Киношники

Утро. Крики. Съемочная площадка не была неизведанным местом для Ландо. Со временем студенческие камерные съемки на непонятных заброшках и в студенческих бедных студиях сменились дорогой циклорамой и локациями, отстроенными в ангаре только для его героя. Одно осталось неизменным — он центр кадра. Камера любила его, а он отвечал ей взаимностью. Природа наградила его запоминающейся внешностью, которая выгодно выделялась на фоне, казалось бы одинаковых, молодых людей в киношколе. Шум стал неотъемлемой частью жизни: сидишь на гриме — ассистенту точно передадут что-то по шумящей рации, находишься на площадке — крики всех, начиная от световиков до разговоров простой массовки, обсуждающей сколько долларов им заплатят за три секунды в кадре, уходишь в свой трейлер — кто-то обязательно потревожит, лишь бы напомнить как ты будешь нужен на площадке через десять минут — ни секунды тишины. Но сегодня среди всех этих звуков был один— тот что заменил ему тишину и стал даже лучше неё — его голос. Они познакомились на втором курсе киношколы, когда актеров решили познакомить с режиссерами. В мир серости и теории, вылились двадцать человек главным описанием которых могло быть только «насыщенность на 100%». Оскар сразу выбрал его, нагло наврав, что именно Ландо подходит для его сценария, на место протагониста, на самом деле сценарий совсем не подходил под типаж британца, но Оскар был готов написать новый, лишь бы Ландо был в кадре. Сегодня они опять вместе, Оскар опять написал сценарий только для Ландо. Теперь они не на студенческой съемке, но Оскар несмотря на длинный послужной список волнуется, как в первый раз. Он уже работал с сотней актеров и ассистентов, его команда сработалась и понимает его по одному взгляду, но все это будто растворялось в момент, когда он переступает порог павильона. Оскар в очередной раз смотрит в плейбэк, он держится, на него надеется слишком много людей и он несет бремя ответственности и за них, и за бюджет. Никто из команды даже не подозревает, что поправленный в очередной раз ворот футболки, изредка дергающаяся нога, это не показатель аккуратности или воодушевленности. Для них он собранный порой излишне требовательный режиссер. Для Ландо он невротик, просящий его о помощи, а знаки показывают лишь, что Оскара захлестывают эмоции настолько, что это уже становится заметным. Он еще раз сверяется с раскадровкой, вновь дает по шапке реквизиторам и дизайнерам локации за несоответствие концепту. Оскар много спорит о чем-то с главным ассистентом, у всего этого одна цель — привести все к идеалу, то есть так, как он задумал. Каждый новый «мотор», каждый косяк на локации, каждое переигрывание актеров — все отзывалось в нем фантомной болью, как камушек в ботинке, не критично, но жить спокойно точно не даст. Время на съемочной площадке идёт по-своему. Вот ты поднимаешь левое запястье и на часах всего 15:00, проходит всего два прогона, казалось бы, минут пятнадцать, но на часах уже 16:00, а время аренды локаций не бесконечное. Ландо видит, как после очередного дубля Оскар машет рукой и тихо спорит с главным ассистентом. — Черт с ним, давай оставим так. Оскар, они не смогут сделать лучше, уже не сейчас. —Нет, я видел это так и никак иначе, — Оскар уже заметно повышает голос, привлекая лишнее внимание, — Давай еще один дубль, если не получится, будем выбирать на посте лучший. Ландо знает, если Оскар упомянул что-то про постпродакшен — это последняя стадия. Он ненавидит править что-то постфактум, это просто связывает ему руки. Ландо не раз был слушателем открыто матерных криков от, казалось бы, тихого Оскара в бесконечных созвонах с отделом монтажа. Ландо точно знает: еще немного и Оскар сорвется — тревожность перельется за край маски «спокойного режиссера» и станет его главным врагом, а потом уже дома Ландо будет вынужден успокаивать разыгравшееся чувство вины Оскара. Он точно этого не хочет, поэтому британец сделает что-то с этим прямо сейчас. Они прогоняют еще дубль: Ландо точно знает — посредственный. — Стоп, снято! Переставляемся на следующую сцену, актеры могут быть свободны, жду вас на площадке через 5 минут. «Сейчас»— звучит в голове Ландо. Он срывается с места, но не в свой трейлер, а в сторону кучи мониторов, показывающих происходящее в кадре. Ландо быстрым шагом, когда даже не распрямляешь ноги, доходит до командного мостика. — Кесси, золотце, — наигранно, немного по-кошачьи начинает Ландо, — Не могла бы ты одолжить мне товарища режиссера на пару слов? — с улыбкой продолжает он. — Не думаю, что это возможно, мистер Норрис, — уважение и формальность превыше всего, и все в команде Пиастри следовали этому правилу, и потому оставались в его команде. — Конечно, — с натянутой улыбкой отвечает Ландо. Даже все его актерское мастерство не позволило бы ему скрыть, насколько улыбка была неискренней. Он нахально отодвигает ассистентку с прохода под её возмущенный возглас и проходит дальше, доходя до Оскара. — Товарищ режиссер, можно вас на пару слов? — все еще соблюдая субординацию, спрашивает Ландо. — Простите мистер Пиастри, я говорила, что к вам нельзя, но он… — начинает оправдываться догнавшая Ландо ассистентка, но Оскар прерывает ее поднятой рукой, обозначая, что все в порядке. Для Ландо это зеленый свет, он обхватывает Оскара за запястье и тащит в сторону своего вагончика, пару раз отпуская руку, когда они проходят среди совсем просматриваемых местах, чтобы не подтверждать уже и так расползавшиеся по площадке слухи. Он буквально затаскивает Оскара в трейлер, после чего выглядывает из-за двери, проверяя отсутствие людей в радиусе десяти метров, и с чувством приближающего взрыва закрывает дверь. — Ты совсем берега потерял? — сразу нападает Оскар. — У меня перестановка, проебы по всем фронтам, а тебе приспичило со мной мило поболтать, еще и подставив ассистентку. Ты в своем уме? Ландо не отвечает, он знает, сейчас австралиец сбросит излишки эмоций, которые не были чем-то большим, чем просто игра, и вновь погрузится в тревогу с головой. — Ты не понимаешь, что я теряю время? Что у меня и так тайминги летят и, если мы не успеем все снять сегодня, то мне придётся расширять бюджеты? — Оскар кричит, говорит все, что думает и не может сказать ассистентам, и потому вынужден хранить в себе: все опасения и тревожные планы, простроенные на 20 шагов вперед. Он загнанно дышит так интенсивно, что его плечи взлетают с каждым расширением грудной клетки. — Что ты хотел обсудить? — поворачивает голову и гораздо более спокойным голосом говорит Оскар. — Я хотел просто тебе помочь. Оск, я знаю тебя уже много лет и понимаю, когда тебе уже пора выдохнуть, — Ландо шагает навстречу, протягивая руки, заключая Оскара в объятия. Он крепко заключает его в кольцо из рук, незаметно выкручивает громкость на рации, висящей на поясе Оскара, на ноль: теперь их никто не побеспокоит. — Дыши со мной, просто дай себе время. Он сжимает его еще, сильнее прижимая к себе, и старается сделать так, чтобы собственное дыхание задало ритм для Оскара. Его дыхание становится все спокойнее и начинает звучать в унисон с Ландо. Оскар сдается и роняет голову на плечо британца, мерно дыша ему в шею. Ландо оставляет одну руку на его спине, ритмично поглаживая вверх-вниз, а вторую перемещает наверх, пропуская сквозь пальцы немного отросшие на затылке волосы. Он массирует кожу головы, забирая остатки былого напряжения. Они стоят так еще пару минут, пока дыхание Оскара не замедляется настолько, что Ландо начинает казаться, что тот просто уснул у него на плече. Затем пальцы Оскара сминают ткань костюма надетого на Ландо, он распрямляется, оставаясь обвитый руками. — Я внесу каждого в черный список, чтобы я больше не видел их у себя на площадке, — глухо проговаривает Оскар. —Конечно, — поглаживая его по плечу, отвечает Ландо, — Но сначала мы закончим этот проект. Он отстраняется, обхватывая лицо Оскара ладонями , заставляя посмотреть себе в глаза. Одной рукой он массирует мышцы шеи, а большой палец второй аккуратно водит по скуле, выгоняя остатки усталости. Зрачки Оскара все такие же расширенные от начального гнева, его щеки краснеют то ли от смущения, то ли от недовольства, разыгравшегося еще когда за ним захлопнулась дверь вагончика. — Я здесь, с тобой. Мы вместе пройдем через это. И помни, главный здесь – ты, — успокаивает Ландо. Он тянется к Оскару, отрывая пятки от земли из-за разницы в росте, пока тот не поймет и не сократит расстояние между ними, возвращая Ландо устойчивую позицию. Они соприкасаются губами — совсем осторожно и невесомо, и это ощущается совсем как во сне. Отрываясь друг от друга на секунду, Оскару удается вдохнуть глубже, как перед прыжком в воду, чтобы углубить поцелуй, отдавая остатки напряжения. Второй поцелуй получается уже серьезным, и Ландо забирает инициативу полностью; Оскар отвечает на его напор со свойственной ему покорностью. Ландо чувствует, как Оскар включается, поднимает руку со спины к его затылку, перебирая кудряшки в руках, наматывая пряди на пальцы. Управленец внутри него сдает позиции, давая личности изголодавшегося по теплу человека место за рулем. В поцелуе чувствуется горький кофе, дающий хоть какие-то силы на день, и едва уловимая косметическая отдушка от грима, нанесенного на Ландо. Они наконец разрывают поцелуй, оставаясь на минимальном расстоянии и сталкиваются лбами, смотря друг другу в глаза, понимая по их цвету все без слов. Ясный зеленый в глазах Ландо, как знает Оскар, означал уверенность и настроенность на продолжение долгого рабочего дня. В глазах Оскара видна ясность, привычный карий цвет стал ближе к цвету дешевого молочного шоколада с низким содержанием какао, и оттого такого сладкого. В них не было той тьмы, не позволяющей понять, где заканчивается зрачок и начинается радужка, теперь они были ясны и чисты, как и разум их владельца. Ландо медленно отпускает голову Оскара из рук, напоследок убрав излишки слюны с его губ большим пальцем. — Успокоился? — Ландо подмигивает, в его голосе снова звучит та самая знакомая наглая уверенность, которая и бесила, и восхищала Оскара одновременно. — А теперь иди и покажи им всем, кто здесь главный. Оскар вновь делает глубокий вдох, поднимает и расправляет плечи; он снова «мистер Пиастри», снова «режиссер», и главное – он снова самый важный человек нa площадке. Он по-военному кивает, разворачивается на пятках, цепляясь ловкими пальцами за рацию на поясе, не замечая, что её громкость на минимуме, и выходит из трейлера. Он ничего не говорит, но Ландо точно знает: только ощущение чужих губ на собственных будет держать Оскара в этом образе — спокойного режиссера до конца дня, действуя как оберег от тревог. Оскара действительно отпускает и эта часть съемок, как ближайшие несколько дней проходят великолепно. Австралиец критичен и непримирим со своими стандартами, от которых не хочет отступать. Каждый раз, когда тревога подкрадывается, он слышит внутри голос Ландо — «ты здесь главный». Он спорит с операторами, немного жестче общается с ассистентами, а не копит все внутри, как это было раньше. Его строгий, иногда пугающий людей взгляд всегда находит причину проблем, и сдержано, но не менее устрашающе просит работника устранить собственную оплошность. Здесь он капитан, чуть мягче смотрящий на своих высокий подчиненных, но самый мягкий, даже теплый взгляд всегда получает Ландо. Британец может быть на «зеленке», может бежать до площадки, впопыхах стягивая с себя дурацкую шляпу, или быть на экране плейбека, но все это будет вызывать в Оскаре тепло: мягкую улыбку и расслабление в глазах. Все идёт, как по маслу, пока Ландо не начинает забывать текст. Дилетантское поведение, да и просто разгильдяйство, особеннo когда дома режиссер спрашивает тебя реплики и ты демонстрируешь их знание. Оскар немного повышает голос. —Норрис, простите, может, вам дать время на повторение текста или еще что-то? — сдержано интересуется Оскар между дублями. — Нет, нет, все в порядке, — спокойно отвечает Ландо. Он лажает еще в четырех дублях подряд, на что получает закономерный, но непредвиденно жесткий ответ. Голос Оскара из режиссерского кресла разлетается по всему ангару. — Господа, поблагодарите мистера Норриса, мы уходим на перерыв на час, чтобы наш актер смог выучить текст, — снисходительно, но с металлом в голосе говорит Оскар. Казалось бы перерыв: работники должны быть благодарны, отдых, как-никак. Но каждый из них знает: лишний перерыв в час — это лишний час нахождения на площадке, а значит минус «лишний» час сна, и так не слишком длинного и качественного в киноиндустрии. Ландо оседает, да, он хотел позлить, проверить Оскара, но уж точно не озлобливать на себя всю съемочную группу. План мести рождается сразу. Он хотел проверить Оскара, значит он продолжит это делать, но теперь задача для испытуемого немного… усложнится. Он хватает за плечо одного из мелких ассистентов, пробегающего мимо. — О, прости, не мог бы ты одолжить рацию? А то я не могу найти свою, а мне нужно уточнить, когда возвращаться на сет, — с присущей ему натянутой улыбкой интересуется Ладно. Его авторитет давит: отказать главной звезде картины крайне сложно, тем более, когда ты мелкий разносчик реквизита и кофе на площадке. — А-а, да, держите, — с растерянностью говорит юноша, протягивая устройство. — А вы не помните куда положили свою? Может я её найду ? — Честно, в душе не ебу,— по-хамски отвечает Ландо, перехватывая рацию за антенну, начиная крутить новое приобретение в руках. — Не подскажешь на какой линии режиссер? — Понятно, может, и найдется. На четвертой, сэр, — напоследок бросает ассистент, пока не слышит, как его куда-то зовут. Орудие мести у него в руках, осталось претворить план в жизнь. От надвигающегося самодельного представления оскал Ландо становится похожим на улыбку Чеширского кота. Кажется, если бы было видно только его рот и глаза, он все равно не смог скрыться от чужих взглядов, так сильно блестела страсть в глазах. Оскар сидел перед плеядой мониторов, каждый план, все, что видит каждая камера было у него в распоряжении и подчинялось одному его слову. В гарнитуре раздается сначала шум, привычный для начала связи по радио, а потом уже непривычно громкое дыхание, как в старых ужастиках. — Оск, — мурлычет знакомый голос прямо в ухо, — Посмотри на шестнадцатый монитор, пожалуйста, — самое главное, по тону еще не понятно, что Ландо задумал. Оскар находит монитор, немного скрытый от толпы, наблюдающей за происходящим на экранах. На затворах локации виднеется фигура: узнаваемый силуэт с приставленной ко рту рацией. — Ты такой послушный для меня сейчас, — продолжает Ландо. Оскар передергивает от такого обращения, он уже начинает догадываться, к чему все идет. Он опускает руку к рации и собирается переключить на общий канал, лишь бы не слышать голос британца внутри черепной коробки. — Нет, нет, Оски. Не надо переключать канал, когда на экране главная звезда фильма. — обучает Ландо. — Ты так меня обидел, — с излишней театральностью в голосе и на лице говорит Ландо. — Вы унизили и настроили против меня всю группу, Мистер Пиастри. Снисходительно дали мне час на то, чтобы выучить текст. Я польщен особым отношением и готов за него отблагодарить, — с разыгравшимся огнем в глазах продолжает Ландо. Оскар замер. Он видит, как Ландо закусывает пластиковую антенну рации, и на это время в его ухе наступает тишина. Она оказывается настолько губительной, что он слышит, как стучит сердце, разгоняя кровь по сосудам и артериям в попытке доставить её в нужное место, и к несчастью для Оскара сейчас это не мозг. — Слышишь? — уточняет Ландо, на что Оскар инстинктивно кивает, принимая правила игры. Он надеется: если не будет сопротивляться, Ландо пощадит его. — Отлично. Представь, что я совсем рядом. Никто не знает, что я делаю, и только ты видишь, как я зубами подцепляю молнию у тебя на ширинке… — Ландо делает паузу, наслаждаясь эффектом, даже такие простые слова вызывают у Оскара. Его щеки уже заливаются краской, неинтенсивно, но заметно. Он сжимает подлокотник кресла одной рукой с такой силой, что кажется еще немного и дешевый пластик не выдержит и раскрошится. Второй рукой он держится за провод гарнитуры, как висельник за веревку, перед тем как прыгнуть. — Оск, я только начал, а ты уже не тот «холодный режиссер», что был, когда расспрашивал меня о том, почему я не выучил текст? Так не пойдет! — Ландо по-детски дует губы, показывая недовольство, вновь замолкая, стараясь стабилизировать Оскара. — Скоро все закончится … Мы вернемся домой, и если ты попросишь … — Ландо вновь останавливается, видя, как грудная клетка Оскара ходит ходуном от его слов. Он мило подмигивает в объектив, что вызывает у Оскара ощущение, будто ему на голову капает ледяная капля дождя, от чего его сотрясает в мерзком ощущении. — Так вот, если ты попросишь, я могу связать тебе руки или ты хочешь как-то по-другому извинится, может, на коленях? — с улыбкой спрашивает Ландо. Оскар начинает мотать головой, показывая, что он на грани, глазами просит остановиться. — О, Оск, твой рот … — Ландо громко вдыхает и тут происходит то, чего Оскар боялся. Его ухо слышит оглушающий своей откровенностью и пошлостью стон. Он будто пролетает насквозь его голову, как пуля, запущенная в висок, и имеет такое же убийственно действие. Это слишком, он должен это прекратить, хотя уже поздно. Брюки уже ощущаются теснее, а от позора его спасет лишь приглушенный свет в этой части ангара. — Ты ведь хочешь этого, Оск... — шепот Ландо стал совсем низким, вибрирующим где-то на грани слышимости. — Или ты хочешь чтобы я перестал? Просто переключи канал или скажи мне остановиться, ты же здесь режиссер. Покажи, кто здесь главный... или оставайся и признай, что ты хочешь слушать меня вечно. Ландо на мониторе медленно провел кончиком языка по верхней губе, не сводя взгляда с объектива, стараясь через него держать зрительный контакт с Оскаром. Его рука, держащая рацию, мелко подрагивает: собственное возбуждение также было неотъемлемой частью плана. Ландо тоже был на пределе, подпитываясь реакцией Оскара, которую видел на другом конце павильона. Он открывает рот вновь и до Оскара доносится началo еще одного стона: выше, требовательнее и от того еще больше распаляющего. Это была последняя капля, если сейчас Оскар не остановит его, то он не сможет гарантировать, что Ландо доживет до конца смены. Австралиец превозмогает себя, сжимает провод в кулак и резко дергает. Наушник по инерции отлетает куда-то на пол, мотаясь все еще прикрепленный к рации. Шум съемочной площадки становится поразительно далеким и глухим, будто Оскар слышит его через несколько стен, будто он не здесь. Он продолжает смотреть на шестнадцатый монитор, где Ландо — сама невинность — стоит с абсолютно милым выражением лица, сменившимся на настоящий ликующий оскал, как только он замечает, что Оскар вырвал его инструмент провокации, отдав ему победу. Месть, словно свежий сахарный сироп, растекается внутри, разнося тепло, от которого начинает покалывать на кончиках пальцев. — Десять минут до прогона ! Прошу всех вернуться на площадку, — раздается из громкоговорителя, немного срывающимся голосом и Ладно знает, почему. Оскар сидел, уперевшись в край стола, руки потряхивало, а ощущения были схожи с тишиной после взрыва. В голове еще звучало начало стона, который он не дослушал, но так хотел. Поднять взгляд было нереально, увидеть ликующую ухмылку на лице Ландо — просто невозможно. Кто-то подходит сзади, Оскар слышит лишь пару шагов, когда человек уже похлопывает его по плечу. — Мистер Пиастри, все готовы. С вами все хорошо? — Кэсси смотрит на него обеспокоено, вероятно, его лицо действительно могло вызвать вопросы о состоянии: щеки, ставшие пунцово красными после всех слов Ландо, челюсть, сжатая плотно настолько, что рельеф жевательных мышц был виден под кожей. — Да-да, — нервно отвечает Оскар, с немного бегающими глазами, до этого сфокусироваными на кнопке «preview» на режиссерском пульте. — Давайте начинать. Он поднимает взгляд на мониторы, с одного из которых на него мило смотрит Ландо. Он немного наклонил голову и мило улыбнулся, как всегда делал это, сталкиваясь с Оскаром взглядом: приветливо и как бы задавая вопрос «все ли хорошо?». А у Оскара все просто замечательно, особенно после таких перформансов, спасибо главному актеру в его жизни. Оскар немного поерзал, пытаясь сесть так, чтобы скрыть собственное возбуждение и при этом не тревожить его неприятным трением о грубую ткань. Оставшиеся шесть часов будут интересными, как никогда. Он должен будет оставаться холодным и строгим, даже с тем, кто только что рассказывал ему, что хочет видеть его на коленях. Каждый час, проведенный на площадке, ощущался, как удавка на шее, стягивающаяся все сильнее. Теперь, после провокации, время в голове Оскара перестало утекать сквозь пальцы, как песок, теперь оно больше похоже не мед. Такое же тягучее и липкое. Ландо покинул площадку раньше, мило прошептав ему на ухо: — Буду ждать тебя дома, Оск, — улыбнулся и вышел из ангара. Два часа без Ландо стали просто глотком воздуха. Нет, возбуждение не отступило, но стало фоновым шумом без подпитки от каждого томного взгляда с его сторону. Оскар смог проверить сбор оборудования, поговорить с парой специалистов о съемке на природе, назначенной через два дня. И поставив последнюю подпись в таблицах с вывозимым оборудованием, оказался абсолютно свободен. Никто из команды не знал, что это свобода закончится, как только он переступит порог собственного дома. Оскар едет самой долгой дорогой из возможных в попытках хоть как то подавить возбуждение, попытаться не продолжить уже начатую игру, но, увы, Ландо знает его тело гораздо лучше. Переступая порог дома, в голове Оскара все еще остается стон, который он услышал, то, что предназначалось только для него, и от этого стало еще более интимным. Голос Ландо — спокойный, томный, властный и обещающий — вновь зазвучал в его голове. Дом кажется пустым, но Оскар знает, куда нужно прийти, чтобы кат-сцена, запланированная Ландо еще на площадке, началась. Он поднимается на второй этаж и находит своего парня, сидящим на кровати в одном белье. В теплом свете от ночника его и так смуглая кожа приобретает желтый подтон, становясь еще более притягательной. На спине и руках виднеются тени, подчеркивающие и выделяющие развитые мышцы. — О, пришел! — с хищной улыбкой произносит Ландо, — Я уж подумал, ты решил вовсе не приезжать домой. Ландо немного повернул голову, чтобы вовсе не разрывать зрительный контакт с Оскарам, наблюдая за сменой его роли с рабочей на домашнюю. Может быть, на работе Оскар и был главным, но дома он становился мягким и послушным и особенно требующим ласки, хоть и не всегда признавал это. Оскар делает еще пару шагов, чтобы приблизится к Ландо. — Ты понимаешь, что ты сегодня натворил? Что ты говорил мне? — голос Оскара хриплый от большого количества разговоров на площадке. — Ты устроил шоу. Заставил краснеть перед всей группой и быть таким… — он делает паузу, чтобы не сказать «нуждающимся». — Ты заставил меня слушать. Ландо поднял на него взгляд. Его зрачки были расширены так, что зелени глаз было почти не видно. Он медленно протянул руку и схватил Оскара за воротник, дергая его на себя, заставляя наклониться почти вплотную. — Ты ведь мог просто переключиться, Оски, но ты ведь сам хотел продолжения, не так ли? — прошептал Ландо, сохраняя улыбку, — Я выучил текст и решил добавить немного актерского видения, неужели тебе, как режиссеру, что-то не понравилось? — он немного отстраняется и наклоняет голову, чтобы увидеть, какой эффект эти слова произведут на Оскара. Эффект — закономерный — разорвавшейся бомбы. — Как же ты заебал, — быстро произносит Оскар, перед тем как навалится на Ландо, свалив того на кровать. Он наконец ощущает хоть какой-то контроль над ситуацией и пользуется возможностью заткнуть наконец Норриса, хоть и поцелуем. Они касаются губами так же мимолетно, как это было пару дней назад в трейлере, но теперь поцелуй углубляется, когда Ландо приоткрывает рот, позволяя Оскару провести языком по верхнему ряду зубов, вызывая стон. Руки Ландо быстро находят края толстовки австралийца и тянут их наверх. Поцелуй приходится разорвать, пока голова Оскара скрыта за слоями слетающей с него ткани, но этого времени достаточно, чтобы перевести ситуацию в свою пользу. Ландо пользуется секундной дезориентацией Оскара, обхватывает его талию ногами и быстро седлает его, предварительно вдавив спиной в кровать. Теперь он сверху и задает правила игры, как это всегда и было. Ландо располагается на нем, придавливая бедра Оскара к кровати своим весом, и в полумраке спальни его глаза выглядят абсолютно черными и блестящими, похожими на глазки-бусинки у игрушек. Он тяжело дышит, чувствуя, как тело под ним напряжено. Оскар лежит, удерживая и немного надавливая на ягодицы британца. Его грудная клетка ходит ходуном — то ли от остатков ярости, то ли от того, что воздуха в комнате внезапно стало не хватать на них двоих. — Ну что, «мистер Пиастри», — Ландо наклоняется ниже, проводя кончиком носа вдоль пульсирующей вены на шее Оскара, — Теперь я от тебя так просто не отстану. Он проводит руками по напряженной груди Оскара, задерживая внимание на сосках, немного покрутив их между пальцев. Результат не заставил себя долго ждать: Оскар выгибается и скулит что-то неразборчивое. — Ты был таким серьезным и строгим… — Ландо переносит вес немного назад, дотягиваясь второй рукой до брюк Оскара, и начинает медленно поглаживать его возбуждение сквозь два слоя ткани.— Но ведь ты помнил, что я тебе говорил и как звучал? Ты только и ждал, когда вернешься сюда, да? Оскар краснеет от его слов, настолько они правдивы, и это видно даже в тусклом свете. — Заткнись! Просто замолчи, Ландо… просто… — он затихает переводя дыхание, перед тем, как произнести фразу, которая точно объявит его капитуляцию. Он сглатывает вязкую слюну и произносит. — Просто сделай что-нибудь, пожалуйста, — последнее слово получается еще более жалобным, чем он этого хочет, но это уже не так важно. Жалобная мольба из уст Оскара это его трофей. Ландо хотел бы запомнить этот момент навсегда, чтобы когда его хоронили, это было единственное, что осталось внутри черепной коробки. Он чувствует, как внутри еще больше распаляется огонь и разлетаются искры, как будто в него забросил еще одно полено. — Пожалуйста? — Ладно переспрашивает, лишь больше убеждаясь, что ему не показалось, потому что Оскар повторяет слово беззвучно только губами. — Вот он: мой послушный и нуждающийся, — ласково произносит Ландо, поглаживая Оскара по щеке, видя, как тот млеет под его рукой. Он решает не мучить Оскара, поднимает руку с паха выше, чтобы освободить австралийца от уже болезненно узких джинсов. Звук молнии звучит так же резко и внезапно, как начальный шум рации посреди решающего дубля на съемках, от чего Оскар вздрагивает. Ландо одним уверенным движением избавляет Оскара от остатков одежды, не забывая про себя, и отбрасывает вещи на пол. Оскар ожидает, что прохладный воздух в комнате немного отрезвит его, но, видимо, пространство комнаты стало таким же ожидающим развязки, как и он сам, так что окружающая среда стала душной, а его нервный вздох приобретает даже какой-то вес во рту. Он непроизвольно тянется к лицу, дабы хоть как-то скрыться от пожирающего его взгляда, но Ландо оказывается быстрее, перехватывая его запястья на полпути, и прижимает их к кровати своей огромной рукой. — Нет-нет, я же сказал. «Я не отстану», — напоминает Ладно. Он начинает двигаться на бедрах Оскара, стараясь соприкоснуться с ним как можно большей поверхностью кожи. Он наклоняется, начиная слизывать уже выступившие капельки пота на его ключицах, иногда не сдерживаясь и прикусывая небольшие участки кожи, от чего Оскар выгибается, позволяя себе издать сдерживаемые весь день звуки. Первый стон получается тихим, но даже этого для Ландо достаточно. Он опускает руку, до этого мучавшую левый, уже опухший от стимуляции, сосок и проводит ей по животу. Мышцы пресса под ней напрягаются, ожидая, когда же она переместится ниже, но Ландо останавливается. — Ну же, Оск, покажи, как ты этого ждал,— указывает Ландо. Тело Оскара реагирует первым, заливая его краской еще больше. Спасибо, что у него такая бледная и тонкая кожа, которая так просто выдает его с потрохами. Ландо видит по лицу Оскара, как он решается, как перед прыжком с высоты. — Ландо, пожалуйста, мне правда это нужно, пожалуйста, — его голос срывается, становясь немного выше. Он старается немного приблизиться к Ландо, чтобы поцеловать, в надежде, что это ускорит его. Но не может из-за жесткой хватки на запястьях, которая прижимает его к матрасу еще сильнее, стоит ему попытаться приподняться. — Я продолжу только если ты не будешь прятаться и смотреть на меня, согласен? — предупреждает Ландо. Оскар уже так хочет освободиться от накопленного за день напряжения, что без фильтра стеснения соглашается на указание поступившее сверху. Он активно начинает кивать, лишь бы Ладно побыстрее считал «да». Оскар смотрит наверх и сам себя ощущает невероятно требующим Ландо. С его же стороны, Оскар выглядит просто невероятно и отказать ему становится просто невозможно. — Умничка, — мурлычет Ландо, перед тем, как простонать так же пошло и открыто, как делал это 7 часов назад на площадке. То ли от похвалы, то ли от стона, а может, от всего вместе Оскара накрывает, он изгибает позвоночник, становясь похожим на арочный мост, в порыве даже пытаясь вырваться из захвата, что ему не удается. Ландо наконец обхватывает его. Такая же огромная рука, как сжимает его запястья, ощущается так правильно на его члене, в разы лучше, чем своя. Ландо не торопится, старается подкручивать руку, иногда проводить большом пальцем по головке, собирая капли смазки, от чего из Оскара каждый раз вырывается просто нечеловеческий стон. Он старается продлить удовольствие, упереться ногами и хоть как-то увеличить амплитуду, чтобы прекратить мучения, но он полностью в руках Ландо, а ему это не нужно. Когда Оскар оказывается уже на грани и ему кажется, что ему будет достаточно всего одного движения вверх-вниз, Ландо останавливается. Его рука зависает буквально на секунду, после чего спускается и сжимает самое основание, не давая кончить. — Лан... нет... пожалуйста, — прохрипел Оскар, и в этом звуке было столько отчаяния, что Ландо на секунду прикрывает глаза, упиваясь своей властью. — Прошу, я не могу... Пожалуйста. Ландо наклонился к его лицу, так близко, что видел, как зрачки Оскара дрожат, то расширяясь, то немного сужаясь в попытке сфокусироваться, как пот каплями, сливающимися в небольшие струи, скатывается по его вискам, пропитывая волосы. — Ты же просил что-то сделать, я выполняю все по твоему сценарию, — шепчет Ландо. В его голосе сквозит неприкрытая власть и удовлетворение «таким» Оскаром под ним, — Я ведь хороший актер и выполняю все, что скажет режиссер. Как ты считаешь, я справляюсь? Ландо проводит рукой по внутренней стороне бедра Оскара, рисуя незамысловатые рисунки. Он чувствует, как бьется артерия под пальцами, как организм Оскара разогнался и жаждет разрядки, но сейчас все зависит только от его владельца. — На съемках ведь бывают неудачные дубли — вот один из них. Как ты думаешь, может нам, стоит уйти на часовой перерыв, чтобы ты подготовился получше? Или ты сможешь исправить все сейчас и показать, что именно тебе нужно так, чтобы я точно понял? — Ландо откровенно издевается, изводя Оскара и упиваясь его реакцией. Оскар рвано выдыхает, тело подводит его, выгибаясь под касаниями Ландо, пытаясь найти все больше контакта. Но он все еще зажат между матрасом и весом Ландо. Упоминание перерыва действует на него, как электрический разряд: унизительно, невыносимо возбуждающе и отдельно неприятно, когда твое же оружие наставлено на тебя. — Нет... никакого перерыва, — Оскар зажмуривается, чувствуя, как слезы бессилия и запредельного желания скапливаются в уголках глаз. — Ландо, не надо... Пожалуйста, продолжай. Я... я все понял. — Что же именно, Оск? — Ландо не унимается, его пальцы на бедре Оскара сжались чуть крепче, наверняка оставляя фиолетовый след, который Оскар обнаружит на утро, — Мне нужны четкие указания. Я ведь не умею читать мысли. Оскар сглатывает, чувствуя, как пульс в его горле бьется, отдаваясь набатом в ушах. Он открывает глаза: затуманенные, темные, как мокрый грунт, в которых не осталось ни намека на контроль. — Ты лучший… лучший актер... , — задыхаясь произносит он, едва шевеля губами. — Ты... ты главный. Делай... делай всё, что хочешь. Только не останавливайся. Пожалуйста, Ландо. Ландо победно улыбается. Слова, подогревающие эго, были его слабостью, и Оскар это знал, так что попросил так, как этого хотел Ландо. Он наконец размыкает кольцо из пальцев на запястьях Оскара, резко освобождая их, позволяя тому наконец оставить красные полосы на спине Норриса. Ноготки у Оскара всегда были немного длиннее и от того оставляли долго незаживающие отметины, которые долго напоминали Ландо о пережитой близости. Его рука, до этого лежавшая на бедре, возвращается к неспадающему возбуждению и наконец начинает двигаться вновь: быстро, жадно, не останавливаясь — не давая Оскару даже нормально дышать. — Хороший мальчик, Оскар. Ты заслужил, — выдохнул Ландо, накрывая его губы своими в глубоком, влажном поцелуе. Оскара накрывает мгновенно. Десять часов подавленного гнева, шесть часов после перформанса Ландо по рации и нагнетание от него же после взорвались внутри неудержимой волной. Он откровенно вскрикивает в рот Ландо, его пальцы больно впиваются в лопатки Ландо, постепенно оставляя кровоточащие полосы, которые будут долго о себе напоминать. Его тело сводит такой мощной судорогой, что на мгновение он перестает чувствовать конечности, будто вся кровь просто отлила от них. Он не может представить, что где-то все еще существует мир, пока он тут на кровати не имеет никакого понимания о том, что происходит, кроме одного — как же ему сейчас хорошо. Когда всё заканчивается, Оскар обмякает. Его голова беспомощно откидывается назад, выпадая из хватки Ландо. Он не может пошевелить даже пальцем руки. Ландо падает на него, тяжело дыша, слизывая пот с его шеи. Их грудные клетки соприкасаются на каждом вдохе, такими глубокими и тяжелыми они были. —Ты был таким хорошим и таким нуждающимся, — тихо шепчет куда-то в ключицу Ландо, не скрывая насмешки. — Во первых, заткнись, — вновь краснея прерывает его Оскар, — А во-вторых, я добавлю тебя в черный список после этого проекта, потому что ты не даешь мне выполнять работу. Ландо тихо смеется, щекоча дыханием шею Оскара. — Оказывается, если тебя поцеловать... ты становишься таким серьезным, Оск, — продолжая смеяться, отвечает Ландо.