The Dreams Left Unfinished

      Остаток недели все трое словно живут на автопилоте: смотрят телевизор, через силу едят и перебрасываются ничего не значащими фразами. Ни Макс, ни Шарль больше не возвращаются к извинениям Оскара, а он, кажется, делает всё возможное, чтобы вообще лишний раз не говорить. Никто не поднимает тему их потери и не упоминает комнату-кладовую, полную её вещей, ту самую неофициальную детскую. У Шарля с семьёй идут приглушённые разговоры. Макс общается с Даниэлем и сестрой, а Оскар почти ни с кем не разговаривает. Большую часть времени он игнорирует телефон: один раз говорит с Николь, а затем полностью выключает его, не в силах выносить обеспокоенные сообщения от семьи и друзей.              Оскар ненавидит эту комнату. Он ненавидит те обещания, которые она в себе таит, о будущем, желанном им. Этой ночью он смотрит на неё из коридора: три часа ночи, но он полностью бодрствует. Его сон такой прерывистый, что он и правда уже не уверен, какой вообще день недели. Первые дни его тело было таким измотанным, что он уходил подремать днём, не в силах избавиться от усталости, и всё равно после спал всю ночь. Но последние ночи он спать не может. Оскар чувствует, как сходит с ума; он ощущает внутреннюю пустоту. Просто кажется, что все это требует слишком больших усилий. Оскар тратит энергию на то, чтобы выбраться из постели и поесть хотя бы чуть-чуть; расхаживает по квартире, стараясь держать себя в руках, чтобы не волновать Шарля и Макса и не лгать им. Послеродовые гормоны заставляют его злиться из-за суеты или невыносимо грустить из-за чего-либо — или, возможно, это горе, которое он сам даже не осознаёт. В любом случае, это истощает его так, как он никогда раньше не испытывал.              Но этой ночью именно сны держат его без сна. Иногда он снова оказывается в той тихой палате, где родилась София, и всё, что он слышит, — это рыдания его партнёров вместо её плача. Иногда он просыпается от боли в животе, словно у него вновь начались роды. Или из-за её фантомных толчков прямо в рёбра. Самые мучительные ночные кошмары — он забирает её домой, но так и не проходит дальше входной двери, всё ещё видя их троих счастливыми, полными надежды и гордыми родителями. Это и разбудило его утром, и потом он не всегда знает, что делать.              Макс и Шарль спят беспокойно, но часто не замечают, как он выбирается из кровати в ранние утренние часы, теперь, когда они оба снова вернулись к тренировкам. Какие-то ночи Оскар проводит за разглядыванием этой комнаты, другие — за чашкой чая в гостиной, прежде чем вернуться в спальню до того, как проснется один из его парней. В какие-то ночи он просто теряет счет времени. Этой ночью его же разум засыпал его вопросами; раньше он уже бывал жестоким, но обычно днём, когда он ещё держится.              Главный вопрос этой ночи? На кого она была бы похожа больше? На него, на Макса или на Шарля? Они всё равно никогда не узнали бы, кто её биологический отец — это не имело значения. Оскар раздумывал, сохранила бы она свои голубые глаза, была бы она блондинкой или темноволосой. А теперь им нужно думать о поминальной службе. Вчера Максу звонили из больницы и спрашивали, где они хотели бы её похоронить. Следовало бы её придать земле здесь, где её любили бы? Найти компромиссное место для всех троих родителей? Или где-то ещё? А если однажды они покинут Монако?              — Оскар? — сердце подпрыгивает в груди от испуга, и австралиец оборачивается.              — Привет.              — Не смог уснуть? — спрашивает его парень, подходя ближе; он аккуратно обхватывает его ладонь и поглаживает её большим пальцем. Они прохладные — становится ясно, что юноша давно на ногах. Макс пытается получше разглядеть его, но Оскар опускает голову.              — Мне, видимо, пора перестать дремать в течение дня, — говорит, глядя в пол. Голландец кивает, а австралиец представляет беспокойство на чужом лице. Младший отчаянно пытается придумать другую тему для разговора. У него не получается.              — Хочешь чай? — Макс спасает его этим вопросом, и мягко уводит его от комнаты, что не давала ему покоя всю неделю.              Каждый раз, когда Макс заглядывает в детскую, его мутит: он понятия не имеет, как быть с вещами, что находятся внутри; с мечтами, которые они олицетворяют.              Австралиец позволяет провести себя вниз по коридору, а после усаживается на диван с тяжелым вздохом. Он сидит какое-то время, чувствуя дискомфорт и неуверенность, не зная, что сказать. Это незнакомое, тревожащее чувство — то, чего он никогда не испытывал с Шарлем или Максом с тех пор, как узнал их поближе и они пригласили его в свои отношения.              Он откидывается назад и прислушивается к тому, как его парень тихо возится на кухне, стараясь заглушить разбегающиеся мысли шумом чайника и мягким звоном чашек о столешницу, когда Макс ставит их на неё. Он вспоминает техники осознанности, которые ему показывали, чтобы унять тревогу, и глубже вжимает ступни в мягкий ковёр, сосредотачиваясь на том, какие ощущения он вызывает.              Макс не может спать — он тревожится. Мир вокруг них продолжает крутиться, хотя их собственный — безжалостно разрушен. И Максу, и Шарлю предстоит решить, собирается ли Шарль возвращаться к гонкам после перерыва. Он снова начал тренировки в спортзале, обсуждал с врачом множество сценариев предстоящего сезона, но ничего окончательно не подтвердил. Время поджимает обоих — и Red Bull, и Ferrari ждут ответа в течение трёх дней, чтобы вернуться к подготовке к гонке в Сингапуре на следующей неделе. Всё кажется слишком преждевременным, и Макс не может представить, что он и Шарль уедут без Оскара — только не сейчас; только не оставив его здесь одного. Даже несмотря на то, что они находятся на втором и четвёртом местах в чемпионате, и борьба ещё продолжается, мысль о разлуке кажется невозможной.              — Хочешь поговорить о том, что тебя разбудило? — тихо спрашивает Макс, подавая чай. Его акцент усиливается из-за усталости.              — Думаю, это из-за дрёмы, — австралиец заглядывает в свою кружку — эта ложь отвратительна даже для его собственных ушей. Оскар не в силах поднять взгляд на Макса — его лицо сейчас такое уставшее и печальное, совсем не похоже на то, которое он видел во сне: полное жизни и радости.              — Ты ведь знаешь, что можешь обсудить с нами то, что чувствуешь… — начинает Макс. Оскар вздрагивает, чувствуя себя слишком уязвимым.              — Знаю, — выдавливает он слова сквозь ком в горле.              — Я переживаю за тебя. Мы оба переживаем, — говорит, позволяя своей тревоге взять верх. — Ты ни с кем не разговариваешь, Оск, даже со своей матерью.       Последний раз Николь звонила днём ранее Шарлю. Телефон Оскара Макс нашёл на кухне, забытый как ненужный хлам. Старший уверен, что юноша даже не помнит, где оставил смартфон.              — Я звонил ей, — тихо протестует Оскар.              Макс только молча выгибает бровь, вспоминая вчерашний очень короткий и натянутый разговор: Оскар вскоре удалился обратно в кровать, оставшись один, а Шарль с тревогой сидел рядом, наблюдая и ожидая звонка от Ferrari.              Оскар лишь пожимает плечами — он понимает, что его поймали.              — Я просто… просто не готов, — бормочет Оскар, больше закрываясь в себе. Макс пододвигается, кладя руку на спинку дивана, — близко, но не прикасаясь.              — Это может помочь, — Макс звучит так же устало, каким и является.              — Ты помогаешь. Шарли помогает… но остальное всё ещё тяжело для меня, — Оскар лишь пожимает плечами, слишком истощённый, чтобы плакать; голос ровный, без эмоций. Он, поставив чашку на столик, трет свои пылающие глаза. Макс осторожно поддерживает его, прижимая к себе к груди и поглаживая по плечу. Оскар сидит, ощущая пустоту внутри, а его глаза щиплют.                                   Оскар смотрит на экран телефона, перечитывая сообщения матери. Макс оставил его там, как наглядное напоминание. Она предлагает приехать в Монако, в желании убедиться, что он в порядке, обещая забронировать отель, чтобы у парней осталось личное пространство. Его живот скручивает от вины — ему следовало бы звонить ей чаще, но он не может себя заставить — всё это кажется невероятно трудным. Он не обсуждал это с Максом и Шарлем, но он знает, что перерыв скоро закончится. Он просто надеется, что они не будут просить его приезжать на этапы — Оскар не может вытерпеть одну только мысль видеть кого-то ещё. Он, наверное, должен позвонить Марку; собраться с силами и связаться с McLaren, а ещё Ландо — сезон ведь всё ещё продолжается, и следующий год наступит достаточно скоро. Время ускользает от него, и он вздыхает, пряча телефон под подушкой. Приходит Сасси и сворачивается на его груди, избегая живота — как она делала во время его беременности. Он гладит её и теряет счёт времени. Снова.              Оскар безучастно смотрит телевизор, когда слышит приглушенную французскую речь; сперва ему кажется, что это Шарль разговаривает сам с собой, но после присоединяется другой глубокой голос. Должно быть, пришел Пьер — Оскар узнает знакомую интонацию. Макс тем временем отправился на встречу с Даниэлем, отчаянно желая оказаться вне квартиры на какое-то время. Видимо, Шарль пригласил Пьера в гости. Они обсуждали это прошлым вечером за ужином, но, признаться честно, Оскар не особо слушал, к чему они пришли. Несмотря на разговор с Максом тем вечером, он так и не смог нормально поспать. Оскар стал меньше дремать на протяжении дня, но всё равно качество его сна не улучшилось. Он так устал.              Оскару нравится француз, а за эти годы он узнал его лучше благодаря близким отношениям с Шарлем; он рад, что оба его парня обращаются к своим друзьям. Но он не может найти сил, чтобы разговаривать с кем-то другим, за исключением матери, с которой он созванивался несколько раз. Оскару правда следует выбраться из постели и поприветствовать их, но он не выдержит чужого мягкого беспокойства или сочувствия: не заслуживает. Господи, а что если Даниэль и Макс тоже вернутся?              Паника накатывает, когда он думает о Пьере, который может вдруг зайти к нему в комнату: он никого не хочет видеть. Яро игнорируя ноющую боль во всем теле, Оскар заставляет себя встать с кровати и уходит в ванную комнату при спальне. У него перехватывает дыхание, когда закрывает дверь, и он опускается на пол между унитазом и душевой кабиной, словно баррикадируясь. Паника только нарастает, когда слышится звук открывающейся двери в спальне. Понятное дело, что никто не вернулся бы без приглашения, но рациональная часть сознания отключилась уже некоторое время назад.              — Оскар? — голос Шарля тихий и явно поначалу растерянный, когда он видит пустую комнату. Оскар чувствует слёзы, стекающие по щекам; он не хочет, чтобы его видели. Даже Шарль. Он натягивает свое свободное худи на колени и руки.              В дверь ванной неуверенно стучат.              — Милый, ты как? — спрашивает Шарль, а Оскар не может выдавить из себя ответ; плач усиливается от этого нежного беспокойства.              Когда ответ так и не звучит, дверь медленно открывают.              — Малыш, что случилось? — Шарль опускается на корточки и нежно стирает чужие слезы подушечками больших пальцев.              Оскар качает головой, замыкаясь в себе еще больше, не понимая, как объяснить, почему его одолевает такое отчаяние от одной только мысли, что его может кто-то увидеть. Каким недостойным всеобщего сочувствия он себя чувствует. Он едва может дышать, от ощущения тисков в грудной клетке. Он просто хочет одиночества, в котором прежде ему было хорошо.              — Всё хорошо, ты в порядке. Попытайся сделать глубокие вдохи, давай, на счет четыре, — мягко направляет Шарль, присаживаясь рядом на холодный пол.              — Я не хочу никого видеть, — мямлит Оскар в свои ладони, когда его дыхание достаточно выравнивается, чтобы говорить. — Я просто… пожалуйста… мне…              Больно слышать, как Оскар с трудом пытается выразить себя, это напоминает ему о первых днях новичка, когда Оскар так боялся высказаться после всего, что произошло после «Альпина», и о неразберихе в Макларен в 2025 году.              — Всё хорошо, душа моя, никто не собирается заходить сюда, — Шарлю становится дурно от тревоги. Он знал, насколько его парень страшится одной только идеи видеться или контактировать с кем-то. Насколько он знает, Оскар разговаривал только со своей мамой и Марком. За последние несколько дней он едва произнес хоть слово. Он тихий и неподвижный, передвигается по квартире, словно полностью контуженый.              Шарль мягко берет его ладони, закрывающие лицо, и аккуратно отводит в сторону.              — Прости. Я не думал, что выйдет так… — монегаск извиняется, чувствуя омерзение к себе. Но ему было так приятно разговаривать с французом, которого он пригласил не подумав. Шарль был благодарен за ненавязчивую заботу, проявленную в продуктах, которые принёс Пьер, и расспросах об их состоянии.              — Нет, всё хорошо, просто… всё нормально, я только… я не хочу никого видеть, — повторяет Оскар. Его голос снова дрожит — видно, что он вновь накручивает себя, пытаясь объясниться.              — Всё в порядке, тебе и не нужно, — успокаивает монегаск, осторожно притягивая его в свои объятия, когда всхлипы Оскара эхом разносятся по ванной. — Никому не нужно приходить, пока ты не будешь готов.              Он мягко покачивает своего мальчика, давая ему несколько минут успокоиться. Смутно Шарль замечает, что в квартире полная тишина — он задумывается, чем занят Пьер и как много он может слышать. Постепенно всхлипы сменяются тихим шмыганьем носа.              — Почему бы тебе не принять ванну? — предлагает Шарль, пытаясь придумать хоть что-то, что могло бы отвлечь его парня, пока он уговаривает Пьера уйти.              Оскар кивает, втирая основания ладоней в покрасневшие глаза. Он делает несколько глубоких вдохов, стараясь унять трепет в груди.              — Ты можешь… тебе стоит сходить за кофе или куда-нибудь ещё. Выйти ненадолго. Возьми Лео, — предлагает Оскар; поморщившись, он поднимается с пола и открывает краны.              — Не говори глупостей. Я не хочу никуда выходить без тебя, — отвечает Шарль и хмурится, когда Оскар продолжает стоять к нему спиной. Оскар хочет заметить, что он уже выходил — когда ездил к матери на днях, — а значит дело скорее в том, что я-не-хочу-оставлять-тебя-в-таком-состоянии, но это кажется слишком жестоким. Но в этом нет вины Шарля, он виноват сам.              — Но тебе следует… Я просто… Последние дни ты и так сидел со мной, а Максу, тебе — вам нужно выбираться из дома, чтобы встретиться с другими людьми… — голос австралийца спокойный, ровный, но его ладони выдают его. Он теребит рукава и начинает тереть свои запястья. Шарль подходит и нежно кладет руку поверх них, чтобы остановить повторяющееся движение.              — Я не хочу быть в другом месте. Мы хотим быть рядом с тобой, — зелёные глаза Шарля горят тревогой, когда он замечает взгляд Оскара, который пытается заверить, что он в порядке.              — Но ты ведь ненавидишь быть взаперти, — глаза Оскара вновь застилают слёзы, но теперь не панические — спокойной, тихой грусти. — Честно, я просто приму ванну, а потом буду смотреть телевизор… До этого я был в порядке, — Шарль хочет поспорить, что он не был: он постоянно лежал в кровати, делая вид, что заинтересован происходящем на экране телевизора, и лениво ковыряя завтрак, но на самом деле — нет. Он знает, что его тело всё ещё восстанавливается: ноющее, переполненное гормонами, поверх всего того, что ему приходится пытаться осмыслить.              Старший в действительности хочет спросить, звонил ли Оскар своей семье, или Логану, или кому-то ещё, но не делает этого. Он колеблется — если честно, как более социальному человеку, мысль провести время с друзьями звучит заманчиво. Но от одной только мысли оставить Оскара у него неприятно сжимается живот.              — Я не хочу оставлять тебя так, милый, — в конце концов соглашается Шарль, затягивая Оскара в объятия, но тот, вместо того, чтобы нырнуть в них, отстраняется. Шарль поражается: на самом деле Оскар отправляет его на улицу не из-за тревоги за него, а для самого себя. И вместе с тем, Шарль задумывается, куда можно сходить с Пьером — не слишком далеко от дома, но и не слишком близко.              — Прости, просто я… я… — почти заикается Оскар.              — Тш-ш, всё хорошо. Я знаю. Просто пообещай мне, ладно? — Шарль ждёт, пока Оскар вновь обратит на него свой взгляд. — Если тебе нужно будет, чтобы я вернулся, или тебе в целом кто-то понадобится, ты позвонишь мне… или Максу… кому-нибудь, хорошо? Все поблизости, — Оскар криво улыбается, но кивает, смотря ему в глаза.              Пьер разбирает продукты, когда возвращается Шарль, постаревший лет на десять за прошедшие пятнадцать минут, что он отсутствовал.              Когда старший друг оборачивается к нему лицом, Шарль понимает, что тот слышал, если не всю истерику Оскара, то хотя бы её часть. Шарль морщится, зная, что Пьер возненавидит это.              — Я могу чем-то помочь? — спрашивает Пьер — на его лице неприкрытая тревога.              — Всё чудесно, правда, — Шарль даже не пытается выдавить улыбку, он только хочет вернуться к Оскару, который, вероятно, вновь плачет в ванной. Один. Но он помнит своё обещание. — Я… Может быть, мы могли бы заехать куда-нибудь и выпить кофе? — предлагает Шарль, решая не противиться желаниям австралийца.              Пьер приподнял брови. Монегаск выдыхает, не зная, как все объяснить.              — Идея Оскара. Думаю, он просто хочет побыть один, — слёзы начинают жечь уголки глаз: он чувствует себя абсолютно бесполезным в попытке помочь ему. — Так что это мы и сделаем, — просто говорит он, сжимая свои плечи.              — Может, тогда просто прокатимся немного и остановимся на какой-нибудь парковке? — предлагает Пьер, думая о том, как это отразится в соцсетях.              Шарль морщится, не зная, стоит ли спрашивать.              — Что пишут в медиа?       Пилот Альпин вздыхает:       — В основном много поддерживающих постов, но ещё куча новостей о Каламаре… это в каждом выпуске.              Шарль тяжело вздыхает, протирая лицо; ему кажется, что лучше бы он не спрашивал.              — Ну что, давай за кофе.                                   Дэниэль сидит, внимательно наблюдая за другом за их кофе. Старший мужчина встретил Макса тёплым объятием и его любимым заказом кофе с выпечкой, тихо отмечая, как тот растаял в объятиях и мягко улыбнулся, увидев заказ перед собой. Он выглядит вымотанным, с тёмными кругами под глазами и морщинами на лбу и около рта, но напряжение в плечах чуть ослабло. За все годы дружбы это скрытое кафе, одно из тех, куда ходят постоянные посетители Монако, было свидетелем разговоров полных радости и восторга, а также тяжёлых моментов. Дэниэль помнит, как Макс вытаскивал его сюда, когда ему было тяжело в Макларене, а затем и после ухода на пенсию, не принимая отказа. Теперь очередь дошла до австралийца.              — Тяжёлые ночи? — обыденно спрашивает он, откидываясь на спинку кресла с открытой позой, которая кричит: «Я слушаю».              Макс просто оседает в кресле, делает глоток кофе, стараясь не морщиться от обжигающей температуры. Это даёт ему несколько минут, чтобы привести мысли в порядок.              — Просто… очень длинные дни, — тихо признаётся он, комок в горле. Дэниел кивает, лицо выражает сочувствие и открытость.              — Говори, дружище.              — Я правда не знаю, что делать… словно мы все просто стоим на месте. Её комната… — Макс замолкает, проглатывая слёзы, думая о их маленькой девочке. — Там всё ещё полно её вещей, а гонки скоро начинаются, Оскар ни о чём не говорит… Шарль хочет обсуждать всё, а я понятия не имею, что сказать, — Макс пожимает плечами, выдавливая эти слова. Он делает глоток кофе, чтобы остановить любые новые слова и эмоции. Даниэль даёт ему эту передышку.              — Думаю, ты слишком сильно давишь на себя, на Шарля, на Оскара. Прошла всего неделя, нет никакой инструкции, чтобы следовать ей, в этом нет ничего нормального.              Макс кивает, прикусывая губу.              — Я, правда, переживаю за Оскара и Шарля.              — Ну а я переживаю за тебя, Макси. Давай возьмем это с собой и вернемся ко мне, хорошо? — Даниэль знает, что у него есть куда больше чего сказать, потому решает, что приватность в этом плане будет уместнее.              Когда Макс возвращается домой, Оскар в гостиной смотрит какую-то документалку про природу, но не вдается в сюжет — он глубоко в себе. Он выглядит совершенно разбитым, его глаза покрасневшие и опухшие, и Макс тут же ощущает вину за то, что оставил его так надолго. Шарль звонил, объяснил, что Оскар попросил его и Пьера выйти, немного расстроенный самой мыслью о том, чтобы кого-то видеть. Что-то в его тоне подсказало ему, что Шарль преуменьшает степень его огорчения, но голландец решил пока оставить это и заверил мужчину, что скоро вернется.              Улыбка расползается на его лице, когда замечает Джимми, свернувшегося на Оскаре, и Сасси в его ногах. Лео, должно быть, на прогулке с Шарлем, иначе бы их пёс был в центре объятий.              Австралиец даже не реагирует на звук открывающейся двери, только меняет положение, когда Сасси спрыгивает, чтобы поприветствовать папочку, и медленно моргает в его сторону.              — Хей, я принёс немного тортика. Дэн заверил, что он вкусный, — нидерландец аккуратно трясет коробкой в воздухе, надеясь, что немного сладостей вызовут его интерес — Оскар полноценно не ел всю неделю.              — Спасибо, — Оскар мягко улыбается, не показывая негодование из-за того, что его партнеры оставили его одного на несколько часов, и это заставляет Макса чувствовать себя ещё хуже.              Оскар, плотно укутанный в одеяло, не делает ни малейшего движения, чтобы встать с дивана, не проявляет никакого интереса торту; Макс ставит коробку на столик, намереваясь накормить юношу позже.              — Что смотришь? — спрашивает старший, направляясь к дивану. Оскар приподнимается, чтобы освободить место. Приняв это за приглашение, Макс садится рядом и притягивает юношу в свои объятия, нежно целуя в макушку.              — О, это… — пожимая плечами, отвечает Оскар и протягивает ему пульт, его руки дрожат. Юноша быстро прячет их под одеялом, словно чем-то взволнованный.              Становится ясно, что он не смотрел, и Макс чувствует, как внутри разрастается тревожная пустота. Оскар ни к чему не проявлял интерес всю неделю; нидерландец даже не уверен, что он осознает происходящее вокруг него.              — Как там Дэнни?              — Ага… переживает. Он сказал, что писал тебе, — аккуратно подталкивает Макс. На самом деле он нечасто видел Оскара в своем телефоне с тех пор, как тот перестал брать его в руки, и почти уверен, что у него включён режим «Не беспокоить», как и у него самого. — Ландо тоже, — Макс не упоминает остальных — практически вся решётка пыталась выйти на связь.              — Да, — голос Оскара пустой, — я просто… я не знаю, что им сказать.              Макс кивает, замолчав на секунду.              — Шарль мне звонил, рассказал, что случилось. Хочешь это обсудить?              Оскар сразу же напрягается в его объятиях. Дрожь возвращается — Макс чувствует её там, где руки Оскара прижаты к его бёдрам, зажатые между их телами.              — Нам необязательно, но… — Макс намеренно позволяет своему голосу затихнуть.              — Я просто не хочу никого видеть, — коротко отвечает Оскар, и в его голосе проскакивает раздражение от самого вопроса. — Я хочу оставаться дома, — он морщится, звучит слишком резко, слишком оборонительно. Австралиец не знает, как объяснить тот страх, который охватывает его при мысли, что ему придется выйти из дома: люди могут подойти к нему, начать что-то расспрашивать, или делиться собственными историями, которые он не готов слышать. Он не может объяснить, как сильно он не справился — он не смог уберечь их ребенка. Жизнь, которую они планировали, полную любви и предвкушения, оборвалась.              Старший только молча кивает, не совсем понимая, как лучше поддержать его. На деле это Оскару нужно выговориться, но он не готов делиться своими переживаниями сейчас, и подталкивание к этому не сработает. Поэтому Макс вздыхает и берется за следующую проблему.              — Тогда я останусь здесь с тобой; Шарль получит много поддержки на гонке, а мой болид всё равно не конкурентоспособен в этом году, так что… — предлагает он, понимая как сильно Оскар никого не хочет видеть, даже собственную семью. На самом деле, Макс ещё не разговаривал с Red Bull, но многое прояснилось после разговора с Даниэлем. Всё слишком рано — для всех них.              — Нет, — голос Оскара звучит наиболее энергичным и уверенным, чем за всю неделю. Он садится ровно и отстраняется, выдёргивая руки и пряча их под мышки. Его поза — закрытая, почти агрессивно-защитная. — Ты нужен ему, у Ferrari хороший болид, ему нужно сражаться на трассе. Я хочу, чтобы ты поехал с ним… — он сглатывает, но упрямо продолжает, — и ты можешь сделать конкурентноспособным что угодно! Я могу остаться здесь один.              Черёд Макса возражать.              Да, он разрывается на части — хочет быть опорой для обоих своих парней. Оскар прав, у Ferrari есть шанс в этом году. У Шарля наконец есть шанс, и пропускать гонку на данном этапе — совсем не вариант. Шарль тихо признавался, что ему нужно это отвлечение, а Оскар, казалось, был полон решимости отпустить их.              — Я правда не думаю, что оставить тебя одного — хорошая идея, Оски. Ты не ешь и не спишь, — Макс вздыхает.              Оскар чувствует, как к глазам внезапно подступают злые, раздражённые слёзы. Он злится — да сколько можно, в конце концов, плакать из-за каждой эмоции? Злится ли он, грустит, чувствует любовь — он просто плачет.              — Я в порядке, мне не нужна нянька, — он почти шипит. Он злится — на себя, на весь мир, а сейчас ещё и на Макса. Как он может вот так просто решить отступить?              Оскар поднимается, отправляется на кухню, чтобы создать между ними какую-то дистанцию. Макс откидывает голову на спинку дивана, пытаясь подавить закипающее раздражение. Сасси и Джимми сбегают, словно почувствовав напряжение.               — В том и дело, что нужна, — тихо, но твердо говорит Макс. — Ты не можешь просто просидеть здесь неделю один.              Оскар не отвечает — вместо этого начинает переставлять посуду. Макс раздраженно выдыхает, заставляет себя встать и подойти ближе.              — Почему? — голос Оскара спокойный, но режущий, а взгляд — дерзкий. — Я могу позаботиться о себе, как делал долгое время, пока не появились вы с Шарлем, — у него вызывающее выражение лица, и Макс должен быть в восторге от первого за неделю настоящего проявления эмоций, но вместо этого он чувствует лишь раздражением.              — Но не сейчас… Ты постоянно сидишь дома, теряя связь со всем вокруг; ты не спишь, не ешь, не выходишь на улицу! — Макс взрывается, дико жестикулируя. — Ты ни с кем не хочешь разговаривать, в том числе и с нами… Мы делаем всё возможное, но ты не говоришь, как мы можем помочь тебе.              — Не сможете, — слабо выдыхает Оскар, — никто не сможет помочь, в этом проблема, — его голос мягкий, сломленный.              Он аккуратно ставит стакан, который протирал, на столешницу — тихое движение, эхом отдающееся в наступившей тишине. Макс ждёт, задержав дыхание, уже чувствуя подступающую вину — не за то, что сказал, а за то, как именно сказал это. Ему следовало дождаться Шарля.              — Дай мне минуту, — Оскар не смотрит на Макса — если посмотрит, то снова начнет плакать. А он устал лить слёзы.              Он направляется к двери, обувается и хватает ключи; ему нужно уйти, пусть он и не хочет выходить на улицу, но здесь ему тоже невыносимо, не с Максом.              Паника обрушивается на Макса, как товарный поезд, когда он осознает, что он делает. Он не может вот так позволить младшему уйти, когда тому так волнительно быть на улице.              — Нет, я просто… Оскар… подожди… — Макс спотыкается о свои же ноги, когда бросается за ним.              — Нет, ты прав, мне стоит… Мне стоит проветриться, поговорить с кем-нибудь… — слова Оскара сливаются в одно, и с энергией, которой ему не хватало всю последнюю неделю или около того, он вылетает за дверь, резко захлопывая её.              Вот же чёрт. Макс запускает ладони в волосы, захлёбываясь раздражением.