Герцогиня Шевалье

Каждая мышца тела ноет от напряжения, а веки наливаются свинцом. Спать Тэхёну удалось всего несколько часов, ведь уснул он уже под утро, когда первые бледные лучи солнца начали пробиваться сквозь тучи, и тут же провалился в беспокойную дрёму, из которой его вырвал стук Мэгги. — Миледи, вам пора вставать, если вы собираетесь успеть к вечеру в поместье его светлости! Тэхён приподнимается на локтях, чувствуя, как голова раскалывается от недосыпа. Всю ночь он пролежал с открытыми глазами, глядя на пляшущие тени от камина, который прогорел ещё до полуночи, оставив после себя горстку пепла и запах дыма. Мэгги вплывает в комнату с широкой улыбкой на лице. — Доброе утро, миледи! — щебечет она, принимаясь распахивать тяжёлые портьеры, впуская в комнату скудный утренний свет. — Как вы почивали? Ох, миледи, весь Лондон только и говорит, что о вашем вчерашнем появлении! Мистер Уайт слышал от знакомого, что сам лорд Монтегю восхищался вами. Вы не представляете, миледи, какая это честь! Тэхён садится в постели, морщась от резкой боли в висках. — Лорд Монтегю был очень любезен. Как и все гости генерала Стэнхоупа. Мэгги подходит к гардеробу и начинает перебирать платья, раздвигая тяжёлые деревянные вешалки. — Что наденете, миледи? Может быть, это? — она извлекает платье из тёмно-зелёного шёлка, с отделкой из чёрного кружева по вороту и рукавам. — Или вот это, в сиреневых тонах? Говорят, герцог любит этот цвет, я слышала от миссис Норрис, когда мы были в поместье... — Сиреневое, — выбирает Тэхён, даже не взглянув на зелёное. Мэгги кивает, одобрительно цокая языком, и начинает готовить всё необходимое. Пока она разогревает щипцы для завивки, разложив на туалетном столике баночки с румянами, пудрой и кармином, Тэхён отправляется умываться и бриться, попутно проваливаясь в воспоминания, которые мучили его всю ночь. Он думает о своей жизни. О той, другой, которая осталась в двадцать первом веке. Перед его внутренним взором встаёт картина, которую Тэхён, казалось, уже забыл, но которая, видно, ждала своего часа в самых потаённых уголках памяти. Ему, наверное, лет десять. Может быть, одиннадцать. Класс, в котором он учится, идёт в театр. Какой-то рядовой, ничем не примечательный поход, какие случаются раз в четверть, когда учительнице литературы приходит в голову разнообразить учебную программу. Тэхён тогда не хотел идти. У него не было денег на билет, не было подходящей одежды, и, если честно, он вообще не понимал, зачем тратить время на какой-то дурацкий спектакль. Но билет он купил на деньги, которые бабушка подарила ему на прошлый день рождения. Добрая, заботливая старушка умерла в том году, и эти деньги были последним, что он от неё получил. Тэхён долго не решался их потратить, но учительница сказала, что все должны идти, что это важно для культурного развития, и он, стиснув зубы, отсчитал нужную сумму. Спектакль был о любви дочери кисэн и сына аристократа, о верности, которая выдерживает годы разлуки и испытаний. Тэхён сидел на жёстком деревянном стуле в последнем ряду, в слишком тесной для него рубашке, которую мама купила на рынке год назад, и смотрел на сцену широко раскрытыми глазами. Он забыл о том, что дома холодильник пуст. Забыл о том, что мама снова вернется поздно, и даже не спросит, как прошёл его день в школе. Забыл о том, что отец, которого он почти не помнил, перестал платить алименты три месяца назад, и мама, потеряв работу на фабрике, металась по городу в поисках хоть какого-то заработка, а он, Тэхён, сидел дома один, разогревал себе рис на плите и делал уроки при свете настольной лампы, экономя электричество. На сцене всё было по-другому. Там и яркие костюмы, музыка, смех и слёзы, которые не были настоящими, но от этого не становились менее искренними. Там любовь, которая не боялась нищеты, предательства или времени. Там мир, в котором каждый вечер заканчивался хорошо, если не для всех, то хотя бы для тех, кто этого заслуживал. Как здорово, — подумал тогда маленький Тэхён, когда занавес закрылся и зал взорвался аплодисментами, а он всё сидел, боясь пошевелиться, чтобы не разрушить это наваждение. — Как здорово — вот так, на пару часов, стать кем-то другим. Забыть о том, что у тебя внутри. Прожить чужую жизнь, где всё понятно, где есть злодеи и герои, где добро всегда побеждает зло, а любовь — всё. Своими впечатлениями он не поделился ни с кем. Да и кому бы он сказал? Матери, которая приходила домой только чтобы переночевать и снова исчезнуть на рассвете? Учителям, которым было плевать на мальчика из бедной семьи? И Тэхён начал играть сам. Он рассаживал игрушки на полу, придумывал им имена, характеры, судьбы. Тэхён говорил за них разными голосами: грозным — для старого плюшевого медведя, которого мать хотела выбросить, но он спрятал его под кровать; писклявым — для маленькой тряпичной куклы, которую бабушка сшила ему своими руками; важным — для пластмассового солдатика, купленного когда-то в ларьке у метро. В его голове разворачивались целые истории: медведь спасал принцессу из лап дракона, солдатик возвращался с войны к любимой, кукла путешествовала по миру в поисках своего дома. Тэхён сидел на полу в пустой комнате и говорил, говорил, говорил, меняя голоса, жестикулируя, проживая каждую роль так, будто это была его собственная жизнь. А когда игрушки надоедали, он разыгрывал сцены перед зеркалом. Смотрел на своё отражение и представлял, что он — кто угодно, только не Ким Тэхён, сын разведённых родителей, который каждую ночь засыпает под звук ссор из соседней квартиры и каждое утро просыпается с мыслью о том, что сегодня, может быть, мама наконец найдёт работу, а отец вспомнит, что у него есть сын. Он не вспоминал. И работа находилась, и снова терялась. А Тэхён рос, и с каждым годом театр в его жизни занимал всё больше места. В старшей школе он начал подрабатывать летом. Разносил газеты, мыл машины, работал в маленькой пекарне, где хозяйка позволяла ему брать домой чёрствый хлеб и пирожные с истекшим сроком годности. Деньги он копил, причем не на одежду, не на развлечения, не на то, чтобы сходить с одноклассниками в кино или кафе, куда они ходили после уроков. Тэхён копил на колледж, чтобы поступить на актёрский факультет. Он знал, что мама не сможет ему помочь. Да и не хотела, наверное. К тому времени она начала ходить на свидания, реже бывать дома, а потом и вовсе перестала возвращаться на ночь. Когда Тэхёну исполнилось семнадцать, мама уехала окончательно в Пусан с новым мужем. Образовавшуюся пустоту в душе после её ухода Тэхён заполнил единственным, что у него оставалось — театром. Он стал одержим им. Театр стал для него единственной причиной просыпаться по утрам. Кастинги, пробы, отказы, снова кастинги — он ходил на них как на работу, даже когда понимал, что шансов нет. После Тэхён возвращался домой, падал на продавленный диван и смотрел в потолок, уговаривая себя не сдаваться. Потому что больше ничего у него не осталось. — Миледи? — голос Мэгги возвращает его в настоящее, когда Тэхён заходит в будуар, умытый и гладко побритый. — Вам нехорошо? Вы побледнели. Он моргает, прогоняя видения прошлого. — Всё хорошо, Мэгги. Просто задумалась. Приступим. Мэгги с готовностью кивает и начинает колдовать над его волосами. Тэхён сидит перед зеркалом, глядя на своё отражение, и с удивлением замечает, что его лицо кажется ему чужим, более мягким, более утончённым. Это ему только кажется? Или он действительно меняется? Пальцы Мэгги ловко накручивают пряди на щипцы. — Миссис Хадсон рассказывала, — щебечет она, не переставая работать, — что вчера после вашего отъезда к ней заходила горничная леди Уинтерс и спрашивала, где вы заказывали платье. А миссис Хадсон сказала, что у мистера Гальяно, и тогда горничная так и ахнула! Говорят, леди Уинтерс уже несколько лет пытается попасть к нему на приём, а теперь, когда все узнают, что он шил для будущей герцогини Шевалье, к нему выстроится очередь из самых знатных дам Лондона! Тэхён слушает её вполуха, позволяя себе на время отключиться от тяжёлых мыслей. Но они всё равно возвращаются, как только Мэгги замолкает, чтобы подобрать очередную шпильку. Тэхён думает о герцоге. О том, как Шевалье смотрел на него, когда он снял накидку. О том, как тяжело дышал герцог, когда стоял за его спиной в малой гостиной, прижав ладонь к дверному полотну. О том, как губы Чона касались его шеи. Тэхён чувствует, как щёки заливает жар, и молится, чтобы Мэгги списала это на действие горячих щипцов. «Хочу, чтобы вы были только моей». Герцог произнёс это на корейском. Тэхён в тот момент подумал, что ослышался, что напряжение и усталость сыграли с ним злую шутку. Но нет. Он отчётливо расслышал каждое слово родного языка, который не слышал с того момента, как оказался здесь, в этом мире. — Мэгги, — спрашивает он, когда девушка закалывает последнюю прядь и отходит, чтобы оценить результат. — Что тебе известно о семье Шевалье? Мэгги замирает с заколкой в руках. — О семье его светлости, миледи? — Да. — О семье Шевалье, миледи, известно совсем немногое, — девушка понижает голос. — Они всегда были очень скрытными. Покойный герцог Джеймс Шевалье не выезжал в свет после смерти своей супруги. Говорят, он стал затворником, не покидал своё загородное поместье и не принимал гостей. А слуги у них... такие же, как и их хозяева, миледи. Угрюмые, молчаливые, неразговорчивые. Миссис Норрис, экономка, когда мы были в поместье, даже слова лишнего не сказала, только на вопросы отвечала, и то односложно. Я пыталась с ней поболтать, но она так посмотрела на меня, что я язык прикусила и больше не лезла. Тэхён слушает внимательно, стараясь не пропустить ни слова. — А что известно о жене покойного герцога? Мэгги хмурится, вспоминая. — Покойный герцог Джеймс был женат единожды, миледи. Покойная герцогиня родила ему сына — нынешнего герцога, Чона Шевалье... — Мэгги замолкает, теребя край передника. — Больше о ней почти ничего не известно, миледи. Она никогда не появлялась в высшем свете, не выезжала на балы и приёмы. — Покойная герцогиня была англичанкой? — О, миледи... — она мнётся, словно решая, стоит ли говорить то, что знает. — Я... я не уверена, что это правильно обсуждать... Но.. — девушка оглядывается на дверь, потом наклоняется ближе и говорит шёпотом: — Она была кореянкой! Тэхён кивает. Неудивительно, что Чон Шевалье знает этот язык. Возможно, он выучил его, разговаривая с матерью. Герцог даже не подозревает, что я тоже говорю на этом языке. Что я понял каждое слово, которое Шевалье прошептал, думая, что его никто не услышит. — Продолжим сборы, Мэгги. Мы не должны опоздать. Мэгги послушно возвращается к своим обязанностям. Она помогает Тэхёну облачиться в корсет, нижние юбки, затем наступает черёд платья. Сиреневый шёлк скользит по телу, облегая плечи и грудь, оставляя открытой лишь шею и ключицы. Тэхён смотрит на себя в зеркало, касаясь задней поверхности шеи, которую вчера так нежно целовал герцог. Почему я позволил этому случиться? Он же предупредил меня. Сказал, что поцелует, если я не оттолкну его. А я обнажил шею, приглашая к поцелую. Тэхён пытается найти оправдание. Может быть, он был пьян? Нет, на ужине у генерала он пил только чай, ничего крепче. Может быть, дело в другом? Тэхён находится здесь уже почти месяц. В своей прошлой жизни, будучи одиноким девственником, он порой позволял себе забыться в быстром, стыдливом уединении, которое приносило минутное облегчение, помогая сбросить напряжение, накопленное за дни бесконечных проб и отказов. Здесь самоудовлетворением он не занимался. Первые дни после того, как Тэхён очнулся в теле Тео Синклера, были наполнены паникой, страхом, бесконечными попытками разобраться в обстановке, не выдав себя. А дальше всё завертелось с новой силой: визиты, письма, шитьё платьев, разговоры с Грейвзом и Мэгги, бесконечные репетиции роли леди Тии Синклер. И слуг в доме стало в разы больше. В этом мире, в этом теле, он всегда на виду. Всегда под наблюдением. Вдруг кто-нибудь вошел бы и застал его за этим занятием? А может, дело было даже не в страхе. Тэхён просто не чувствовал потребности. Он смотрел на служанок в доме, на аристократок на вчерашнем приёме, на прохожих дам на улицах Лондона и не чувствовал ровным счётом ничего. Ни влечения, ни желания, ни даже мимолётного интереса. Они были красивы, безусловно. У некоторых были прекрасные лица, изящные фигуры, приятные голоса. Но всё это оставляло его равнодушным, как если бы Тэхён рассматривал картины в галерее, а не живых женщин, которые могли бы стать объектом его желания. Но с герцогом всё иначе. Его тяжелый взгляд будоражит. Нежные прикосновения волнуют. Жаркие поцелуи лишают способности мыслить. Проникновенный голос дарит чувство, что Тэхён наконец-то дома, что он именно там, где должен быть, что всё, что было до этого — бесконечные пробы, одиночество, отчаяние — всё это было лишь прелюдией к этой встрече с ним. Может быть, это просто дереализация собственного тела. Может быть, я действительно начал ощущать себя женщиной, вжившись в роль Тии Синклер. Или всё гораздо проще и гораздо сложнее одновременно? Может, я просто влюбился? Мысль эта возникает внезапно, но, единожды возникнув, отказывается уходить. Что я знаю о любви? О чувствах, которые заставляют людей совершать безумства, жертвовать собой, терять голову? Всё, что мне известно, я почерпнул из книг и чужих историй. В моей жизни не было места любви. В детстве Тэхён видел, как любовь его родителей превратилась сначала в холодное равнодушие, а потом и вовсе в ненависть. И вот теперь, в теле девятнадцатилетнего английского барона, который вынужден притворяться женщиной, чтобы спасти свою семью, Тэхён вдруг понимает, что, возможно, любовь пришла к нему в облике сурового, холодного военного, который говорит на его родном языке и смотрит на него так, словно видит насквозь. Видит ли? И что бы он сказал, если бы узнал правду?

🥀

Колёса мерно стучат по булыжной мостовой, а Тэхён смотрит в окно на проплывающие мимо дома, деревья, поля и продолжает размышлять о том, что чувствует к герцогу. Благодарность? Безусловно. Шевалье спас семью Синклер от разорения, выкупил дом, расплатился с долгами, обеспечил Грейвза, миссис Эббот и Мэгги спокойной старостью. За это Тэхён будет благодарен ему до конца своих дней. Уважение? Да. Тэхён уважает герцога за то, что он относится к нему с неизменной учтивостью, заботой, терпением. Шевалье ни разу не позволил себе лишнего, ни разу не дал повода усомниться в своём благородстве. Даже вчера, когда он признался в ревности, когда поцеловал, он предупредил, дал шанс остановиться, отступить. Вожделение? Тэхён чувствует, как щёки заливает краска при одной только мысли об этом. Незачем отрицать очевидное. Он хочет Чона Шевалье, его прикосновений, поцелуев, голоса, который шепчет ему на ухо слова на языке, который они оба понимают. Любовь? Тэхён смотрит на проплывающие за окном зелёные холмы. Любовь — это что-то большее, чем благодарность, уважение или вожделение. Любовь — это когда ты готов делить с ним не только радости, но и горести, не только светлые дни, но и самые тёмные ночи. Любовь — это когда ты не мыслишь своей жизни без этого человека. Любовь — это когда ты знаешь человека, его достоинства и недостатки, слабости и сильные стороны, и принимаешь таким, какой он есть. А что Тэхён знает о Чоне Шевалье? Он знает, что тот военный, который служил в Индии и Афганистане. Знает, что герцог не любит светскую жизнь, что ему чужды интриги и лицемерие высшего общества. Но этого ничтожно мало для того, чтобы сказать «я люблю его». Как отличить настоящую любовь от благодарности, смешанной с вожделением? Как понять, что ты действительно любишь человека, а не просто привязан к нему, потому что он единственный, кто проявил к тебе доброту и заботу за долгие годы одиночества? Тэхён не уверен. Он никогда не любил. Никогда не был любим. — Миледи, — Мэгги привлекает его внимание. — Вы так задумчивы. Всё ли в порядке? Тэхён поворачивается к ней, и на его лице появляется мягкая улыбка. — Всё хорошо, Мэгги. Я просто... размышляю. — О чём, если не секрет? Тэхён замечает в окне, что вдалеке уже виднеются шпили поместья Шевалье. — О том, что такое любовь, — говорит он тихо. Мэгги смотрит на него с сочувствием и пониманием. — Моя матушка, царствие ей небесное, говаривала, что любовь — это когда ты думаешь о человеке каждую минуту, когда ты просыпаешься с мыслью о нём и засыпаешь с ней же. Когда ты не можешь представить свою жизнь без него, даже если эта жизнь была совсем короткой. Когда ты готова на всё, лишь бы он был счастлив. Даже если это счастье — не с тобой. — Твоя матушка была мудрой женщиной, Мэгги. — Она была простой женщиной, миледи, — вздыхает Мэгги. — Но она любила моего отца. И отец любил её. Карета въезжает в ворота поместья Шевалье. Вековые дубы расступаются, открывая вид на серый каменный дворец, на аккуратные газоны, на цветущие клумбы, на фонтан с мраморным тритоном. Тэхёну вдруг хочется приказать кучеру развернуться и поехать обратно. Я обманываю его. Каждый день. Каждую минуту. Герцог смотрит на меня и видит хрупкую, нежную, благородную Тию Синклер, которая нуждается в его защите. Он не знает, что под кружевами и шёлком скрывается мужчина. И чем больше он проявляет ко мне чувств, тем глубже становится обман. А если герцог влюбляется в Тию? Если эти чувства, которые он начал проявлять — ревность, нежность, желание быть единственным — не просто мимолётное увлечение, а нечто большее? Тэхён чувствует, как холодный пот выступает на спине, несмотря на тёплую накидку. Если это так, то он должен пресечь всё сейчас, пока не стало слишком поздно. Пока герцог не успел привязаться настолько, что правда, когда она откроется (а она откроется, рано или поздно, Тэхён не настолько наивен, чтобы верить в обратное), не разобьёт ему сердце. Потому что правда будет ужасна. Для них обоих. Чон Шевалье узнает, что всё это время его невеста была мужчиной. Что все эти нежные взгляды, робкие улыбки, слова благодарности были ложью. Что человек, которому он доверился, которого начал, возможно, любить, обманывал его с первой минуты. И что он тогда сделает? Накричит? Наругает? Побьёт? Убьёт? Тэхён содрогается, представив всевозможные варианты развития событий. Дышать становится тяжелее. Воздуха не хватает. Я должен сказать герцогу, что между нами ничего не может быть. Отдалиться. Стать холодной, вежливой, благодарной, но не больше. Сделать так, чтобы герцог понял: его чувства не будут взаимными. Я не могу притворяться вечно. Рано или поздно кто-то заметит, кто-то догадается, кто-то проговорится. И тогда всё рухнет. Карета останавливается. Тэхён слышит, как кучер спрыгивает с козел, как открывается дверца. Мэгги выходит первой, подавая ему руку. Тэхён ступает на гравий, поправляет юбки, поднимает голову. Перед глазами всё плывет. Сердце бешено колотится, грозясь выпрыгнуть из груди. В ушах стоит шум. Дыхание становится рваным, прерывистым, словно после долгого бега. Ладони под перчатками потеют, пальцы начинают дрожать. Тэхён замечает силуэт герцога впереди, который приближается к нему. Беги, Ким Тэхён, — шепчет внутренний голос. — Беги, пока не поздно. Пока ты ещё можешь. Пока твои ноги слушаются тебя. А ноги уже не слушаются. Тэхён пытается сделать вдох, но воздух обжигает лёгкие, не принося облегчения. В глазах темнеет, и последнее, что он видит — искажённое ужасом лицо герцога, бегущего к нему. Он увидит. Он поймёт, что я... что я не... Тело обмякает, колени подгибаются. Бороться больше нет сил.