The Dreams Left Unfinished

      Шарль проснулся первым; он так и не перезвонил матери прошлой ночью, только отписал, что они уже дома, то же самое сделал с Николь, поскольку сам Оскар не был в состоянии сделать это. Необычно для себя, он бодрствует с того самого момента, как открывает глаза — организм словно стал бдительным. Монегаск смотрит ниже и видит Оскара, свернувшегося в клубок и всё ещё крепко спящего. Макс на другой половине кровати: он повернулся к возлюбленным, словно охраняя, и тоже спит как убитый. Нежно поцеловав Оскара в макушку, осторожно высвобождается из переплетённых рук, отчаянно стараясь не потревожить их сон.       Он чувствует беспокойство, кожа почти гудит от желания двигаться или что-то делать; проверяет телефон и морщится от количества уведомлений: новые сообщения — особенно много от Пьера и несколько от Ferrari. Тонна сообщений от всей сетки пилотов, как в групповом чате, так и от большинства гонщиков по отдельности. Он вздыхает: он знает, что скоро придётся выпустить какое-то заявление, но есть несколько человек, с которыми он хотел бы связаться лично, прежде чем это сделают команды. Сейчас проще сосредоточиться на работе — он не уверен, сможет ли выдавить из себя эти слова тем людям, которые дороги ему. Шарль также хочет, чтобы все три команды сделали одинаковое заявление — как можно более короткое, с просьбой о приватности. Вновь тяжело вздохнув, он связывается со своим менеджером.                                   — Ты чего не спишь? — удивленно спрашивает Макс, заходя на кухню вскоре после того, как Шарль завершает звонок. Несмотря на всю печаль, которую он испытывает, монегаск улыбается: волосы Макса очаровательно растрёпаны, и в его поведении есть мягкость, которую видят только они. Макс приседает погладить Джимми, который следовал за ним по пятам, как только мужчина вылез из постели. Сасси осталась с Оскаром, устроившись в его ногах.              — Просто не спалось, — Шарль пожимает плечами, кладя телефон на столешницу экраном вниз. Макс, нахмурившись, кивает. Он молча наполняет миски для животных едой, улыбаясь Лео, который прибежал с места, где сидел с папочкой. Затем Макс подходит к Шарлю, выглядящему слишком уставшим для раннего утра, за кухонной стойкой.              — Хочешь поговорить об этом? — голландец бережно берёт его за руку и слегка сжимает.              — Мы должны вернуться к Оскару, — пилот Ferrari уходит от темы.              — Он всё ещё спит. И мы оба должны были бы спать. Прошу, поговори со мной… — Макс не отпускает руку, не позволяет отвести взгляд.              Губа брюнета подрагивает, глаза заполняются горячими злыми слезами. Он качает головой, шипяще выдыхая, и отчаянно пытается ухватиться за смысл собственных мыслей, собственных чувств. Губа брюнета подрагивает, глаза заполняются горячими злыми слезами. Он качает головой, шипяще выдыхая, и отчаянно пытается ухватиться за смысл собственных мыслей, собственных чувств. Последние двадцать четыре часа прокручиваются в его голове: паника, страх, опустошение — не только его, но и его близких.              — Мы же хорошие люди, Макс, как это могло случиться с нами? Что нам теперь делать? — Шарлю необходимо двигаться — он отпускает руку Макса. Вдруг он уже на ногах — ходит взад-вперёд, резко жестикулируя, и все эмоции, через которые он прошёл с того самого звонка, выплёскиваются наружу. Он сдерживает всхлип.              Макс и правда не думал, что в его сердце осталось хоть что-то, что еще можно разбить, или что он способен испытать больше горя — но вот он стоит и смотрит, как его парень рассыпается на части. Тошнотворное ощущение под ложечкой становится сильнее. Ему нечего сказать, а даже если бы и было — ком в горле не позволил бы произнести ни слова, поэтому вместо слов он просто действует. Голландец делает пару шагов и заключает хрупкого парня в свои объятия. Он сжимает его осторожно, словно может передать всю свою любовь одним этим жестом — как вчера с Оскаром. Шарль только плачет сильнее и прижимается ближе, а Макс нежно раскачивает их несколько минут, пока не чувствует, что может говорить.              — Мы пройдём через это вместе. День за днём, — обещает он, вкладывая смысл в каждое слово, успокаивающе поглаживая спину монегаска.              — Нам нужно поговорить о памятной церемонии… — акцент Шарля становится выразительнее из-за эмоций, и Максу требуется время, чтобы понять смысл сказанного. Они не так много разговаривали об этом, но время идёт — им нужно что-то решить; Оскар не мог даже способствовать чему-либо вчера. Их малышка в безопасности, но определиться нужно — хотят ли они проводить службу и кто будет на ней присутствовать.              — Давай просто оставим всё как есть — хотя бы на сегодня, — голос Макса ровный, но внутри него такая боль, которую он не может себе позволить обличить в словах. Он прижимает Шарля ближе, словно пытаясь согреть болезненный ком внутри теплом одного из самых дорогих ему людей.              — Гонки начинаются через две недели… — совсем тихо шепчет Шарль, словно, скажи он громче, время пойдет быстрее — или будто этим он уже принимает решение ехать на следующий Гран-При. — Что мы будем делать?              — Нам не нужно решать всё сразу сейчас, Шарли, — Макс целует его в макушку. — Давай просто переживём сегодня.                                   Час спустя парни побрели обратно в спальню — оба более спокойные, но всё ещё уставшие. У каждого по чашечке кофе в одной руке и тост — в другой. Не сказать, что они сильно проголодались, но, как спортсмены, они привыкли есть по необходимости, а не по желанию. Оба вернулись в постель, желая быть рядом с Оскаром, когда тот проснется.              Прошло ещё около часа, прежде чем их парень начинает ворочаться. Никто из них троих не ранние пташки, а Оскар так особенно. Он, всё ещё очень бледный, сонно моргает в сторону Шарля, а после поворачивается к Максу.              — Доброе утро, — без улыбки, но его взгляд мягкий и любящий — Макс и Шарль понимают, что они справятся со всем вместе.              — Доброе утро, душа моя, — подвигается Шарль и аккуратно заключает Оскара в объятия. Макс примыкает к ним, обнимая со своей стороны.              — Как ты себя чувствуешь? — спустя минуту-две спрашивает Макс. Шарль чувствует, как Оскар пожимает плечами.              — Устал, — тихо в ответ.              — Можем сегодня весь день проваляться в постели, — предлагает Шарль. — Что хочешь на завтрак? — затем спрашивает, целуя юношу в макушку.              — Не хочу кушать, — шепотом отвечает Оскар, почти с мольбой, смотря вверх на него, и Макс сдерживает вздох — когда австралиец плохо себя чувствует или расстроен, у него всегда пропадает аппетит.              — Оск, тебе нужно принять некоторые лекарства во время еды. Давай хотя бы кусочек тоста? Или йогурт? — осторожно настаивает Макс. Оскар вздыхает так, словно этот вздох идёт из самой глубины его души.              — Вы сговорились против меня, — ворчит Оскар минутой позже, в голосе чувствуется легкий намек на поддразнивание, которым он пытался смягчить раздражение.              — Да уж, мы просто ужасные — всего лишь двое бойфрендов, которые заставляют тебя есть и заботиться о себе, — поддразнивает Шарль, мягко потянув его за волосы, а Оскар слегка улыбается и чувствует себя капельку виноватым за это. Это замечает Макс — он нежно и успокаивающе целует его в плечо, прежде чем уйти за едой.              Оскар молча ест в постели. Он заставляет себя съесть половину йогурта и тост, который принёс Макс, принимает лекарства и затем устраивается в его объятиях — Макс больше не пытается ни к чему его подталкивать. Шарль принимает душ в их ванной при спальне, не желая уходить далеко, даже если это означало бы идти в основную ванную. Макс и Оскар смотрят в телевизор, почти не замечая того, что происходит на экране — оба погружены в свои мысли. Оскару мельком приходит мысль, что стоит позвонить маме или хотя бы написать, но сама идея встать и куда-то идти кажется невыполнимой — будто его тело налито свинцом с головы до ног.              Макс проверяет телефон и вздыхает.              — Руперт скоро хочет выпустить заявление, чтобы оборвать все обсуждения. Кажется, он уже обсуждал это с Ferrari и Mclaren, — в мире Формулы-1 всё происходит слишком быстро.              Оскар вздыхает: он ненавидит эту часть своей жизни пилота. Им в принципе не нравится это, но юноша прямо ненавидит. Он обычно ограничивается самым необходимым, и София поддерживает это. В его груди распаляется ярость: он не должен рассказывать эту часть своей жизни, тем более так быстро. Более разумная сторона понимает это: это же цирк Формулы-1, и чем дольше время тянется, тем больше слухов и догадок, тем тяжелее будет — особенно когда закончится летний перерыв, и Шарль с Максом вернутся к гонкам.              — Они отправляли тебе пример? — голос Оскара становится едва слышным; он знает, что отправили, иначе зачем пилот Red Bull заговорил бы об этом. Он не уверен, что хочет прочитать его, но и просить Макса читать его вслух он не станет.              — Ага, — голос Макса сдержанный, но охрипший от эмоций, когда он отрывает взгляд от телефона.              Безмолвно он протягивает телефон — Оскар забирает его трясущейся рукой, едва разбирая текст сквозь беззвучные слёзы. Тон текста уважительный — к ситуации и к тем, кому, к сожалению, пришлось через это пройти. Он прекрасен, он короткий, и Оскар ненавидит это. Он кивает молча, передавая телефон обратно, и пытается осознать, что это действительно происходит. Макс вбирает его в сильные объятия, но сейчас они не кажутся спасительными, как обычно. Резко он чувствует внутреннюю суету и тревожность.              — Мне следует принять душ, — мямлит он спустя время, вытирая глаза. Ему нужно сосредоточиться на чём-то другом, на другой задаче. К тому же на нём всё ещё запах госпиталя и пота — как Макс вообще обнимает его сейчас?              — Что насчет ванны? — предлагает Макс, осознавая всю усталость возлюбленного. Он посмеивается над равнодушным взглядом, который получает в ответ.              — Я справлюсь, — противится Оскар, но хмурится только от того, что садится, и у него тут же темнеет в глазах. Макс молча поддерживает его, раздумывая, стоит ли спорить — он ведь и правда не уверен, что Оскар сможет сам.              — Мне нужно позвонить маме, — голос тяжёлый, и он оседает обратно в объятия Макса. Внезапно Оскару становится так всё равно, как он пахнет. Тревога исчезла. Он чувствует себя потерянным, будто тело и разум не понимают, что должны чувствовать.              — Сперва в душ, — подбадривает Макс, — приведи себя в порядок… и выгляди мило для Николь, — он мягко поддразнивает его, в ответ получая закатанные глаза и тихое фырканье. Они какое-то время сидят молча, и Оскар не успевает сдержать слова, внезапно сорвавшиеся с губ.              — Прости меня, — Оскар выдыхает это отчаянно, почти задыхаясь, пока слёзы текут по щекам. Макс замолкает на минуту, застигнутый врасплох, прежде чем мягко ответить.              — За что ты извиняешься? — Макс мягко настаивает, когда австралиец не спешит объясняться. Он, разумеется, понимает, за что тот просит прощения, но ему важно, чтобы Оскар сам попытался проговорить свои чувства.              Оскар выдыхает и закрывает глаза, до конца не веря, что Макс заставит его произнести это вслух. Может, стоит дождаться Шарля, потому что он не сможет сказать это ещё раз, а они оба заслуживают услышать это.              — За то… за то, что не защитил её, — Оскар закрывает глаза, и слёзы бегут по его лицу. Старший замирает в оглушённой тишине, второй раз за одно только утро не зная, что сказать.              — Ты не прав, Оск, ты сделал всё, что мог… Просто иногда так случается, — утешает его Макс, как только подбирает слова. Он обвивает руками его плечи и крепче обнимает. — Тут нет твоей вины. Никто не виноват.              Оскар качает головой: он так не считает. Шарль возвращается в комнату в одном полотенце, слегка удивленный увиденным. Макс беспомощно поднимает на него взгляд и ослабляет хватку, чего Оскару было достаточно: он сбегает в ванную комнату, с хлопком закрыв за собой дверь.                                   Макс прав: у Оскара нет ни энергии, ни сил, чтобы помыться тщательно. Но, как и любой спортсмен, он решает не позволять этому остановить его. Он стоит под душем, и горячая вода смешивается с его слезами. Он моется так быстро, как только может: сперва он занимается волосами, а после заимствует дорогой гель для душа Шарля в надежде, что знакомый запах даст ему больше уюта.              Задача, стоящая перед ним, даёт Оскару хоть что-то, на чём можно сосредоточиться, и, хотя ноги дрожат, он старается не обращать на это внимания, концентрируясь на свежем аромате геля. Это почти срабатывает, пока он не достигает своего живота. Дыхание Оскара срывается, когда он переводит на него взгляд — всё ещё округлый, всё ещё похожий на привычное беременное пузико. Как он может выглядеть точно так же, когда всё вокруг изменилось? Он закусывает губу и смотрит ниже, размышляя, сможет ли он справиться с мыслью, чтобы положить руки на него, чтобы почувствовать, каково это теперь, без их дочери внутри, растущей и развивающейся. С дрожью внутри он качает головой и решает ещё немного скрывать слёзы под струями воды.              Шарль наматываем круги по комнате в ожидании. Макс решил выйти за продуктами, вымотанный и нуждающийся в уединении. Шарль же не мог спокойно сидеть, увидев, каким расстроенным был Макс после слов Оскара. Последний находится в ванной довольно долго — на самом деле слишком долго, учитывая, насколько он должно быть вымотанным. Монегаск проверяет время: даже близко не обеденное. Ему уже хочется вернуться в постель и попытаться заснуть, спрятавшись от этого кошмара. Но вместо этого он ждёт ещё какое-то время, подготовив для Оскара большую мягкую футболку и свободные штаны. Звук воды затихает, вот только из ванной так никто и не выходит. Он колеблется, желая, чтобы здесь был Макс, ведь он всегда действует, а не говорит, и не стеснялся бы осторожно зайти в ванную, — сразу дерзко и решительно.              Шарль… Шарль более сдержанный, утонченный и терпеливый. Он ждёт ещё несколько минут, игнорируя растущую тревогу, которая толкает его выбить дверь. Когда никаких движений не слышится, он всё же решается и осторожно толкает дверь ванной, держа в руках одежду для Оскара.              Увиденное разбивает ему сердце: Оскар, укутанный в полотенце, сидит на крышке унитаза, наклонившись вперед, упирается лбом в колени и держит голову руками. Он выглядит так, словно только что закончил тяжёлую тренировку, что, учитывая длительность душа и стресс вчерашнего дня, вполне возможно. Он выглядит абсолютно измотанным и больным. Сердце Шарля замирает, когда он видит голый живот Оскара — всё ещё округлый, напоминающий о том, что они потеряли.              — Оскар, — Шарль присаживается на корточки рядом с ним и мягко кладет руку на его плечо, нежно сжимая.              — М-м? — Оскар поднимает голову и сразу морщится: ванная комната кружится вокруг него. Хватка Шарля усиливается, когда Оскар бледнеет и чуть пошатывается.              — Давай оденемся и вернемся в постель, хорошо? — предлагает Шарль. Он даже не думает спрашивать, в порядке ли юноша, — никто из них не в порядке. А душ явно затянулся для обычных водных процедур.              — Да, только немного подождем?.. Дай мне секунду… — просит Оскар, закрыв глаза и откинувшись на бачок унитаза, и прикладывает голову к стене. Шарль благодарен за его честность; он кивает, хоть австралиец и не увидит этого жеста. Монегаск осторожно проводит рукой по его мокрым кудрям, приглаживая их, и незаметно проверяет температуру на всякий случай.              — Просто немного нехорошо, — тихо объясняет Оскар спустя минуту-другую, все ещё не открывая глаз.              Убедившись, что его парень не свалится в обморок, Шарль наклоняется, чтобы взять стакан воды, и поднимает с пола мусорное ведро на всякий случай. Он оставляет дверь ванной открытой, чтобы впустить немного свежего воздуха. Оскар выдыхает и пытается дышать сквозь злое, перекатывающееся в животе напряжение и ощущение, будто ванная вокруг него продолжает кружиться.              — Маленькими глотками, хорошо? — Шарль аккуратно передает в трясущиеся руки Оскара стакан. Юноша делает глоток и становится только бледнее, теряя и тот небольшой румянец, что у него оставался. Шарль снова опускается на корточки рядом, не обращая внимания на ноющее правое колено.              — Душ затянулся, — мямлит Оскар. Шарль согласно мычит и вновь ласково приглаживает его кудри. — Прости, — спустя минуту. Шарль вздыхает. Он ненавидит это слово. На самом деле пилот Ferrari никогда больше не хочет слышать его из уст австралийца — оно снова звучит тяжело, перегруженное болью. Он не успевает ответить: Оскар толкает стакан к нему, а затем наклоняется над ведром и начинает рвать в него.              — Ох, Оски, всё в порядке, — Шарль ласково трет его спину, пока тот избавляется от того скудного завтрака, который заставил себя съесть. После чего его снова и снова рвёт желчью; тошнота кажется неослабевающей, и еще долго после того, как его желудок опустел, его продолжает тошнить. В конце концов тошнота прекращается и его перестает рвать. Но Оскар всё равно боится двигаться, чтобы рвота не началась вновь, поэтому просто зависает над ведром.              — Блять, — тихо ругается он сломанным голосом. Голова кружится, горло болит. Он не отодвигается от ведра ещё несколько минут. Старший пользуется паузой, чтобы смочить тряпку и приложить её к загривку, аккуратно вытирая пот.              — Всё нормально, ты просто переборщил, — успокаивает Шарль. — Скоро мы вернемся в постель, — он аккуратно вытирает его лицо, надеясь, что холод поможет унять тошноту. Несколько слезинок срывается по щекам Оскара, потому что он чувствует себя недостойным этой заботы, а Шарль аккуратно стирает влагу и мягко целует в лоб, ласково мурлыча на французском. Большую часть слов Оскар не понимает, пусть знание языка и улучшилось, но они всё равно успокаивают его.              Проходит несколько минут, прежде чем он может двигаться. Когда Шарль отводит его обратно к кровати, он замечает, как его парень отчаянно сглатывает от возвращающегося чувства тошноты.              — Дыши глубоко, тебя отпустит, — поддерживает его Шарль, проводя ладонью по его руке через одеяло. Он уходит, чтобы принести теперь уже чистое ведро на всякий случай, и передает его в отчаянно протянутую руку Оскара. — Тебе нужно перекусить, тогда станет полегче, — предлагает Шарль, когда Оскар отрыгивает в ведро. Чего достаточно для очередных приступов сухой рвоты. — Твое тело истощено, — Шарль садится рядом и гладит его спину круговыми движениями.              Внезапно, Оскар соглашается кивком, надеясь на что угодно, лишь бы это помогло избавиться от тошноты. Шарль хочет облегчить его страдания как можно скорее, но оставлять его одного снова не хочет сильнее.              Как только он собирается на кухню, он замечает кого-то в дверном проёме — это Макс. Брови голландца нахмурены, он молча кивает Шарлю, а затем быстро возвращается с крекерами и водой. Осторожно, чтобы не встряхнуть кровать и не тревожить Оскара, он садится с другой стороны и мягко подбадривает его съесть два крекера.              Оскар облегченно вздыхает, когда его живот, всё ещё ноющий и больной, немного успокаивается от еды. Макс нежно целует его в макушку.              — Лучше?              Оскар кивает.              — Спасибо, — его голос хриплый, а взгляд полностью вымученный, но он смягчается, когда Оскар обращается к ним. Он растекается подушке, прикрывая глаза и размышляя, поможет ли ему ещё один-два крекера.              И, словно прочитав мысли, Макс спрашивает:       — Хочешь ещё? — и уже берет упаковку с крекерами.              Оскар кивает и решительно доедает всё оставшееся. Закончив, он снова опускается, измотанный.              — Тебе нужно ещё поспать, — мягко предлагает Шарль, прикладывая прохладную ладонь к его влажному лбу. — Ведро тут на всякий случай, — австралиец позволяет им оказывать заботу так, как вчера так упорно старался избежать.              — Можете остаться со мной?.. Пожалуйста? — неуверенно спрашивает Оскар. — Вы оба…              Макс обменивается взглядом с Шарлем, тревожась от того, что Оскар сомневается, останутся ли они с ним или нет. Шарль успокаивающе гладит его волосы, а Макс уходит буквально на минуту, чтобы зашторить окна в спальне. Оскару хочется принять руку помощи. Он не понимает, как вдруг из состояния, когда ему не хотелось никакого утешения, он оказался завернутым в одеяло вместе с двумя самыми любимыми людьми на свете. Он очень запутался и устал.              — А теперь немного поспим, — Макс возвращается к постели, раздеваясь до боксеров, и Шарль делает то же самое. Он укладывается на своей половине кровати; это утро и прогулка за продуктами выбило из него все силы, которые в нём были. Он даже не хочет представлять, как себя чувствует младший. — Хочешь лечь по середине или на своей стороне? — спрашивает Шарль: этой ночью Оскар был между ними, хотя обычно спит ближе к двери. Оскар молча отодвигается к краю, чтобы ведро было недалеко, если понадобится. — Хорошо, mon amour, — соглашается Шарль и устраивается между парнями. Оскар вздыхает и утопает в своей усталости, быстро засыпая.                                   — Он спит? — спустя минут пятнадцать шепотом спрашивает Макс. Он знает ответ — слышит тихое сопение Оскара, которое не храп, но привычный звук для его сна.              — Да, — голос Шарля тоже тихий и невозможно нежный, будто он задумался о том же, что и Макс; голландец слышит чужую улыбку, пусть и не видит её. Аккуратно Шарль оборачивается лицом к Максу. — Я устал, — признается он, укладывая голову на ключицу блондина.              — Я тоже. Нам нужно поспать, он в порядке, — утешает его Макс.       Шарль хрипит:       — Никто из нас не в порядке… — Макс мычит, играясь с волосами монегаска; они оба в комфортной тишине.              — Как дела у Даниэля?              Макс замирает — его поймали. Он звонил австралийцу, когда ходил за покупками. Его мать не слишком приняла идею таких отношений, а отец… ну, теперь его отцу запрещен допуск к гаражу Red Bull и запрет на нахождение ближе двадцати футов к Максу. Виктория пыталась поддерживать с ним связь, но сам он ещё не готов к общению с ней. Его семье потребовалось слишком много времени, чтобы принять тот образ жизни, который он выбрал: сперва с Шарлем, а после и с Оскаром тоже. Он просто не знает, как быть честным со всем этим. Поэтому он позвонил другому близкому человеку — Даниэлю.              — Ты можешь звонить кому угодно, Макс, — нежно говорит монегаск, и в его голосе чувствуется невероятная доброта. — Я звонил mamma, а утром разговаривал с Артуром. Мы должны опираться друг на друга и на наши семьи.              Макс чувствует слезы, которые он удерживал весь день, жгут его веки. Он даже не уверен, по какой причине плачет: из-за потери семьи; из-за чувства вины за то, какое облегчение он испытал, поговорив со своим другом; из-за того, что Шарль подтвердил то, что Макс знал с 17 лет — Даниэль Рикардо действительно часть его семьи. Но это не важно, он просто плачет в своей кровати. Шарль замечает это — это в его природе, и они слишком долго были вместе, чтобы не понимать друг друга. Уже второй раз менее чем за час он мурлычет успокаивающие ласковые слова на французском своему плачущему парню.