Salem Flow

пожалуйста, поставьте лайк/оставьте комментарий, если вам понравилось! приятного прочтения <9

Музыка здесь не играла — она дышала. Тяжело, влажно, в такт пульсу где-то в висках. Низкие частоты оседали в груди свинцовой плитой, а высокие врезались в перепонки осколками стекла. Этот клуб называли «Гематомой» на сленге постояльцев — официальное название давно стерлось с вывески и из памяти. Самое меткое, честное название.  Дима стоял, привалившись плечом к холодной колонне, отделанной мутным зеркалом. В его отражении плавали размытые силуэты — свой, чужие, уже не отличить. Тени на веках будто начали плавиться, стекая под глаза, от духоты, от пота, от тесноты самого клуба. Вишневый дым от чьей-то сигареты тянулся к низкому потолку, где пульсировал алый стробоскоп, выбивая из реальности куски.  «Zavet».  Ник на афише у входа. Сам он был здесь просто Димой. Димой, которому налили слишком много. Или мало. Он сделал еще глоток. Виски давно стал теплым и противно-сладким, но Дима продолжал вливать его в себя через силу, через «надо». В горле стоял привкус дешевого энергетика, которым кто-то его угостил еще полчаса назад. Или полжизни назад? Время здесь текло иначе, рваными кадрами, как старая пожеванная кассетой пленка. В ушах гудело. Басы проникали под кожу, стучали в ребрах, пульсировали в висках — сердце пыталось вырваться в ритм, который задавала не природа, а драм-машина. Иногда ему казалось, что его собственная музыка звучит громче остальных. Иногда — что это просто шизофрения разгоняется перед финалом.   Кто-то теплый и липкий терся рядом. Девушка с разноцветными волосами и потекшей тушью, имя которой он забыл через секунду после того, как она прошептала его ему на ухо. Дима кивал в такт музыке, двигался, даже улыбался — он видел свою улыбку в зеркальной колонне, чужую, натянутую, как резина. Зубы блестели в красном свете, словно рот был полон крови.  Он ловил на себе взгляды. Кто-то узнавал, кто-то просто пялился на «этого странного парня в бордовом пальто, будто его тут похоронили еще вчера». Пальто. Бордовое. Дима зажмурился.  «Самый мертвый клуб…» В голове крутилась строчка. Новая, противная, липкая. Как этот красны свет. Дальше не шло.  Душно.  Здесь всегда было душно. Дима расстегнул верхнюю пуговицу черно рубашки, потом вторую. Рука сама потянулась к чьему-то протянутому зиплоку. Белый порошок на тыльной стороне ладони Дима втянул носом. Коротко, жадно. Химическая свежая волна на миг прибила тошноту, обострила звук, заставила свет вспыхнуть ярче. Сердце на секунду ускорилось и забилось где-то в горле. Стало легче дышать? Нет. Показалось.  «Острый, как лава, в тройной наркоте…» В груди поселилась тяжесть. Не физическая. Такая, знакомая до боли, которая приходит всегда, когда внутри слишком долго темно. Когда пишешь музыку, потому что иначе сдохнешь, а потом понимаешь, что и музыка не спасает. Когда люди говорят: «Ты так круто передаешь боль в треках». А ты не передаешь, ты просто вынимаешь ее наружу, но внутри ее не становится меньше.  Цветные волосы куда-то исчезли. Вместо нее перед ним прыгало еще несколько лиц, смазанных, с одинаково пустыми глазами. Они были здесь, в  самом центре мертвецкой «Гематомы».   Дима попытался сделать шаг в сторону выхода — ноги будто налились чужим, тяжелым бетоном. В горле пересохло так, что язык прилипал к небу. Он чувствовал, как его социальная батарейка не просто садится — она лопается, вытекает кислотой прямо под кожу. Каждое прикосновение чужого плеча, каждый случайный взгляд вытягивал остатки.  Он снова улыбнулся. Кивнул. Чокнулся с кем-то пустым стаканом. Слился с толпой в однородную биомассу, танцующую под ритм собственного разложения. Мысли путались, сворачивались в кольца, как дым от его собственной сигареты, которую он даже не помнил, как закурил.  В какой-то момент музыка перестала существовать отдельно от него — она стала его головной болью, его дыханием, его медленным угасанием. Осталась только одна мысль, глухая, как предчувствие: «Выйти. Еще пять минут — и я просто растворюсь здесь, стану частью этой декорации».  Дима допил остатки теплой гадости, поставил стакан на чей-то стул, даже не заметив, и ноги сами понесли его сквозь этот ад. Раздвигая липкие тела, как тяжелую воду. К выходу. К двери, за которой чернела спасительная пустота.  Или нет.  В голове билось как одно: «Самый мертвый клуб… Бордовое пальто…»