Чистые руки

      Ангелина уже лежала в постели, которая до этого была местом их тактильных ощущений, их связи, их знаком «Мы рядом. Мы держимся вместе». А сейчас казалась точкой невозврата. Да, они ругались в пух и прах, но никогда не разбегались в разные стороны, даже если терпеть друг друга уже не было сил. Они могли повернуться спинами и бороться за одеяло, но утром всё равно получать намёк на то, что ещё не конец. Это заключалось в приятных мелочах: в записке, на которой корявым почерком было написано «Доброе утро, милая. Надеюсь, сегодняшний вечер проведём вместе. Люблю тебя»; в рубашке, что Ангелина гладила для Макса и вешала на спинку стула; в мягком поцелуе в висок, который она наверно даже не вспомнит, но будет всё равно чувствовать эту быстротечную близость. А сейчас, в глухой пустоте не было этого «мы». Он оставил её. Решил просто убежать от проблем, не желая искать решения – так ведь проще.       Она не просила его извиняться, как и он в своё время не вытягивал из неё слова признаний в резкости её слов и отсутствия действий. Здесь не та ситуация, где нужно искать кто прав, а кто виноват. Им нужна была тишина, не наэлектризованная и густая, а медитативная, спокойная, словно шатающиеся деревья от легкого ветра.       Они не хотели друг друга слышать, не хотели знать проблем, было только личное «я». «Я устала, «я голоден», «я занята, не мешай мне работать», «не отвлекай меня, я за рулём». Каждый думал только о себе. Ангелина о том, как она устала, как кипит голова от документов, как не сходятся цифры, а заказчик уже ждёт свои бумаги. Максим о закупке оружие, где и как лучше провести встречу, о том, какой же ещё сюрприз ему принесёт очередная жертва. Но никто не задумывался «Как там Макс, ему надо помочь обработать плечо от ранения?», «Интересно, а как себя чувствует Геля, может надо заехать в аптеку или в магазин за чем нибудь вкусным на вечер?».       И везде было только это глупое «я».       Они никогда не были такими. Раньше Изосимова могла понять его настроение по одной лишь осанке, которую он всегда старался держать, но в особенно сложные моменты сгибался. Левин видел её по глазам – то расслабленные, показывающие её чувство защищённости, то горячие, яркие, готовые рвать и метать. Вот только работа заглушила эти чувства. Они не перестали любить, но казались менее чуткими. Теперь те ценности, что они выстраивали, которые ранее были основой, их огнивом в отношениях – ушли на задний план.       И вот сейчас, она лежит одна. Ночь за окном. Тишина. Темнота. Нет того дыхания за плечом. Нет ощущения «я могу быть далеко, но всё равно рядом» – это понимание было только тогда, когда точно знала – он работает, но точно вернётся. Попозже, может посреди ночи, но придёт. Ангелина завернулась в одеяло, полностью закручивась в него, стараясь хоть так показать себе, что чувство прикосновений на теле не исчезло навсегда. Края тяжелого одеяла она подвернула под стопы, пытаясь не сталкиваться с уже пропотевшей от собственных ступней наволочки. Она легла на бок, правая рука лежала под подушкой, а левая невольно сама себя приобняла начала поглаживать по лопатке – тихий, почти зверино-инстинктивный жест успокоения самой себя. Ресницы чуть подрагивали, а нос сам по себе шмыгнул. Она не плакала, просто устала. Слез не было, но этот короткий шмыг в пустоте стал её короткой слабостью и признанием самой себе – «я окончательно выгорела из-за его слов, но и без него мне плохо».

***

      Максим же тем временем уже приехал на место его обитания на ближайшие дни – база.       Сумка с ноутбуком полетели на кресло, кожаная куртка следом. Он рухнул на кровать лицом в подушку и пролежал так ещё пару минут. Нос как на зло пробил её запах. Аромат духов, исходящий от покрывала, в целом, шлейф чего-то исключительно её – женского. Это раздражало. Хотелось забыть о ней на мгновение, просто уснуть в этой пожирающей изнутри тишине, а утром проснуться с ощущением того, что ничего не было, всё как раньше – что тело его женщины лежит у него под боком; как рука покоится у неё на животе, нежно поглаживая; как запах её волос доставляет не отвращение, как в данный момент, а подтверждение того «Она рядом. Она моя».       Он разделся до боксеров, откинул покрывало в сторону вместе со своей рабочей одеждой. Его тело – уставшее, напряжённое не только из-за ссадин, но и этого одиночества упало на постель. Левин пытался уснуть, прикладывая ладони к свежим шрамам, к которым Ангелина обычно еле ощутимо прикасалась губами, словно заживляя их. Он всё время крутился, переворачиваясь с одного бока на другой, но сон не собирался впускать его. Мысли были сильнее желания, а значит, пока ты не придёшь к какому-то выводу, то будешь вертеться до тех пор, пока мозг не откажется работать, а глаза будут не в силах держать себя открытыми. И он начал думать. Макс размышлял о Ангелине; о той ситуации, что с ними произошла; о том импульсивном решении, что он принял, оставляя её одну; в целом о жизни. Мужчина начал вспоминать, как всё началось. Как ошибка его же людей, подарила ему новый смысл. Он вернулся мысленно в тот момент, когда понял, что любит больше жизни. Когда сказал ей «По нему ты можешь мне позвонить только один раз. Только один раз, Ангел. Только по вескому случаю». Вспомнил тот вечер, который одновременно чуть не загубил её, но при этом дал начало чему-то новому. Чему-то их. Совместному. Веки задрожали от воспоминаний, от той горечи, что они пережили, от тех моментов их близости, что была их главным признаком любви. И он продолжал думать, и казалось ответ был уже на ладони, но мысли обиды на неё, мысли о том, что Геля думает только о себе и ни о ком другом не могла оставить его в покое. Хотя если посмотреть на всё это со стороны, то видно, она – отражение его, так же как он – отражение её.

***

Прошёл день, два, три...       Они не останавливались делать вид, что не знают друг друга. Максим продолжил ночевать на базе, лишь изредка приезжая домой и то, лишь для того, чтобы забрать чистые вещи. Он возвращался только тогда, когда знал – Ангелина точно не дома. Мужчина не чувствовал к ней отвращение, но был огорчён, даже немного разочарован. Он перестал заходить к ней в кабинет, вместо этого просто посылал к ней Галю или Люду с новой папкой документах на руках или короткого поручения. Женщины видели, как пространство между ним было наэлектризованно, но лезть не стали как бы сами не хотели их померить.       Подробностей никто не знал. Только отец. Ангелина слегка раскрылась ему, сказала, что сейчас с Максом тяжело, что всё сильно изменилось и они взяли молчаливую паузу, которую даже не обговорили. Она просто появилась сама собой. Николай Васильевич слушал её внимательно, иногда задумываясь, словно ищя совет для их применения, но в конце лишь кивал, касался плеча девушки своей большой ладонью и уходил, напоследок говоря: «Я уверен, всё встанет на свои места. Нужно время». А Геля верила. Верила в эту хрупкую поддержку, которой хватало на пару секунд, верила в то, что однажды что-то изменится. Всё изменится, только вопрос какой путь они должны пройти, чтобы вернуть эту обыденность обратно? Никто не знал. Никто не хотел идти первым, никто не горел желанием показывать слабость, прогиб перед партнёром. Они гордые. И казалось бы, такая мелочь. Какой-то блядский ужин всё испортил. Разорвал два каната сплетённые вместе, не оставляя малейшего шанса на сплетение нового узла.       Нельзя отрицать того факта, что если бы кто-то из них всё-таки собрал волю в кулак и подошёл первым, протянул руку не прощения, а понимания того, что «да, мы взорвались под воздействием этой работы, да, мы не выдержали и сорвались друг на друга, но нам надо пройти это вместе – рука об руку», то всё наладилось. Они никогда не станут пытаться найти главенство, сделать так, чтобы партнёр чувствовал себя выше или ниже второго. Им нужно лишь подтверждение того, что мы сила, и мы справимся даже с этим абсолютно дурацким вечером, где нас сломал обычный вопрос про ужин. Но никто не знал как. Не знал как подойти, что сказать, когда будет более подходящий момент. "А может просто вернуться в дом молча? Нет. Она не та, кто будет делать вид, что ничего не произошло." "Может написать ему сообщение, что я жду его дома? Или он всё ещё не хочет разговаривать со мной? А вдруг, он ждёт моего шага? А может и нет..." Эти «угадай, о чём он/она думает» выводила их из себя. Нет чтоб подойти, ну или хотя бы написать короткое уведомление: «Ты готов(-а) поговорить?». Но нет, они накручивали себя, старались не думать, но не могли. Особенно ночью, когда вторая половина кровати уже который день пустовала, а проклятые мысли переживания друг за друга всё равно преследовали их.       Ангелина каждый вечер по привычке старалась ждать его до последнего, когда глаза были уже не в состоянии открываться. Она сидела на кухне, закутавшись в плед и пила чёрный чай, затем шла в ванную, а после лежала в кровати, смотря в одну точку. Она задумывалась, но сама не помнила о чём, её словно отключало, выбрасывало на пару минут из реального мира. Шорох деревьев или карканье вороны вытаскивало девушку из состояния погружения в себя. Геля резко переворачивалась на другой бок, словно проверяя и надеясь на то, что Макс сейчас окажется рядом, но заставала пустую подушку, которая всё ещё пахла им. На утро она просыпалась забившись калачиком на краю кровати, закутавшись по голову в одеяло. Такое казалось бы незначительное и автоматическое действие показывало то, как она скучает по тактильности во время сна, по тёплому дыханию дующему ей в плечо, по его рукам, которые прижимали ближе к себе, словно закрывая от внешнего мира.       Максим же по возможности каждый вечер провожал её взглядом с балкончика в его комнате. Он следил за тем, как она выходила из базы, как её волосы развивались на ветру, как садилась в такси или сама выезжала с парковки, уносясь в сторону дома. А утром, он тоже просыпался в одной и той же позе – её подушка прижата к его груди и немного к лицу которую он крепко-крепко буквально вдавливал в себя и вдыхал последние нотки женских духов; нога закинута на скомканное одеяло, прижимая к себе, словно боясь отпустить.

***

      Максима уже несколько дней не было в городе. Он уехал вместе со своими подопечными на важную для дальнейшего существования организации встречу. Их конкурент был силён как физически с помощью своей команды, так и умственно, благодаря нанятому персоналу и собственному мозгу.       Шакал и его люди всегда старались приезжать неожиданно для своих мишеней, но в этот раз знали – их ждут, и встреча произойдёт по-особенному. Благо Левин тоже был не глуп. Ситуация из личной жизни не сломала его. Работа есть работа, а семья пусть останется за пределами этого хауса.

***

      Ангелина осторожно вошла в их общую комнату на базе. Взгляд скользнул по полузаправленной постели: одеяло было небрежно брошено на край, подушка слегка смята, словно кто‑то только что поднялся. На мягком кресле валялись пара футболок — одна белая, другая тёмно‑синяя, с выцветшим логотипом фирмы. Из приоткрытого шкафа выглядывали чёрные джинсы, будто их торопливо бросили на вешалку и забыли убрать как следует. Окно было приоткрыто на проветривание. Тонкая щель пропускала прохладный воздух, но даже это не могло перебить родной мужской запах, который, казалось, въелся в стены, впитался в мебель, остался в каждой складке занавесок. Он витал в воздухе, напоминая о его присутствии даже в отсутствие. Геля медленно подошла к кровати и присела на край. Пальцы машинально скользнули по гладкому постельному белью, задержались на подушке. Она слегка сжала её, а затем, повинуясь внезапному порыву, прижала к себе – мягкую, пушистую, насквозь пропитанную ароматом его кожи и одеколона. Прикоснувшись щекой к прохладной ткани, девушка на мгновение закрыла глаза и слегка потерлась об неё, словно пытаясь вобрать в себя этот запах, оставить на себе его отпечаток, сохранить хоть частицу того, что теперь казалось таким далёким.       Пару тихих стуков в дверь заставили её резко отпрянуть от постели. Дверь тихонько скрипнула, и в проёме показался отец Макса – Николай Васильевич. Его фигура заполнила дверной проём, а на лице застыло привычное добродушное выражение.       – Доброе утро, Николай Васильевич. – Ангелина по привычке распахнула руки для их ежедневных объятий при встрече и двинулась к нему.       – Доброе, Гелечка. – Ответил он, шагнув к ней. "Он никогда не называл меня так… — мелькнуло в голове у Ангелины. — Даже как‑то непривычно, но… мило".       Мужчина двинулся ей навстречу, и они слились в объятиях. Его руки сомкнулись за её спиной – крепкие, надёжные, отеческие. Но в этот раз хватка казалась чуть более долгой и крепкой, чем обычно. Ангелина невольно напряглась, но тут же успокоила себя: "Наверное, просто переживает из‑за Макса"       – Я слышал, Максим сейчас в командировке, верно? – Спросил Николай Васильевич, не торопясь отпускать её.       – Мне передали, что он вернётся либо поздно ночью, либо завтра утром. – Ответила Ангелина. Её голос звучал спокойно, даже расслабленно. Рядом с Николаем Васильевичем она всегда чувствовала себя защищённой, словно под крылом заботливого отца.       Изосимова вернулась к кровати и присела, машинально поправляя край юбки. Мужчина сел рядом, небрежно устроив свою руку на плече, обводя спину девушки. Этот жест раньше казался ей таким естественным, почти отеческим, но сейчас что‑то в нём заставило её внутренне насторожиться.       – Вы же с ним сейчас не общаетесь, да? – Спросил он, глядя куда‑то вниз, на её колени. Рука на плече начала медленно поглаживать, двигаясь вверх‑вниз – аккуратно, словно боясь спугнуть. Девушка глубоко вздохнула, пытаясь собраться с мыслями. Думать о том, что сейчас между ней и Максом, было неприятно, даже грустно. Она машинально кивнула, не сразу осознавая, насколько близко к ней сейчас сидит Николай Васильевич.       Вторая рука Левина опустилась на её ногу, чуть выше колена, и начала медленно поглаживать кожу сквозь ткань юбки, иногда чуть больше нажимая пальцем на капронки. Ангелина опустила взгляд на его ладонь, но смотрела куда‑то сквозь, всё ещё погружённая в мысли о разрыве с Максом.       – Я… – Начала она, собираясь дать какой‑то ответ, но тут фокус зрения резко вернулся в реальность. Холодное и чертовское осознание положения заставило её голос дрогнуть. – Что в-вы делаете? Она моментально повернула голову к мужчине. Его взгляд вовсе не был направлен на её глаза или хотя бы лицо. Он буквально впился в её бедро, скрытое под плотной тканью юбки‑карандаш, и в собственную ладонь, которая чуть сильнее сжала кожу.       Ангелина подскочила с постели, словно ошпаренная, но чужая рука мгновенно схватила её за запястье и дёрнула обратно.       – Куда ты, зайка? – Промурлыкал он. Голос изменился – стал мягче, нежнее, но в нём отчётливо звучала та самая угроза, которую она раньше не замечала.       – Отпустите! – Вскрикнула она, пытаясь вырваться.       Её тело упало на кровать – спиной к матрасу, сминая простынь под собой. Ангелина отчаянно пыталась оттолкнуться, вырваться, но его хватка была железной. Ноги начали дрожать, руки судорожно отбивались от этой дикой напасти, пока он не схватил её за ляжку, прижимая к матрасу.       В её глазах вспыхнул ужас – настоящий, животный, от которого перехватывало дыхание. Она увидела его взгляд – голодный, жадный, словно он годами выжидал этого момента, копил это желание, чтобы наконец получить то, чего так жаждал. Его руки больше не были тёплыми и заботливыми – они стали тяжёлыми, властными, готовыми буквально выжать из неё все соки. Страх накрыл её с головой, и теперь ею руководили только инстинкты самосохранения. Изосимова сжала его горло изо всех сил. Ногти впились в кожу, оставляя после себя красные углубления в форме полумесяцев. Лицо Николая исказилось от резкой боли — скулы заострились, доминантная ухмылка сменилась на скрип зубов.       – Стерва! – Прорычал он, срываясь на хриплый звук, который заставил её внутренности сжаться от ужаса.       Раздался громкий шлепок. Щека девушки вспыхнула красным пламенем вперемешку с мелкими мурашками. Пощёчина была громкой, тяжёлой – голова по инерции ушла в сторону. Боль покинула её спустя пару секунд, но этот грязный след от его поганых рук въелся в кожу.       Шершавая ладонь легла поверх её руки, резко отдёргивая от шеи. Теперь обе её кисти оказались в непробиваемой хватке над головой. Мужчина, уже ощущая себя победителем, наклонился к её уху. Его дыхание обожгло кожу, а слова, произнесённые на выдохе, заставили мурашкам пробежать по спине — но не от возбуждения, а от леденящего душу страха:       – Ничего, зайчик, я научу тебя быть послушной девочкой. Его слова – удар хлыста по её осознанию. Понимание того, что это не кошмар во сне, а реальность её дней, непроизвольно заставили мышцы сжаться, а конечности трястись от обезвоживания.       Она вздрогнула, зрачки расширились от накатывающей беспомощности. Ноги, казалось, совсем онемели, отказываясь подчиняться. Электрический разряд пробежал по телу, когда она почувствовала, как его губы коснулись её шеи. В этот момент колено наконец согнулось, подчиняясь её отчаянной воле. В следующую секунду Николай Васильевич скорчил лицо от резкой боли в области паха. Его хватка на мгновение ослабла – этого мгновения хватило, чтобы вырваться. Ангелина толкнула его в грудь с такой силой, что сама удивилась. Мужчина и так согнулся пополам от удара, а тут ещё и этот толчок в самое сердце. Он отшатнулся назад, еле удерживаясь на ногах. Его дыхание стало тяжёлым, прерывистым, в нём уже отчётливо слышалась нарастающая злоба.       Женщина вскочила с кровати. Руки тряслись от пережитого, от силы удара о его плотную грудь. Она ступила на пол — по ступням, казалось, катались мелкие шарики, и каждый шаг отдавался неприятной вибрацией, но она не обращала на это внимания. Сейчас главное – бежать. Бежать как можно быстрее.       Ангелина уже коснулась дверной ручки, ощутив холодную металлическую поверхность под пальцами, как вдруг почувствовала, что пол под ней уходит из‑под ног. Она обернулась. Левин резким рывком дёрнул на себя край серого ковра с бежевыми корявыми линиями, лежавшего возле кровати. Ангелина не успела среагировать – почва ушла из‑под неё. Отчаянно махая руками, она пыталась удержать равновесие, но движения были рваными, а каблуки не давали ни единого шанса остаться на ногах. С пронзительным визгом она рухнула на пол. Острая боль пронзила предплечье, а голеностоп на левой ноге выгнулся с такой силой, что без растяжения точно не обойтись. Она была так близка к заветной двери – к спасению, к свободе, но судьба, казалось, играла против неё. В груди клокотала истерика, слёзы подступали к горлу, но Ангелина сжала зубы – нельзя поддаваться панике. Не сейчас.       Его руки грубо схватили её за пиджак, рывком поднимая на ноги. Не давая ни секунды на то, чтобы прийти в себя, Ангелину швырнули обратно вглубь комнаты – прямо на постель. Спина ударилась об изголовье кровати, и с её губ сорвался тихий всхлип от резкой боли, которая моментальным импульсом пробежала по всему телу. В глазах потемнело, перед ними замелькали черные пятна, но она заставила себя сфокусироваться.       Николай Васильевич лишь усмехнулся, наблюдая за тем, как скромная, тихая Геля сначала попыталась дать отпор, а теперь снова оказалась под его властью. Ему нравилась эта игра – «кто здесь главный». Больше всего он любил моменты, когда прогибался не он, а кто‑то другой. А наоборот… Наоборот не бывает. Главенство принадлежит только ему. Всегда. Он наступал всё ближе, и каждый его шаг отдавался в её сознании, словно удары молота, забивающего гвозди в крышку гроба. Силы начали покидать её – не столько от физической боли, сколько от чувства абсолютной беспомощности и понимания: никто не придёт на помощь.       – Ну что ты, Ангелочек. – Его голос пытался звучать успокаивающе, почти ласково. – Не надо только расстраиваться. Я не люблю, когда крошки плачут. Слова звучали почти нежно, но суть происходящего ставила жирный красный крест на этой «доброжелательной» интонации.       Его руки притянули Ангелину за щиколотки. Она завыла от пронзающей боли ногу – всё-таки растянула. Пресс на животе напрягся, когда та попыталась принять положение сидя, продолжая отчаянно отбиваться ногами. В глазах стояли слёзы, но она стиснула зубы – нельзя показывать слабость. Нельзя дать ему понять, что он победил. Секунда. И треск рвущейся ткани капронок разрезал сознание. Её тело вздрогнула, словно от удара тока – правая ступня ударила прямо по нижней челюсти Николая, заставляя того вновь отпрянуть назад. Он схватился за скулу.       – Сука! Ты можешь, блять, спокойно лежать!?       Женщина, качнувшись туловищем вперёд, вскочила с кровати. Левая щиколотка взревела, но она уже не обращала внимания. Бегство – единственный шанс избежать насилия. Адреналин кипел в крови, заглушая боль, заставляя бороться. Новый рывок, но в этот раз не ковёр, а волосы. Николай Васильевич мигом накрутил их на руку и дёрнул на себя. Его дыхание, уже не такое чуткое, а яркое, полное злобы, впилось в её шею и линию позвоночника.       – Не сбежишь, зайка.       – Отпусти.. – Её голос был сломлен от боли, сковывающей тело. От страха, что пробивал до костей. – Иначе.. Она не успела. Крик – томный, но грубый, врезался ей в ухо:       – Иначе что? Максим вернётся только ночью, слуг я отпустил пораньше. Мы одни в корпусе, Гелечка. Всё. Горький удар сердца. Окончательное осознание того, что помощи не будет, врезалось в мозг. Отчаяние окатило её с головой, но надежда на чудо – была скромным лучиком в её темноте, что так и клубилась густым туманом внутри.       Передняя часть ляжек врезалась в край прикроватного шкафа, что стоял у стены. Было вовсе не больно, а страшно. Страшно так, что не передать словами. Такое надо пережить, чтобы понять, о чём идёт речь. В ушах шумело, перед глазами мелькали вспышки, но она заставляла себя дышать – медленно, глубоко, через силу.       И вот рука Николая гуляет по телу, что пока скрывается за одеждой, очерчивая каждый изгиб. Вторая потная ладонь сжимала кисти девушки сзади её спины. Его сердце билось у её лопатки, Изосимова чувствовала, как его дыхание становится не таким яростным, но не менее властным, тяжёлым. Как стук сердца уже настраивается на дальнейшие действия, готовясь качать кровь с большей силой.       А дальше всё как в тумане. Вот его рука уже окончательно разрывает тонкие капронки. Дальше – пуговицы от рубашки, разлетевшиеся по полу, словно отбивающие приговор – тебе не избежать этого. Ладонь сжала левую грудь сквозь бюстгальтер. Тихий то ли рык, то ли стон, который казался сиреной в её ушах, послышался с его губ. Ангелина закрыла глаза. Слезы уже наворачивались, но не смели скатиться по щекам. Её ноги затряслись от бессилия, от животного ужаса, но для Николая это был вовсе другой знак...       – Видишь, как ты хочешь этого. Как твоё тело отзывается, стоило мне только чуть прикоснуться к тебе.       Губы впились за ухо девушки, чуть ли не кусая её, но боль от напористости и жестокости заставила её всхлипнуть. Это были неприятные метки, а клеймо – грязное, постыдное. Юбка уже была задернута, оголяя бёдра. Мужчина сжал поясницу – надавил на точку, что заставило против воли Гели прогнуться и выпятить зад. Рука сжала ягодицу – больно, сильно, синяк останется как память, которую захочется стереть. Затем шлепок – короткий, хлёсткий, словно удар хлыста. Ангелина взвыла, стон сорвался с её губ – полный боли, молящий о прекращении.       – Слышишь, детка, как ты отзываешься. Как стонешь, как выгибаешься. Я знал, что ты не будешь против нашей близости.       – Прекратите... Пожалуйста... – Прошептала она почти беззвучно. Глаза отказывались открываться, ноги продолжали дрожать, а голос ломался при каждом новом прикосновении. Но он не слышал или просто не хотел слышать.       Руки на пару секунд оторвались от её тела, только кисти остались сплетены сзади. Надежда. Такая хрупкая и маленькая надежда в эти секунды разожгла в ней какую-то крохотную искру. Она медленно выдохнула, нижняя губа задрожала, глаза наконец приоткрылись – блестящие, полные слёз, которые просились наружу. Звук молнии. Нижнее бельё, что резко сорвалось вниз. Хриплый стон мужчины, смешанный с рыком. Её адская боль, что пронзила её половой орган без прелюдий. Он вошёл в неё. Резко. Агрессивно. Без вины и совести. И вот её надежда рухнула так же быстро, как и родилась.       Её собственные руки сжались в кулаки так, чтобы ногти проникли в кожу, дабы подавить боль, зубы кусали собственные губы, пытаясь перевести внимание на укусы. А он начал двигаться, не давая хоть каплю времени, чтобы привыкнуть.       Тут речь идёт даже не про то, что Николай Васильевич насиловал её. Понятное дело, что всё было вовсе не по обоюдному согласию. А в том, что мужчина не имел ни капли уважения или хотя бы сострадания. Он просто выпускал пар. Использовал как вещь. Игрушка. Кукла. Конечно, насильник никогда не станет думать о своей жертве. Ему было плевать на то, что если заставить девушку, принудить, а тем более не подготовить, то последствия будут плачевными. Ему похуй на то, что Ангелина является любимой девушкой его сына, и ссора между ними вовсе не даёт Николаю разрешение на рукоприкладство. Ему всё равно на то, что по физиологии женщин это попросту может привести к разрыву мышц. Он не снял себе девчушку на ночь, которая будет покорной для него. Нет. Левин пошёл другим путём – ублюдским, бессердечным, бесчеловечным. Абсолютно диким.       Слёзы хлынули из её закрытых глаз – горячие, болезненные. Она всхлипывала снова и снова, задыхаясь в собственных слюнях и слезах. Её дыхание стало прерывистым, резким. Каждый вздох, словно она выныривала из воды, где не дышала минуты три. Сердце билось с особой силой, покалыванием отдавая в грудь, которую так и продолжали сжимать до появления синяков.       – Ты не представляешь, как я долго этого ждал, Ангелиночка. – На выдохе произнёс он хрипло. – Сколько времени мне приходилось держаться при ежедневных обниманиях, когда мысли далеко о другом... Её передёрнуло. По спине пробежались острые мурашки – осознанные, полные предательства и обмана.       Мужчина продолжал двигаться, несмотря на то, что передняя часть ляжек Ангелины уже синие от ритмичных ударов об шкаф. Он входил в неё с каждым разом всё резче и резче, а боль становилась всё ярче. Прикусив губу, она выгнулась после того, как он сжал её поясницу. Стон. Громкий. Протяжный. Кричащий о боли и мольбе о прекращении.       – Да-а-а-а, девочка. – Промурлыкал он. – Знал, что тебе нравится. Громче, Геля! И она взвыла. Но не потому что хотела, а из-за нового шлепка по ягодицам. Тело уже было мокрым, на лбу блестели капли пота, а лицо было красным от слёз и мурашек. Её талия, бедра – всё было влажным от его потных рук, которые продолжали гулять и лапать во всех возможных местах, оставляя штампы в виде фиолетовых и серых пятен.       Внезапно дверь с грохотом распахнулась, запуская свежий воздух с коридора в комнату. В проёме застыл Максим. Он выглядел уставшим, измотанным после тяжелого рабочего дня. Но после поднятия глаз с пола он увидел их...       Черты лица моментально сменились. Бледный, с искажённым от шока и ярости лицом. Его глаза, обычно такие спокойные, слегка опущенные вниз, сейчас горели холодным, беспощадным вулканом, который вот-вот взорвётся. Он замер на мгновение, впитывая картину перед собой: искажённое лицо отца, беспомощная Ангелина, постель, что была смята, нижнее бельё, что сорвано вниз. Мозг отказывался верить. Кричал, что это обманка зрения. Но о какой лжи может идти речь, когда всё происходит в паре метров от тебя. Грудь Макса вздымался ввысь, а лицо напитывалось неподдельной яростью. Руки сжались в кулаки, пытаясь подавить злобу, что так и рвалась наружу.       Николай Васильевич обернулся, на секунду ослабив хватку. Этого мгновения хватило Ангелине. Собрав остатки сил, она резко оттолкнула его локтем. Она рванула от тумбы в сторону, желая ощутить хоть капельку чувства освобождения. Боль пронзила растянутую щиколотку, но адреналин подавил её.       Женщина метнулась к креслу, на котором валялись её вещи. В глазах темнело, ладони тряслись от дезориентирования – она буквально не чувствовала пол под собой. Дрожащими руками подхватила футболку и темные оверсайз спортивные штаны, что лежали здесь задолго до начала кошмара. Наспех натянув штаны и кое‑как накинув футболку, она ринулась в сторону двери. Ангелина даже не смотрела на Макса. Её зрачки были сужены, а поле зрения, казалось, уменьшилось до того, что она видела только путь побега. Схватив кофту, она накинула её на себя, стараясь скрыть рваную одежду. Изосимова хотела укрыться, спрятаться, как маленькая девочка под одеялом во время грозы. Но только она уже не ребёнок, а взрослая женщина, которую не пугают погодные явления, а вот чужие прикосновения на теле – ещё как. Руки дрожали, пальцы не слушались, но она заставила себя собраться. Не оглядываясь, не думая ни о чём, кроме спасения, она бросилась к двери — мимо остолбеневшего Максима, мимо отца, который только начал осознавать, что его застали за мало того незаконными, но и абсолютно неуравновешенными для здорового человека действиями.       – Ангелина! – Крикнул Максим, когда та уже вылетела в коридор, но она не остановилась. Страх, боль, стыд — всё смешалось в один клубок, толкавший её прочь, подальше от пережитого ужаса, дальше от отца, дальше от суровой реальности.       Она мчалась по коридору, не разбирая дороги, спотыкаясь, падая на руки от бессилия, снова поднимаясь. В ушах стучала кровь, перед глазами всё плыло, но она бежала — вниз по лестнице, через коридоры, к выходу. Холодный воздух ударил в лицо, когда она вырвалась во двор. Лето, но ветер казался ледяным. Штаны путались в ногах, кофта будто специально подворачивалась, стараясь открыть её тело, но Ангелина не сбавляла темп. Она бежала к вокзалу — единственному месту, которое пришло в голову. Туда, где можно сесть на поезд и уехать как можно дальше от всех. Тем временем в комнате…       Максим сделал шаг вперёд. Его кулаки были сжаты так сильно, что костяшки побелели и, казалось, даже хрустнули. Скулы были напряжены так, что на шее вздулись вены.       – Ты… – Голос дрожал от сдерживаемой ярости, срываясь на животный крик. – Ты посмел тронуть её? Мою Ангелину? Николай Васильевич выпрямился, попытался принять вид оскорблённого достоинства:       – Максим, это не то, что ты подумал… Она сама ко мне приставала...       – Замолчи! – Рявкнул Максим, опрокидывая кресло, стоящее рядом с ним. – Я видел всё. Ты ничтожество.       Он бросился вперёд. Николай Васильевич, вопреки возрасту, отреагировал мгновенно. Отпрянул в сторону, схватил с подоконника тяжёлую стеклянную пепельницу и швырнул прямо в сына. Максим едва успел уклониться — пепельница врезалась в стену за его спиной, разлетевшись на сотни маленьких осколков.       Отец ринулся вперёд, нанося удар кулаком в челюсть. Больно, но это не те ощущения по сравнению с внутренними. Максим отшатнулся, но устоял на ногах. Они закружились по комнате – столик опрокинут, кресло полетело в сторону. Николай Васильевич дрался с яростью загнанного зверя. Он знал, что Макс всё понял – и этот позор, и приговор. Он упал в глазах Левина младшего так же быстро, как и восстал. Осознание заставляло кипеть изнутри, а значит – выбивать ярость наружу. Максим бил с холодной злобой, обидой. Он мстил. Хотел растоптать в пепел. Чтобы больше не видеть его поганые глаза, что нагло врут; его грязные руки, что прикасались к его женщине без какого-либо стыда. В какой‑то момент Николай Васильевич отступил к шкафу, резко распахнул полку сбоку от него и достал пистолет. Максим замер.       – Думаешь, я не готов защитить себя от сумасшедшего сына? – Хрипло рассмеялся отец. – Отойди, или я выстрелю. Сердце пустило удар от резкого страха, но он моментально потух. Сейчас главное не это. Максим не отступил. Он сделал шаг вперёд:       – Стреляй. Если ты действительно способен на это — стреляй. Рука Николая Васильевича дрогнула. "Что?.." Он колебался — и в этот миг Максим бросился вперёд. Он схватил отца за запястье, вывернул руку до зрусты, оставляя синяк. Раздался выстрел. Пуля ушла в потолок, осыпав их гипсовой штукатуркой светлого цвета.       Борьба продолжилась. Максим, используя весь свой вес и силу, прижал отца к стене. Ноги пытались удерживать ноги отца, а руки били в лицо и грудь. Но Николай Васильевич не сдавался — свободной рукой он пытался ударить сына, вцепиться в лицо, чуть ли не залезть в рот пальцами – лишь бы отбросить его в сторону. В какой‑то момент пистолет снова оказался направленным на Максима. Тишина, повисшая на пару секунд. Груди, что вздымались. Дыхания и сердцебиения, что казались мощнее рева мотора.       И тогда Максим, повинуясь мгновенному порыву эмоций, вырвал оружие из руки отца. Движения стали чёткими, механическими. Пальцы легли на курок. Секунда. Выстрел. Громкий, отчаянный. Полный разочарования и боли.       Николай Васильевич вздрогнул всем телом, глаза расширились от шока. Руки повисли вдоль туловища. Он медленно осел на пол, привалившись к стене. Кровь стекала по виску. Густая, бордовая жидкость отразилась на стене, на одежде уже трупа и брызгами на рубашке Макса.       Максим стоял, всё ещё сжимая пистолет в руке. Дыхание вырывалось прерывистыми толчками. Он медленно опустил оружие, подошёл к отцу, опустился на колени рядом с ним. Руки дрожали. Орудие выпало из рук, отдаваясь громким ударом по полу. Он осторожно коснулся шеи Николая Васильевича. Пульс отсутствует.       – Нет… – Прошептал Максим. Губы задрожали. –Нет, нет, нет…       В груди что‑то оборвалось. Он убил отца. Своего отца. Того, кто растил его, учил жизни, воспитал почти в одиночку. Того, кого он любил, несмотря ни на что. Того, кого простил за грубость, за жёсткость, за любовь только к работе, за использование, за враньё, за предательство.       Слезы навернулись на глаза. Максим сжал голову руками. Пальцы впились в череп, пытаясь погасить новую волну – вина. В сознании начали метаться мысли — хаотичные, противоречивые, болезненные: "Ангелина… Мы же поссорились. Она могла всё подстроить. Специально. Чтобы отомстить мне. Чтобы разрушить нашу семью. Отец никогда бы не сделал такого просто так. Она спровоцировала его. Да, точно. Она сама виновата. Если бы она не вела себя так вызывающе, если бы не разорвала наши отношения, ничего бы не случилось…" Эти мысли, нелепые и жестокие, стали для Максима спасательным кругом. Они позволяли не думать о том, какой ужасный поступок совершил его отец. Позволяли оправдать его в своих глазах. Позволяли не признавать, что человек, которого он уважал и любил, оказался чудовищем.       Максим закрыл лицо руками. Внутри бушевала буря: любовь к отцу, вина за его смерть, боль за Ангелину, сомнения, страх. Всё смешалось в один клубок, от которого хотелось кричать. Но он молчал. Просто сидел на полу, глядя на безжизненное тело, и пытался собрать себя по кусочкам.