Чистые руки

Ангелина бежала на вокзал. В разорванной одежде; с тушью, что размазалось на лице; с больной щиколоткой, воющей при каждом шаге. Главное бежать. Она не оглядывалась, не думала о том, что может ей остановиться и «упереться» на плечо Макса, дабы получить поддержку. Нет. Не могла. Страшно. Как назло пошёл дождь. Ливень смешался с грозой, углубляя драму события. Лохматая девушка, вода, что льет как из ведра, и всё это впопыхах. Ветер бил ей навстречу, в лицо даже прилетел лист с дерева. Это выглядело как сцена из фильма ужасов. Темный вечер, ни единой души на улице, и только главная героиня бежит, не останавливаясь, а в её глазах смесь страха и ужаса, вперемешку со слезами. Вокзал. Тихое. Почти безлюдное место. Территория, на которой ты либо встречаешься с родными в сопровождении с песнями и объятиями, либо бежишь от... Неважно. Просто бежишь. Пахло там особенно. Сыростью, чужими встречами, вечно недовольными и высокомерными лицами сопровождающих вагонов. Где-то шлейф сигаретки. Неподалеку ларек с выпечкой – пирожки с картошкой или яйцом, а к ним – кофе «три в одном». Мимо проходящая девушка в пальто от Кутюр, в высоких сапогах, чемоданчик на колёсах. А вот от неё пахло чем-то сладким, едким. Внешне красотка, повелительница моды, а химозные духи вызывают головную боль. Касса. За стеклом тётенька лет шестидесяти. Глаза у неё закатываются только от отдышки Ангелины. А голос – мерзкий, возмущённый, так и показывающий своё отвращение:       – Что вам, женщина? – Жуя жвачку, говорила она в свой микрофончик, сидя за стеклянной перегородкой. Ложечка, которой она мешала дешёвый кофе, монотонно била по внутренностям кружки.       – Один билет. Подальше куда-то. – Глотая воздух от адреналина, говорила она. Сердце било так сильно, что слышались точные удары.       – Конкретнее, женщина. Я сейчас охрану позову. Мне тут такие, как вы, не нужны. Нормально говорите. Изосимова взглянула на экран перед ней. Там список: Москва, Нижний Новгород, Тверь... Всё не то. Глаза бегают по экрану, судорожно ищет, сами не зная, что именно. Москва, Москва, снова Москва. Пути одни и те же, только время разное. Зрачки увеличились. Она прочитала один раз глазами, второй раз уже сопровождая движение губами. Кавказ.       – Кавказ. Билет на Кавказ.       – Отправление через 10 минут. Устраивает? – Клацая ногтями по клавиатуре, спрашивала работница.       – Да, да. Оплата наличными. Ангелина протянула бумажные деньги, чуть ли не вырвала этот билет и помчалась на нужную платформу номер 7, вагон 12. Было уже поздно. Она стоит в дверях маленького купе. Небольшое окошко, с которого виднеется пирон. Купе небольшое, но кажется безопасным. Чистое постельное бельё на каждой из полок, завернутое в прозрачный пакет, пахло недорогим кондиционером с отдушкой ромашки. На столе – корзинка с влажными салфетками, зубочистки, соль и перец в маленьких упоковочках, черный чай в пакетиках, бутылочка воды. Наклейки с обозначающими знаками были наполовину стёрты, свет лампочек над кроватями чуть подрагивал. Жалюзи были чуть погнуты от шаловливых рук детей. "Без соседей. Повезло" Ангелина стянула кофту, повесила её на ручку двери. Села у окна. Блузка сползала с её плеч, оголяя кожу. Она обняла собственные ноги, положила голову на коленки – что-то вроде абстракции от окружающего мира. За окном движение – поезд набирает скорость, деревья сменяются полями, а поля лесами. Красиво, но не для неё. Сейчас густой лес не укутывает, а угрожает своими массивными ветками сосен. Поля не как знак свободы, словно дикой лошади, бегущей по земле, отбивающей ритм, схожий с сердцебиением, а наоборот – место пустоты, одиночества. Теперь ей предстоит долгий путь. Ехать больше суток. Зато её там не найдут.

***

Максим сидел на коленях, ладони лежат на ногах, голова опущена. Глаза прикрыты, в голове идёт анализ произошедшего. Он убил отца. Его не подставили, не принудили. Он сам. Своими руками в состоянии аффекта. Это всё было так... Быстро. Левин не успел даже понять, как это произошло. Злость тогда поднялась с самых низов, и вот тело родного человека оседает перед ним. Лужа густой крови рядом растекается бордовым пятном. Мужчина провел потной ладонью по лицу. Глаза приоткрылись с надеждой на то, что всё это игра разума, но жизнь не так проста. Зрачки замылены, он вновь увидел лицо отца. Губа приоткрыта, лицо уже чуть посинело, тело похолодело, а глаза – мертвые, без жизни смотрят одновременно на сына и сквозь него. Максим встал с пола, паркет чуть скрипнул под его весом. Взгляд метнулся по комнате – постель скомкана, шкаф чуть открыт, тумба криво стоит. Плевать. Ему просто всё равно. Ему никак. В окнах уже темнеет. Рука метнулась в задний карман джинс. Он всегда звонил Саше, когда что-то происходит. И этот раз не исключение. Ладонь обхватила корпус телефона, экран загорелся тусклым светом. Гудки шли недолго, а в общем-то и без разницы уже.       – Алло. – Привычно бодро ответил Александр. Его голос звучал как что-то невозможное в этом мире. Чужой. Нелогичный. Абсолютно неподходящая интонация для нынешней ситуации.       – Отец мёртв. – Холодно. Без эмоций. – Подготовить всё для похорон. Никого не звать.       – Что? Как? – Шокировано ответил он уже строже и громче. Максим не слышал, нажал на «завершить вызов». Руки опустились вдоль туловища. Вышел из комнаты, закрыл дверь – негромко, до щелчка. В коридоре пахло свежестью, не было шлейфа металической крови. Но от этой стерильности хотелось блевать. Светлые стены, намытый пол, запах средств для уборки помещений – давили на голову. Слишком спокойно по сравнению с тем, что творится внутри. Он не помнил, как дошёл до кабинета. Этот маленький отрезок будто вырезали из его карты памяти. Руки потянулись к настенному прозрачному шкафчику. Стеклянная бутылка в красивом оформлении с янтарной жидкостью внутри, пара хрустальных бокалов с резкой гравировкой. Максим не накинулся на виски. Всё было тихо, даже культурно. Налил себе в стакан, как положено – не больше половины. Глоток. Алкоголь порезал горло, прошелся по грудной клетке костром – то ли обжигающим, то ли остужающим ту холодность. Мужчина сел в своё кресло – черное кожаное, с большой спиной. Облакатился назад, голова опрокинулась, глаза прикрылись. Его вздох казался сереной в собственных сумерках в кабинете. На языке осталось спиртное послевкусие. Он снова сделал глоток. Не обожгало, а, наверно, убаюкивало, зализывало новое ранение – свежее, не пережитое, не обдуманное, а значит, более чувствительное.

***

Елена – мама Ангелина сейчас живёт на Кавказе. Горы, оздоровительные процедуры, свежий воздух – всё это очень помогает с выздоровлением. Сердце перестало тревожить, женщина даже начала ходить в небольшие походы. Они не часто, но всё же созванивались с Гелей. Дочь, в свою очередь, маме ничего не стала говорить об её отношениях, а тем более о том, что произошло. Изосимова не боялась реакции мамы, просто знала, что начнутся вопросы, которые её бесят. «А как вы познакомились? А давно общаетесь? А он из приличной семьи? А мать то у него нормальная? Родители не наркоманы?». Девушке не хотелось это всё размусоливать, а тем более пытаться как-то объяснить, что суженый её не просто какой-нибудь менеджер по продажам, а главный мафиози города. Вопросов стало бы гораздо больше. Нет, даже не вопросов, а упрёков. Мол, «Что ты в нём нашла? Он опасен для тебя. А если он сделает с тобой что-нибудь, я не переживу тогда. Ангелина, у нас полно красивых парней в городе, а ты выбрала это чучело с пушкой в кармане. Головой надо думать!». Девушка продолжала врать, говорить, что работает в банке, что ходит в магазин после работы, что ни с кем не общается и никуда не выходит, чтобы развеяться. Незачем мать в это посвящать. Волноваться ещё потом будет. Только вот не учла Изосимова одного факта. Её родные тоже замешаны во всех этих криминальных делах, а точнее, тётя Ангелины – Беатрис. Это женщина среднего возраста, повидавшая немало жестокости в своей жизни. Когда судьбу определяют действия и пуля, а не переговоры и соболезнования. Короткая стрижка, забитое татуировками тело, руки сильные – видны мышцы и шрамы. Это был профиль человека, знающего свою работу. Она не была таким же владельцем, как Максим, но являлась сильным сотрудником на стороне конкурентов Левина. С этой дамой выходилось выяснять отношения не раз. И даже не два. Трис была частым гостем на различных мероприятиях, где люди с баблишком в кармане искали себе партнёров для развития бизнеса или замятия каких-либо вопросов. На одной из таких встреч они и пересеклись с Максимом, точнее, с его отцом, который очень... Плохо себя повёл. Тогда Николай решил, что может загнуть руководителя Беатрис, и получил по щам. На него направили бригаду, которая разгребла все его документы, тем самым находя долги, которые как-то решили замять. Сумма тогда вышла круглая. Не десять миллионов и не пятьдесят. Понятное дело, Левин старший решил, что не может он с пустыми руками остаться, и порешил – нанести удар не финансово, а морально. Это было легко. Пробил данные, выяснил, где кто живёт, и провел лезвием по дочурке начальника. Даже подпись тогда оставил, от кого и за что. Жестоким человеком был. Кстати, имени начальника никто и никогда вслух не произносит, зато была кличка, от которой у многих в ушах начинала биться кровь – Тень. Такое клеймо он получил за свою скрытность, за умение идти позади, зная, что никто ничего не понимает и не подозревает. Лицо никто не видел, даже собственные работники. Это человек стали, мясник в мире мафии – конкурентов стирает, как пыль со стола – что-то естественное и ежедневное. Но если организация Левиных в основном тащила всё сама – ездили на встречи, забивы и другие подобные темы, то Тень обучал. Он выдрессировывал своих людей – наказывал, если провинились, а точнее, убивал. Хвалил, если выполняли работу – не гладил по головке, а давал возможность дышать спокойно. Почти. И сестра Елены была одной из таких. Сделана из стали, пропитавшейся кровью. Она знала своё дело, а что самое интересное – не боялась его. Трис научилась любить свою работу, это стало делом её жизни. Поэтому, когда Николая убили, то первыми узнали они. Слухи разлетаются быстро. Маленькая деталь – черная машина, стоящая возле базы, и ты уже знаешь, что там произошло. Беатрис хоть и была верна служению, но про семью почти не забывала. Хотя как не забывала. Она не звонила, не писала. Ни слуху ни духу. Но когда информация о том, какова была причина смерти Николая, стала той, которая должна была дойти до ушей Елены, звонок по телефону стал точкой, а может и запятой в отношениях между мамой и дочкой. И когда Ангелина стояла на пороге домика в долине Кавказа с открытыми руками с надеждой на поддержку, она получила нечто иное... Ангелина приехала в горы. К маме. Тогда для неё это стало единственным местом покоя и безопасности. Она стояла в дверях без сумок и чемоданов; в потертой и разорванной в некоторых местах одежде. Лицо выглядело уже не настолько опухшим по сравнению с тем, когда она ехала в поезде и ревела в собственные колени.       – Мама... – С её губ сорвался шепот, когда она буквально упала с объятиями на мать, вдыхая запах её шампуня и кожи. Елена стояла ровно. Она не обняла в ответ, не погладила по голове. Женщина стояла как солдат – спина прямая, но не натянутая; руки вдоль туловища. Изосимова сначала не придала значения, попросту не заметила её «не реакции». Сделав шаг назад, она отпустила плечи матери.       – Мам, ты чего? – Спросила уже с ноткой беспокойства и нарастающего разочарования. Девушка никогда не видела её такой. Даже вспомнить моменты, когда, приходя с работы, они обнимались, как самые родные люди на этой земле. Когда мама называла её «котёнок» не за что, а просто потому что любит.       – Ангелин. – Голос ровный, холодный, без прежней материнской нотки. – Я знаю, как ты там в банке работаешь. – Уже тверже и звонче. Пока что не крик, но интонация повышается. – И как тебе там «работается»? Девушка покраснела, затем побелела. Подушечки пальцев стали покалывать, словно тоненькие иголочки. Пульс бьёт где-то в шее, а комок встал в горле. Было ли ей стыдно? Частично, но чувство, которое окатило её, словно ледяная вода после бани, – боль от отвержения.       – Я разочарована в тебе. – Сказала мать, не зная, что «островок семьи», который у дочери благоухал в нервной системе, рухнул в один момент, словно по щелчку пальцев. У Ангелины задрожали глаза, слезы подступали, но не могли потечь. Ноги начали подкашиваться, но оставляли её в ровном положении. Елена прошла в дом, не пригласила, но и не выгнала. Дочь последовала за ней. Интерьер был выполнен из дерева. Этот одноэтажный домик с маленькой кухней, одной спальней, гостиной с небольшим зеленым диваном и телевизором перед ним. Елена прошла в кухонную комнату, включила кофемашину, параллельно говоря:       – Знаешь, дочь. – Слово «дочь» откликалось холодностью. Елена развернулась лицом к ней и оперлась спиной об столешницу. – Ты сама виновата, нехер было ноги раздвигать. Я тебя не так воспитывала. Это теперь твоя забота, что тебе делать дальше. – Она сдержала паузу, отпивая свежесваренный кофе из строгой белой кружки. – Я тебя не выгоню, ты не думай. Можешь остаться, но разбираться будешь сама с тем, что ты наделала. Это послужит тебе уроком.       – Мам, нет, ты не так всё поняла! – Выкрикнула Геля, когда на глазах наворачивались слёзы. – Он сам! Это он сделал! Я не хотела, правда! Девушка бросилась к Лене, когда та просто выставила руку вперёд знаком «стоп». Как животному...       – Я не хочу ничего слышать. – Громко произнесла, смотря прямо в распухшие глаза дочери, которые не вызывали чувств соболезнования.       – Но.. – Не успела договорить, как перебили.       – Без «но», Ангелина. Ты. Виновата. Сама. Это твои проблемы и только. Где была твоя голова, когда ты юбки надевала? А эти колготки? – Она указала пальцем на порванную ткань. – Ты посмотри на себя, как ты выглядишь. Я тебе сколько раз говорила: найди нормального мужика. Или чесалось так сильно между ног, что решила с первым встречным? В универе Женя за тобой ухаживал, хороший парень, а ты? Недотерпела, да? А сейчас пришла и ревёшь мне в рукав со словами, как тебе больно? – Елена выдохнула после своих слов и уже спокойно, даже похуистически сказала, махнув рукой, как шавке подзаборной: «Иди в ванну. Приведи себя в порядок, а то невозможно смотреть на тебя.» Взгляд Ангелины упал на пол. Она не могла поднять глаз ни на стены, ни на маму, просто поплелась в ванную комнату. Вода, скатывающаяся по её кожи вызвала новую волну эмоций. "Она даже не захотела меня слушать..." Это выбивало из колеи ещё больше. Не то чтобы не поддержала, не обняла, а просто сказала: «ты виновата сама». Выкинула её, как мусор в бак, но при этом оставила послевкусие хорошей мамы – не выгнала же. Это убивало ещё сильнее. "... нехер было ноги раздвигать" – откликалось не только в разуме, но и в теле. Больно везде. И физически, а тем более морально. Эти слова добили её окончательно. "Она думает, что я сама этого хотела?" – задавалась вопросом Ангелина. И ответ, который она получила из маминых слов и действий, был однозначным «да». Это подтверждалось её же интонациями, взглядом, всем её поведением и отношением к ситуации. "Чесалось так сильно?" – звучало унизительно и грязно. Как вообще можно было так подумать про собственную дочь? Видимо можно. И не просто в голове родить эту мысль, а вынести её прямо в лицо без сомнения или хотя бы капли сострадания. Ангелина тогда сбежала из города, приехала на Кавказ. Она была уверена, что её примут и даже пожалеют, ведь уже нет сил держать образ сильной. Хотелось сломаться и реветь, утыкаясь носом в мамино плечо, зная, что та проведет ладонью по волосам и спине, поцелует в висок и скажет: «ты не одна». Изосимова не просила каких-либо действий, не просила разъяснений ситуации или совета, что делать дальше. Ей нужна была опора, которую обычно давал Максим. Просто сейчас она не может прийти к нему... Страшно, стыдно. Не сейчас. И вот она сидит в этой белоснежной ванне, горячая вода течет по спине, обжигая температурой, а перед глазами её бёдра в синих пятнах. Рука легла на один из следов – боль прошлась импульсом. Прикрыв глаза, она чувствовала, как подрагивают ресницы и кончики пальцев, как грудная клетка сжимается ещё сильнее, будто закручиваясь в узел. Ангелина просидела в ванне ещё около часа, а может и больше. Женщина тёрлась мочалкой, пытаясь содрать ощущение грязи; сидела под кипятком, обнимая колени. Иногда слёзы снова наворачивались, но не в надрывном рыдании, а в тихом плаче. Мысли теперь крутились не об изнасиловании, а о том, что она одна. Даже находясь среди родных людей, она всё равно одна.

***

Максим сидел на сырой земле, упираясь коленями в траву. Его тело было согнуто – спина наклонена вперёд, руки опущены вниз. А лицо пустое, почти безжизненное, хотя внутри шёл глубокий анализ. Он не спал ночью, только размышлял о произошедшем. Об Ангелине, об отце, об их взаимодействиях. В ушах звенел протяжный писк, который отдавал в кадык. Перед его глазами сейчас был бугорок земли, обставленный цветами; за ним стояла могильная плита, сделанная из камня тёмного мрамора. Курсивным шрифтом высечен текст – «Левин Николай Васильевич», а ниже – годы жизни. Также фотография – серая, с давнишнего мероприятия, когда тот заключал сделку с каким-то партнёром. Он там не улыбался, смотрел сейчас на Максима с таким взглядом, как обычно – строгий, холодный, вечно уставший. Только перед глазами Максима было его другое лицо – эмоциональное, настоящее. Как в тот вечер. В комнате, когда он крикнул: «Стреляй. Если ты действительно способен на это — стреляй». И он выстрелил. Тогда очи Николая Васильевича блестели злостью и даже испугом, который он пытался подавить. И смог, именно поэтому Максим обвинял вовсе не отца. Левин сидел на кладбище один. Александр устроил всё, как он просил – без гостей, без музыки и застолья. Только он и закопанное тело. И мысли: "Ангелина... Знаешь, а ведь виновата наверняка ты. Отец занят работой, бизнесом, мафией, но никак не женщинами. А даже если и интересуется бабами, то явно не тобой. А ты всё время ходишь в юбках, рубашках с вырезом. Ты виновата, Ангелина. Только ты. А я дурак, что воспользовался импульсом и загубил собственного отца. А почему? Потому моя женщина решила воспользоваться им, заставить меня ревновать, для того чтобы я думал, какая ты бедная и беззащитная, что тронули тебя маленькую. Для того, чтобы мы помирились на почве беды. Нет, солнце. Ты думала, что я не пойму? А я всё понял. Жаль, что поздно."

***

*несколько дней спустя Долина Кавказ 23:43* Беатрис сидела за кухонным столом. Ноги лежат на столе одна на другой. Её одежда была как у воина. Штаны с военным принтом, черный жилет, на бедрах кобура с множеством разного оружия. Ангелина сидела напротив неё. Молчала, пыталась проанализировать всё, что ей сказали.       – Моё дело предложить, Ангелина. – Спокойно говорила тётя, пожимая плечами.       – Нет! – Изосимова ударила ладонями по столу, поднимаясь с места. – Я против.       – Слушай. Трис сбросила ноги и теперь упиралась локтями об стол, наклоняясь ближе к племяннице.       – Ты сама прекрасно понимаешь, что выбора у тебя немного. Я тебе предлагаю два варианта развития событий. Либо ты сейчас остаёшься здесь и смотришь, как мать гнобит тебя только одним взглядом, либо собираешь манатки и прыгаешь ко мне в машину. Ты знаешь, на кого и где я работаю. Я устрою тебя. Не по документам, а по договорённости. Но учти. – Женщина пригрозила пальцем. – Если нарушишь её, то Тень не будет разбираться, кто прав, а кто виноват. Выбирай, Ангелина.

Продолжение следует...