, что от них впору прикуривать. Он с глухим стуком выдвигает стул, чтобы рухнуть на сиденье напротив. — Ну, — подаётся Паша вперёд, — а сейчас-то что не так, я нихуя не понял? Милан наконец выпрямляется и, всё ещё прерывисто посмеиваясь и тяжело дыша, тянется через стол, полностью игнорируя напряжённую позу Паши, чтобы ласково похлопать его по плечу. — Ромео, расслабься, — тянет он, — я за себя закинул бабки сразу, ещё на уроке. Шестерёнки в Пашиной башке со скрипом и лязгом останавливаются, выдавая критическую системную ошибку. — В смысле сам? — с трудом выдавливает он из себя. — Ты же полдня сидел с таким видом, будто у тебя кто-то умер… — Ну, — Милан хитро щурится, вальяжно откидываясь на спинку стула и закладывая руки за голову, пока в его серых глазах вовсю пляшут шальные огоньки. — Мои, прикинь, расщедрились, прямо чудо чудное и диво дивное. Выдали бабки со словами «Езжай, проветри мозги, балбес, а то дома от тебя толку ноль», так что я Аллочке на карту сразу всё и перевёл. Глядя на вытянувшуюся физиономию Паши, Оля тихонько смеётся и беззлобно пихает Милана локтем в бок: — Доволен? Манипулятор хренов. Милан в ответ лишь довольно улыбается. — А какого хуя ты мне тогда концерт устроил про то, как тебе без меня тоскливо будет? — Паша повышает голос, потому что уже абсолютно плевать на то, что Оля сидит прямо тут, и что на них уже в открытую оборачиваются от соседних столиков. — Да просто так, — Милан пожимает плечами, нацепив ту самую абсолютно обезоруживающую и насквозь бесстыдную улыбку, от которой у Паши сводит скулы, потому что в ней нет ни капли раскаяния, а только чистый восторг от удавшейся шалости. — Просто хотел посмотреть, как ты засуетишься, и ты меня не подвёл. Иди теперь к классухе просить возврат средств со словами, что ты жёстко разочаровался в благотворительности. Оля тем временем сгребает свой телефон со стола. — Паш, иди реально забери деньги. А то Аллочка их быстро на шторы пустит, — она понимающе кивает ему, вставая из-за стола. — А этому, — кивает на Милана, — в следующий раз пусть сам свои кризисы финансовые решает. Она коротко машет им рукой и быстро растворяется в плотной толпе школьников. Паша же остаётся сидеть на месте, тяжело буравя взглядом довольную, сияющую физиономию Мила и чувствуя, как отчаянно чешутся руки от желания наорать на него и в красках высказать всё, что он думает о его идиотских шутках и проверках на прочность. — Какой же ты всё-таки уёбок, — в конце концов глухо выдыхает Паша, так и не найдя в себе сил подняться и уйти. Милан хмыкает, опираясь подбородком на сплетённые пальцы. — Зато ты у нас настоящий рыцарь, Исааков, — он чуть наклоняет голову набок. — Скажи честно, ты бы мне эти бабки и так отдал? Даже если бы я прямо сказал, что мне просто влом просить у своих? Паша судорожно сглатывает горький ком в горле, чувствуя, как эта его бьющая точно под дых проницательность в очередной раз выбивает весь кислород из лёгких. — Я бы тебе, блять, и почку отдал, если бы ты не был таким дебилом, — огрызается он, но голос предательски садится на последних словах. Милан молчит, не отрывая серых глаз от Пашиного раскрасневшегося лица, словно взвешивая каждое услышанное слово, а потом неторопливо протягивает руку через стол и накрывает своей прохладной ладонью всё ещё сжатый Пашин кулак. Жест выходит простым, практически машинальным, но он каким-то совершенно необъяснимым образом разом гасит весь бушующий внутри ураган, и Паша даже не думает отдёргивать руку или привычно паниковать, а только глубоко выдыхает и послушно расслабляет пальцы, позволяя этому мимолётному прикосновению окончательно заземлить себя. — Почку оставь себе, — тихо роняет Милан, напоследок мягко проведя большим пальцем по его костяшкам, прежде чем убрать руку и лениво подхватить свой рюкзак. — Мне пока и твоих карманных хватит. Пошли на урок, благотворитель.

***

Паша сидел на незаправленной кровати, поджав под себя ноги. Едва успев согреться после пробежки под проливным дождём. Быстро написал самое позорное сообщение в своей жизни классной руководительнице про «ошибочный перевод», выслушал её удивлённое голосовое и теперь просто тупо уставился в стену. Ещё кое-что нужно… «Как вы чувствуете себя в обществе одних мужчин? — Испытываете удовольствие (даже от одной мысли, что рядом одни мужчины). — Испытываете постоянную неловкость и напряжение. — При просмотре эротической сцены между двумя парнями вы…» — Мда, — выдохнул Паша, швырнув телефон на смятое одеяло. Это был какой-то запредельный пиздец. Третий по счёту тест с кричащим однокоренным названием отлетел в закрытые вкладки. Туда же, куда полчаса назад улетел душный опросник с психологического сайта про «гендерные девиации». И ровно туда же, куда отправилась закрытая вкладка инкогнито с порнхабом, оставившая после себя только чувство стыда. Паша пытался разложить свои реакции на голые биологические процессы. Ну да, выброс гормонов. Сбой, какая-то временная поломка в нейронных связях, короткое замыкание в системе. У него никогда не было желания лобызаться по подъездам до стёртых губ или реветь в подушку от разлуки с кем-то абстрактным. Ну как абстрактным. В том-то и дело, что всё это было пиздец как конкретно. Совершенно не абстрактная болтовня шла непрерывным фоном, потому что рядом был его лучший друг. Даже если Паша молчал, если ему было тупо нечего рассказать, Милан всегда знал, что делать. Просто помолчать рядом? Легко. Взять инициативу на себя? Без проблем. Он знал, где нужно пошутить, а где слегка кольнуть, чтобы привести в чувства. Паша чувствовал себя так, будто лежит у Мила на ладони. Будто тот сам, по-хозяйски, без стука залез ему в голову, выбил дверь ногой и расставил там всё по своему вкусу. И Паше было невдомёк – как он до сих пор не спалился? Как Милан, со своим рентгеновским зрением и привычкой замечать всё, не заметил? Или Паша давно спалился, но почему тогда Милан играет с ним в эту садистскую игру, подкидывая намёки и тут же откатывая назад, прячась за шутками? И ещё сотня «или». И тысяча «что». И миллион «почему». Они роились в голове, как клубок червей, не давая ни секунды покоя. Стоит ли прямо сейчас начать озираться в поисках скрытых камер? Ждать, что из шкафа выпрыгнет камерамэн с криком «Это пранк, бро»? Или проще зарыться в землю с головой, унести весь этот унылый бред в могилу, просто чтобы не сталкиваться с реальностью? Или Паша так же будет просиживать штаны за партой, тупо пялясь то на доску, то на фигуру рядом. Будет вспоминать тяжесть его головы на своём плече, слишком тяжёлую для обычной человеческой. Он точно не человек. Он – это что-то сравнимое с психической атакой. Настоящий псиоп, направленный только чтобы свести Пашу с ума, или созданное в секретных лабораториях биологическое оружие, идеально подходящее под все Пашины мысли и желания. Оружие поражения локального действия. Жаль, не убивало сразу, а кололось похлеще битого стекла, застрявшего в горле. И в мысленном списке, который Паша лихорадочно составлял и перечёркивал последние дни, не было ни одного логичного аргумента «против». Только ощущение, что он собирает улики на самого себя. Телефон на смятом одеяле коротко и сухо завибрировал. Экран загорелся, осветив потолок. Алла Викторовна: Ребята, кто едет, напишите свои фамилии. Жду до 20:00. Паша тяжело перевернулся на живот. Пружины матраса скрипнули. Он уставился в экран, который загорался снова и снова от сыплющихся сообщений. Чат ожил. Соколова, Бережной, Гущин, Ковальчук, Морозова, Чумаченко… Кленовская, Соловьёва, Петрова… Имена мелькали, сливаясь в бессмысленный текст. Паша ждал. Сам не зная почему, он просто затаил дыхание, вглядываясь в появляющиеся строчки. Увидел нужную фамилию и быстро написал свою вслед. Ристич Исааков Он безотрывно смотрел на эти два слова, стоящие вплотную друг к другу. В солнечном сплетении, где до этого пульсировала, скручивая внутренности, паника, вдруг разлилось обжигающее тепло. Будто это был не просто сухой список в школьном чате, набранный на скорую руку, а тайный, понятный только ему, посланный знак свыше. Одобрение от вселенной. Алла Викторовна: ВТОРОГО НОЯБРЯ в 7:45 у железнодорожного вокзала, центральный вход. Не опаздываем. Паша уткнулся лицом в сгиб локтя, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбке.