Море не волнуется о нас

Телефон молчит. Ни единого звука за последний час, будто кто-то отключил звук в целом мире. Или Паша оглох, пока ловил каждую вибрацию в воздухе. Ну и пошёл он нахуй. Отбрасывает телефон на другой край кровати, но через минуту уже снова тянется за ним, потому что руки не слушаются и живут своей жизнью. Весь следующий день он провалялся, глядя в потолок. Как тюлень, без сил, без желания двигаться, только с вопросом: «Ну и чего ты добился?». Мать заходила раз пять. Сначала с чаем, потом с бутербродами и вопросом, почему он всё ещё в кровати, когда на дворе уже три часа дня. Паша отвечал односложно, она спрашивала про Милана: «вы не виделись сегодня?». Паша сказал, что тот занят. Наверное, даже не соврал. Грудную клетку давит так, что не вздохнуть. Паша отжимался на грязном полу, пытался отвлечься на сериалы, выпил подряд пять кружек чаю – бесполезно. Мир будто сговорился, раскидывая повсюду колючие намёки: случайный взгляд в окно – а там два голубя на карнизе, прижавшиеся друг к другу. Пролистал ленту – цитата про любовь, про то, что «нельзя быть рядом с тем, кто не тянется к тебе в ответ». И вот уже Ватсон на экране не говорит умных вещей, а мычит что-то неразборчивое, пока Паша тупо пялится, пропуская всё важное. Всё возвращало обратно. В этот поток рваных мыслей, от которых хотелось то ли выть, то ли разбить телефон об стену. И зачем он тогда согласился. Да мало того, что согласился, он ведь припёрся. Надел нормальную футболку, крутился перед зеркалом, укладывая волосы, будто на свидание. Самому от себя становилось противно, когда он думал об этом: насколько по-детски всё это выглядело со стороны, и как жалко, наверное, смотрелся потом он в их глазах. Паша начал беситься на Милана. За то, что тот каким-то волшебным образом заставлял его чувствовать себя одновременно виноватым и обиженным. Иррациональное разочарование билось в груди, отдаваясь тупыми толчками в голову. И это была совсем не та обида, когда он назло прятал листок с контрольной, ухмыляясь в предвкушении Пашиной паники. И не та, когда рассказывал чужим его секреты – случайно, потому что язык длиннее мозговых извилин. Вообще, если вспоминать, Милан много раз мог его задеть, но как-то не задевал по-настоящему. Паша слишком хорошо его знал. Знал эту привычку говорить первое, что в голову придёт, не со зла, а просто потому, что мысль идёт быстрее языка. И не обижался никогда по-серьёзному. А сейчас хотелось сжать челюсть так, чтобы зубы захрустели. Чтобы этот хруст перекрыл внутренний вой. Чтобы хоть немного напряжения ушло через физическую боль – моральная уже не лезла ни в какие ворота. Ему хотелось написать длинное прощальное сообщение с криком души, поставить рядом бутылку виски и задушиться к чертям – лишь бы Милан понял. Лишь бы этот зелёный кружок наконец сдвинулся и превратился в заветное «печатает…». И всё кажется неправильным и неудобным. Родная комната слишком тусклая и чужая, будто стены подслушали его мысли и поменяли окрас. Одежда то и дело мешалась: ворот толстовки пережимал шею, ткань слишком сильно тёрла кожу, рукав цеплялся за дверные ручки, чуть не выдирая их. Это был дискомфорт, возведённый в абсолют, когда каждое движение кажется лишним и каждая секунда растягивается в километры испорченной киноплёнки, которую перезаписывают и перезаписывают, но всё равно не могут сделать нормально. Возможно, стоило помедитировать. Стать буддистским ламой, нахуй. Уйти в горы, странствовать навсегда. Сидеть на холодных камнях, задумчиво смотреть на закат и не дёргаться. А потом очередное уведомление подрывало Пашу с места, возвращая в этот ненавистный круговорот. Но натыкался на сообщения с общих бесед или недодрузей, появлявшихся раз в месяц в личке с новыми офигительными предложениями или вопросами о свободной квартире. За окном давно уже было темно, и только редкие машины проезжали по мокрому асфальту, скрипя тормозами, и где-то вдалеке играла кальянная музыка. Паша лежал и слушал этот обычный городской шум, ему казалось, что он единственный человек во всём этом районе, кто выпал из потока жизни в собственный мир. «А что, если они прямо сейчас обсуждают меня?» Приходит навязчивая мысль, и Паша не может её прогнать. «Что, если Милан ей пишет: «Паша вчера какой-то странный был, ушёл резко, не знаю, что с ним». А она отвечает: «Да он просто долбоёб, не обращай внимания». И они оба смеются, им весело. Но ведь это он сам не смог взять себя в руки и остаться. Может, всё не так. Он же чувствует. Третьим глазом видит, душой ощущает – что неправ. Что есть что-то во взгляде из-под полуприкрытых век, что-то в неторопливых жестах, в голосе, в его словах, шутках, так часто переходящих границы. Да и, блять, почему Паша вообще это размусоливает? Внутри щёлкает переключатель. Паша вдруг чувствует, что больше не может лежать в этой душной комнате и ждать, когда Милан соизволит написать пару слов. Казалось, если останется здесь ещё хоть на минуту, в перемалывании слов чужих и своих, то начнёт выть в голос либо сделает что-то ещё более идиотское, о чём пожалеет уже через секунду. С ебанутых спроса нет. Паша больше не пытается спорить сам с собой. Он идет в коридор и находит кроссовки на ощупь, потому что не включает свет – не хочет видеть своё отражение в зеркале. Вдруг взглянет себе в глаза затравленным зверьком, испугается и снова пойдет и рухнет в кровать, чтобы дальше жечь взглядом потолок. Может, Милан обиделся и не хочет его видеть? А, похуй. Паша суёт телефон в карман, нашаривает ключи на тумбочке – они громко звенят, и этот звук мог бы обломать его план на корню. Он оглядывается через плечо, смотря на закрытую дверь маминой комнаты. Тишина. Он выскальзывает в подъезд, аккуратно прикрывая дверь за собой, чтобы случайно не хлопнуть. На лестничной клетке темно – лампочка перегорела ещё на прошлой неделе. Паша спускается на ощупь, держась за перила, натыкается пальцами на липкое пятно, но не отдёргивает руку. Потому что если свалится сейчас, то уже не встанет. Просто покорно ляжет на бетонные ступеньки, принимая судьбу. На крыльце он останавливается, делает глубокий вдох. Лёгкие наполняются холодным октябрьским воздухом, и голова немного проясняется. Решимость прёт наружу, неконтролируемая улыбка сама растягивает лицо, изнутри распирает от собственной дерзости. От намерения если не рассказать, то хотя бы послушать. Посмотреть ему в глаза. Извиниться в конце концов, чёрт знает за что, но извиниться. Идти недолго. Милан живёт в десяти минутах ходьбы. Старое кирпичное здание издалека смотрело на Пашу с азартом, будто само подстрекало сделать какую-нибудь глупость. И ему ужасно хотелось. Сейчас в его окне темно. Но Паша знает, что Милан там – «онлайн» в профиле всё ещё горит. А Паша идёт. Просто идёт через двор, шаркая кроссовками по мокрому асфальту, лужи отражают редкие фонари, и он наступает прямо в них, не обходя, потому что какая разница, мокрые ноги или сухие, когда изнутри и так морозит. Он доходит до подъезда, останавливается под окнами, задирает голову и смотрит на тёмный прямоугольник на третьем этаже. Паша чувствует себя полным идиотом. Прибежал сюда в час ночи без единой мысли о плане. Он оглядывается: под ногами мелкая галька, которой посыпают дорожки. План рождается мгновенно. Паша наклоняется, подбирает камешек, взвешивает на ладони – легкий, но долетит, если нормально замахнуться. В голове проносится, что это полный бред. Что он сейчас, как в старом фильме, будет кидать камешки в окно, как влюблённый дурак под балконом. От этой мысли становится смешно и стрёмно одновременно. Смешно – потому что абсурд ситуации зашкаливает. Стрёмно – потому что это правда, он действительно этот влюблённый дурак. С ебанутых спроса нет. Он отступает на пару шагов назад, чтобы удобнее было целиться, замахивается и бросает первый камень. Тот ударяется где-то о подоконник второго этажа и падает вниз, не долетев. Паша выдыхает – рука дрожит, и координация хромает, но он подбирает второй камень, побольше, прицеливается тщательнее и кидает снова. На этот раз громче – камень бьёт прямо в нужную раму. Паша замирает, вглядываясь в тёмное окно, и ждёт. Сдвигается ткань штор, и в щель просачивается слабый свет. Паша задирает голову и смотрит вверх. Милана не видно – только силуэт за стеклом, смазанный и неясный, но Паша знает, что он там, смотрит вниз и видит его, стоящего посреди двора в одной толстовке, похожего на конченого психопата. Он поднимает руку и машет, чтобы Милан понял, кто это, чтобы не принял за хулигана или за пьяного соседа. Тот смотрит вниз, и Паша видит, как он узнаёт его – голова чуть наклоняется вбок, будто Милан не верит своим глазам. Потом он открывает окно и высовывается наружу. — Ты ебанутый? — голос у него хриплый и злой, и Паша слышит каждое слово, потому что в ночной тишине даже шёпот разносится на сотню метров. — Что, мајку ти, у тебя в башке? Окно на этаж выше тоже распахивается, и наружу высовывается знакомая фигура – в старом халате и с лицом, которое, кажется, не знало улыбки со времён Советского Союза. — Это кто там балуется? — голос у тёти Оли такой же громкий и визгливый, как и в подъезде, когда она отчитывала их за прогулы. — Вы что, спать не даёте людям? Я сейчас полицию вызову! Милан, всё ещё торчащий из окна, закатывает глаза и что-то бормочет себе под нос. Паша не разбирает слов, но по тону чувствует – ругательства. — Тёть Оль, это я, Паша, — кричит он, задрав голову. — Извините, пожалуйста, я сейчас уже ухожу. — Паша? Какой Паша? — тётя Оля всматривается внимательнее, переваливаясь через подоконник, и Паша молится про себя, чтобы она случаем не вывалилась. — Ах, это ты, Исааков? Ах ты ж хулиган… А матери твоей я завтра же позвоню, чтобы знала, чем её сын ночами занимается. — Тёть Оль, — подаёт голос Милан, и голос у него звучит уже устало и даже немного виновато. — Он ко мне пришёл, это я его позвал. Извините, больше не повторится. — И ты туда же, Ристич! — тётя Оля переключает своё внимание на Милана. — Я на вас управу найду, вот увидите. Она ещё что-то бормочет про «современную молодёжь», про «спать не дают людям» и про то, что «в её время такого безобразия не было», но наконец захлопывает окно. Милан смотрит вниз, в полутьме сложно разобрать его эмоции. Паша больше ничего не кричит, тётя Оля наверняка ещё подслушивает из-за занавески. — Иди нахуй, Паша, — уже тише кричит Милан. — Час ночи. — Выходи. Милан убирает руки с подоконника и исчезает в глубине комнаты. А Паша стоит, смотрит на подъездную дверь и ждёт, и в голове у него пусто – ни одной мысли, ни одного плана, только это ровное: «С ебанутых спроса нет». И он, кажется, окончательно и бесповоротно – ебанутый. Потому что только ебанутый будет стоять под чужим окном в час ночи, в октябрьском холоде, и кидать камни в стекло, чтобы вызвать на разговор человека, всего денёк не выходившего на связь, и при этом ещё и удостоится лекции от злобной тётки, которая завтра же настучит всем про всех. Только ебанутый будет так сильно бояться потерять кого-то, кого ещё даже не приобрёл. Дверь подъезда распахивается. На крыльцо вылетает Милан – растрёпанный, кое-как накинувший кофту. Он останавливается в двух шагах от Паши, тяжело дышит, явно спешил и пробежался по лестнице. — Ты мог окно разбить. — Милан говорит тихо, но шёпот надрывается. Он подхватывает Пашу под руку, уводя из света фонарей в тень. — Који нормалан човек баца камење у прозор у један сат? Ебать твой рот. Какой нормальный человек, Паш? Паша молчит. Он смотрит на Милана, на его растянутую домашнюю футболку, из-под которой виднеется ключица, и чувствует, как всё внутри начинает оттаивать. Слова оказались не особо нужны – они разом вылетели из головы под его напором. Под прикосновениями тёплых рук, сейчас крепко вцепившихся в предплечье. Под взглядом серых глаз, в темноте казавшихся совсем бесцветными. — Ты почему не писал? — говорит Паша наконец, когда Милан утаскивает в сторону, подальше от дома. Милан смотрит на него секунду, потом тяжело выдыхает и проводит свободной рукой по лицу, но Паша замечает, как его пальцы чуть дрожат. — Бля, ты сам тоже не писал, — говорит он, и голос у него такой, будто он объясняет прописные истины первокласснику. — А вот почему – вопрос поинтереснее. — Я… эм, — Паша сглатывает. — Ждал. Милан усмехается и отпускает Пашину руку. — Чего? Приглашения? У меня очереди на переписку нет, — он хлопает по карманам спортивок. — Сам убежал, сам молчал, а камни в окно получаю я. Ты прям как коллектор, сука. — А ты, значит, не ждал? — А с чего ты взял, что я ждал? — Милан перекривляет его интонацию, всё ещё похлопывая по карманам, но уже кофты. — Сидел, страдал, в окошко смотрел, платочком слёзы утирал. Да-да. Паша тяжело вздыхает. — Ты реально бесишь, — говорит он. — А если б я тебя не бесил, ты бы вообще берега попутал. Паша достаёт из кармана толстовки пачку, вытаскивает одну и протягивает Милану. Тот тянется взять, но Паша резко отводит руку в сторону. — Так чё не писал-то? Занят был чем-то? — он невинно смотрит на попытки Милана выхватить сигарету. Но Паша выше, коротышка-курильщик не достаёт, когда Исааков поднимает руку выше. — Ну ты издеваешься, каланча? — Милан складывает руки на груди и строго смотрит на него. — Я не буду тут как собачка за сижкой прыгать. Достоинство ещё живо. — Да я и не прошу, это моя сигарета, — Паша зажимает фильтр губами и чиркает зажигалкой. Прикуривает, затягивается и только потом смотрит на Милана сквозь дым, не отводя взгляда. — Говори давай. Чё молчал? Милан кривится, отворачивается. В отсвете уличного фонаря он кажется просто сошедшим с картинки. Красивый до помрачения сознания, с едва видными веснушками, появившимися, видимо, от недавнего солнца. — А ты не подумал, что мне, может, тоже писать не хотелось? — говорит он ровно, смотря куда-то вбок. Но руки, безостановочно теребящие край накинутой кофты, его сдавали с головой. — Ты разом встаёшь и съебываешь, ничего не объясняя. — Я… — А я, блять, должен догадаться, что у тебя в башке творится? — Милан резко разворачивается, и теперь они стоят лицом к лицу. Паша видит, как блестят его глаза в темноте. — Ты себе хоть представляешь, как это выглядело? Паша молчит. Сигарета в пальцах тлеет, и пепел сдувает ветер. — Я не… — начинает он, но Милан перебивает. — Не что? — Милан делает шаг ближе, и Паша чувствует его запах – отголоски того самого бергамота, едва слышный сквозь едкий сигаретный дым. — Паш, я уже нихуя не понимаю. Ты то пялишься, будто я должен что-то, то убегаешь, как от прокажённого. — Это не так. — А как? Паша не находит что ответить. Милан шумно выдыхает, дёргает головой, откидывая волосы со лба. — Знаешь, — говорит Милан тише. — Я иногда думаю, что ты меня нахуй посылаешь. Не напрямую, а всем своим… поведением. Чуть залевачил, и всё, не нужен. — Ты охренел? — Паша чувствует, как внутри поднимается волна дикого возмущения. — Конечно, ты мне нужен. Паша хватает его за руку, чуть выше локтя, и резко дёргает к себе. — Ты какой-то странный сегодня, — говорит Милан, поднимая брови. — Всё как обычно. — Нет. Обычно ты странный в пределах нормы. — Милан прищуривается. — А сегодня – за гранью. Вчера что было? Может, я что-то не то сказал? Или Оля что-то не то ляпнула? — Оля тут ни при чём, — Паша выдаёт это резче, чем хотел, и осаживает сам себя. Отклоняется, отпуская его руку. — Ого. А кто при чём? — Ты при чём. — Он пытается унять задрожавший голос. — Ты меня бесишь своим… — он крутит пальцем в воздухе, подбирая слово, — ...спокойствием. Сидите там, переглядываетесь, улыбаетесь. А я сижу и чувствую себя лишним. — Лишним? — Милан делает полшага ближе, и Паша видит, как расплывается улыбка на его лице. — Бога ради, не шути так. — Я серьёзно. — И я серьёзно, — Милан смотрит на него в упор. — Ты не лишний. Ты просто… — он мнётся, трёт переносицу, будто подбирает слова, — …ты просто иногда такой невменяемый, что хочется тебя стукнуть. Ты вообще ничего не понимаешь. Чужие руки сжимают плечи, притягивают ближе. Первое, что пробивается сквозь сырой холод улицы – он горячий. Даже через Пашину толстовку, даже через кофту Милана. Паша чувствует его всего: пальцы на лопатках, дыхание у шеи, запах свежего шампуня от волос. Сердце забилось так сильно, так громко, что Паша понял: это не почувствовать невозможно. Это бешеное биение явно услышал и Милан. И люди в своих квартирах, и весь их район. Паша поднимает руки и кладёт ему на спину, ощущает позвонки под пальцами. Сжимает ткань кофты, притягивает ближе, утыкаясь носом ему в макушку. Теперь между ними нет расстояния. Паша чувствует рёбра, дыхание, пульс – всё смешалось в одно. Милан шумно выдыхает, и Паша чувствует, как напряжение уходит из чужого тела. Плечи опускаются, спина расслабляется, голова становится тяжелее на его ключице. — Хуй с тобой, — шепчет Милан, будто одними губами. Паша не знает, о чём он конкретно. — Пойдём до круглосутки, что ли, — говорит Милан. Уже обычным голосом, будто ничего не произошло. — Хоть шоколадку возьму – жизнь подсластить, а то с тобой беседовать – сплошная печаль. И сигарет. — А сигареты зачем? У меня есть. — Твои – говно, — Милан отстраняется и сразу начинает идти в сторону дороги. — Фиолетовая кнопка – это для девочек. Я буду курить нормальные. — Ты вообще-то куришь мои регулярно. — Потому что не даёшь выбора, — он оборачивается, начиная идти задом наперёд. — Ты постоянно с ними ходишь. — Зато сразу все понимают, чьи они. — Тебя и так ни с кем не путают, — Милан протягивает руку вперёд, обводя фигуру Паши. — Ты единственный человек, который умудряется выглядеть так, будто его только что переехал трактор, и при этом с таким видом, будто он пришёл купить этот мир. — Красиво сказал. — Я поэт. Ты просто не ценишь. Да хоть поэт, хоть пироман, хоть извращенец. Скорее третье, судя по тому, как он мастерски обходит стороной сложные темы. Как издевается над Пашей, сканирует его взглядом – и от этого страшно: что он заметит, как потеют ладони, как Паша спотыкается на ровном месте, потому что ноги не держат. Потому что пару секунд назад он, забыв обо всём, прижимал его к себе. Стёр все границы дозволенного для самого себя.