К сожалению, я не Герой

      Всякая нежить боится смерти.       И в самых сокровенных глубинах их замерших сердец этот первобытный страх разрастается до безумия. В последний миг своей жизни, вместо того чтобы отпустить ту, как велит природа, они переживают столь сильные чувства, обретают такую силу и испытывают такой ужас, что ради вечного существования отрекаются от человечности, собственной личности и всех уз, связывавших их с другими. Бессмертие достигается лишь ценой всепожирающей одержимости, отказа от себя и невыносимого, калечащего страха перед смертью.       Империя не позволяет нежити утвердиться на своих землях, приучая подвластных ей людей не страшиться смерти, а встречать её с радостью. Её Церковь внушает массам, что смерть – это врата в рай, если только человек следует догматам веры, поддерживаемой Короной. Всё воинство Империи в глубине души убеждено, что участвует в священном походе, в котором может быть отпущен любой грех, пока они исполняют волю своих господ, утверждающих, будто их власть дарована божественным вдохновением.       Создавая собственную армию бездумных фанатиков, Корона стремилась вытравить страх смерти, присущий каждому мужчине, каждой женщине и каждому ребёнку, чтобы после короткой и жестокой жизни никто не восставал призраком, фантомом или иной нежитью, жаждущей мести.       И потому сама мысль о том, что на пограничье Империи могла возникнуть нежить чудовищной силы, кажется нелепой.       Всякого, в ком есть ум, сила и талант, обучают искусству отрицать страх смерти. Лучшие из верных рыцарей и магов принимают её как высшее упокоение: миг, когда они падают в бою, это миг, когда они наконец смыкают веки и отдыхают после долгого дня труда. Даже самого жалкого из воителей – вроде той мелкой твари, которую мой Лорд из жалости попытался исцелить, – не стали бы обучать, если бы после смерти он мог обратиться в разуверившегося, могучего духа, вокруг которого сплотились бы недовольные, дабы восстать против Короны.       Так откуда же взялось это существо, наделённое столь невероятной мощью, силой и умением?       На всё, над чем я трудилась, на место, где я снова стала чем-то большим, чем просто монстр, посягает нежить, которой Империя не позволила бы существовать. Да, низшая нежить могла бы зародиться и там: Империи нет дела до собственного народа, и, при всех её попытках всё контролировать, она ввергает слишком многих в отчаяние... но подобные создания не стали бы угрозой ни для самой Империи, ни тем более для Лорда, которому я ныне служу.       Илсту есть земля драконов, виверн, гарпий, кицунэ, драуков и многих других. Земля, где каждый может обрести удачу, предназначение и близких и исполниться настолько полно, что, встретив смерть... уйдёт в небытие без ярости и сожалений. Здесь никто не остаётся без дома и без того, кто способен его понять, и никого не считают существом второго сорта. Здесь вдоволь еды и работы, и всем, кто живёт в этих пределах, нечего бояться кроме тех, кто захотел бы отнять у них всё это. Ни едва зародившийся лич, ни новорождённый вампир, ни даже фантом не смогли бы одолеть эту землю – всех этих разумных, что с исступлённой преданностью встали бы на её защиту, не говоря уже о её хорошо вооружённых, профессиональных и тщательно отобранных защитниках.       И всё же старый воин описал мне стихию, способную сокрушать королевство за королевством.       Нежить, рождённую из существа неимоверной мощи, нашедшего причину восстать вновь – причину, что сильнее самого страха смерти, – и почти не знающую преград.       Хотя у меня и без того имелось множество обязанностей, у меня есть одно преимущество: сон мне не нужен.       И потому я займусь поисками этого существа.       Я отыщу его в своих книгах и во всём, что мне известно.       А затем найду способ его убить, дабы не лишиться ещё одного дома.

***

      К счастью, вернувшись вечером, я застала Саюри уже в своём кабинете.       Хотя город работал всю ночь, без остановки эвакуируя жителей, благодаря чёткости приказов и распоряжений моего Лорда шум целого поселения, сорвавшегося с места, уже начал стихать. Большинство либо уже тянулось туда, где мои ученики вместе с големами возводили убежища, либо направлялось к первой за многие века дворфской Твердыне, появившейся в пределах Илсту.       Многие торговцы без страха везли в твердыню весь свой товар; так же поступали и те, кто ведал скотом и зерном. Тем, кто укроется в Твердыне, не будет недоставать пищи, хотя большая часть запасов уже упаковывалась и отправлялась вместе с растущим караваном тех, кто не смог бы быть полезен в ближайшие дни. Всё это было полной противоположностью последним дням моего дома, когда люди моего дома либо бежали, либо поднимали мятеж и, объявив нас еретиками, бросили меня, моих приближённых и самых верных умирать.       Но всё это не имело значения.       — Приветствую, досточтимая воительница. Благодарю, что пришли, — поприветствовала я старую, усталую душу лёгким поклоном, и после краткого удивления она ответила тем же. Мои познания в далёких культурах не раз помогали мне в общении с кицунэ и куноити, так что с онимушей было не иначе. — Прошу простить, что прерываю ваш отдых, особенно после столь тяжёлого задания.       — Грядущие дни дадут мне весь отдых, какой только понадобится, так что лучше уж сейчас извлечь из моей памяти всё важное, — подняв голову, она отступила в сторону, позволяя мне занять кресло в кабинете.       Мою комнату, где в одном помещении соседствовали книги, рабочий стол и кровать, мой Лорд терпеть не мог, называл её «логовом трудоголика» и едва не велел разделить надвое. Лишь быстрые уговоры Танис удержали его от того, чтобы заставить меня обзавестись двумя комнатами вместо одной. Воистину страшная беда для любой слуги.       — Прошу, задавайте любые вопросы, — сказала она.       — Боюсь, мне потребуется большее, чем просто ответы. Я прошу разрешения проникнуть в ваш разум, пройти по вашим следам и увидеть битву вашими глазами, — подойдя к столу, я взяла приготовленный заранее инструмент – тот самый, с помощью которого погружалась в воспоминания моей прежней семьи и старых друзей.       Их разум и логика исчезли, и на первый взгляд от тех, кто был мне дорог, остались лишь тела, смутно на них похожие... пока я не вошла в их разум, не заговорила с ними и не убедилась, что с ними всё в порядке. Мне и в голову не приходило, что однажды придётся применить к другому мой единственный способ достучаться до тех, кто у меня ещё остался, потому средство это получилось вовсе не деликатным.       — Я создала это как мост между душами, но устроенный так, что одна воля властвует, а другая не может ей противиться. Если вы согласны, я применю его на вас, и до тех пор, пока не уйду и не сниму его... вы останетесь пленницей собственного тела.       Я ожидала хотя бы мгновения колебаний, даже от самой досточтимой из воительниц.       Но его не последовало.       — Даю вам разрешение. Прошу, найдите в моём прошлом то, чего не могу найти я.       И вновь тот самый человек, что когда-то грозил смертью всему, что у меня осталось, лишь бы добиться моего повиновения, сумел заслужить чьё-то безоговорочное доверие.       — Хорошо. Тогда ложитесь на кровать и успокойте разум настолько, насколько сможете.       Саюри послушалась: положила клинок на расстоянии вытянутой руки от постели и улеглась. Для онимуши она удивительно хорошо владела правой рукой. У большинства та обращается в кость и бесовское пламя; стоит пустить её в дело, и в бою разгорается жажда крови, а вне боя – похоть. Никогда бы не подумала, что встречу ту, кто сумеет полностью подавить это и для беглого взгляда несведущего казаться всего лишь бледно-голубой нежитью.       — Хорошо. А теперь продолжайте расслабляться...       — Почему ты ложишься ко мне на кровать? — вопрос прозвучал резко; её строгое, исполненное достоинства лицо оказалось всего в ладони от моего. Саюри вновь приподняла бровь, переводя взгляд с моего лица на мою руку с талисманом и на другую... ту, что, поддавшись привычному инстинкту, тянулась заключить её в объятия. — Женские страсти меня не занимают, Лич.       — Меня тоже. Я легла рядом лишь затем, чтобы сократить расстояние между собой и талисманом настолько, насколько это возможно, иначе я рискую потеряться в глубинах твоей души, — как можно яснее и короче объяснила я.       Однако тонкая бровь онимуши так и осталась поднятой, а одна её рука мягко отвела мою, тянувшуюся обнять её, прочь, подальше от её чресл, прикрытых набедренной повязкой. Это... и впрямь выглядело так, будто я к ней домогаюсь.       — Прошу прощения. Я не хотела тебя смущать.       — ...Тогда продолжай задуманное, раз уж мы лежим так, как лежим.       Саюри покачала головой, больше не сказав ни слова, и закрыла глаза, успокаивая свой разум. Вскоре её дыхание выровнялось, а защита как тела, так и разума ослабла настолько, что я смогла приложить талисман к её лбу, а парный талисман – к своему.       Не прошло и мгновения, как я ощутила себя плывущей в чужой душе, а вскоре... и на далёком поле битвы, воспринимая всё чувствами онимуши.

***

      Как и у тех моих зомби, кто при жизни знал лишь войну, чувства онимуши были острее моих, но вместе с тем уже и сосредоточеннее: я вошла в туманный мир, усеянный предметами, местами и людьми, которых Саюри сочла достаточно важными, чтобы удержать в памяти. Таков разум воина: ни земля под ногами, ни небо над головой, ни ветер не имеют значения – важны лишь бойня, которую нужно пережить, и враг, с которым предстоит сойтись.       И потому я увидела врага, что приближался к Илсту, во всём его ужасе и мрачном великолепии, а вместе с ним были сопровождавшие его пародии на воинские рати, вырезавшие имперских паладинов, рыцарей и латников.       Враг был с головы до пят закован в доспех, сотканный из магии и тени. Чёрный, как ночь, извергающий из сочленений и швов лазурное пламя, этот жуткий доспех был рождён злой волей, а не теми простыми невидимыми защитами, какими довольствуются искусные маги. Взгляд Саюри искал слабые места в тяжёлом конном доспехе, и не находил их; так же было и с меньшими тварями, следовавшими за сердцем бойни и обращавшими профессиональных солдат в растерзанное месиво из плоти и костей.       В одной руке чудовище сжимало зазубренное, звероподобное оружие, служившее сразу как мечом, так и копьём. Когда существо неслось галопом, остриё пронзало всё подряд, делая любой доспех бесполезным. Однако, когда это оружие шло в ход как меч, имперская сталь выдерживала удар – но всякая царапина или зарубка, оставленная им на броне, вспыхивала ярким, бушующим пламенем, которое могли стерпеть лишь рыцари и паладины. Латники – выходцы из домов, поколениями служивших опорой тяжёлой пехоте Империи, – кричали и гибли, когда их воля ломалась, стоило этому огню охватить их.       Даже если доспех и способен выдержать удар, когда всадница увязнет среди сломанных пик, тел и земляных укреплений, тем, кто встанет против неё, всё равно придётся либо выдерживать самую жестокую магию, либо переносить невообразимую боль.       Если только я не сумею придумать против этого средство.       Это пламя душ? Адское пламя? Быть может, что-то сродни тому, чем пользуются блуждающие огоньки... нет... постойте-ка.       Это иллюзия.       Нос Саюри привык к полю боя, а вот мой разум – нет, и мне пришлось изо всех сил подавлять запах крови, внутренностей и испражнений, взбитых в грязь и желчь под ногами. Но одного вдоха мне хватило, чтобы уловить отсутствие запаха, знакомого мне всю жизнь: запаха горелой плоти. Более того, среди изуродованных трупов не было ни одного с обожжённой кожей – не говоря уже о мышцах или костях, – и ни от одного не поднимался дым.       Если воины предупреждены и достаточно умелы, от такой иллюзии может защитить даже простой оберег. Стоит лишь заранее настроить разум на неверие, и эта магия лишится силы.       Тогда проблемой оставались лишь ратная мощь этой твари, её мастерство и подчинённые, чьи боевые навыки были ей под стать... но я не воин.       Лич. Вот кто я.       Моё поле битвы – это магия и нежить. Поскольку я не уделяла внимания заклинаниям, которые грубой силой стихий валят врагов грудами, а мой Лорд не любит порабощённых фамильяров, в предстоящей битве мне остаются лишь поддержка, исследования и разработка средств. Сражать врага одной лишь воинской мощью – не мой удел, и потому, после того как я дам всё, что только смогу создать, против неё должны будут выступить уже другие – Ур, Лизетта, демон А'Бель и Героиня.       С этой мыслью я заставила воспоминание остановиться, а весь мир вокруг замереть, дабы я смогла рассмотреть всё в подробностях. Тотчас же воспоминание начало выскальзывать у меня из рук, а моё «я» и «я» Саюри стали расходиться, переставая совпадать. Она всё отчётливее ощущала меня и инстинктивно боролась с вторжением, не имея возможности сдержать себя; времени у меня оставались считаные мгновения.       Считаные мгновения, чтобы отыскать последнюю, решающую улику к истине о существе передо мной.       Я призвала те чувства, о существовании которых Саюри едва подозревала, нырнула в смутные ощущения, которые она обычно подавляла, чтобы не терять сосредоточенности, и попыталась придать им ясность. Пропуская эти ощущения через собственный опыт и через теории, что я собирала всю жизнь, я выжимала из них всё, что могла, стараясь разглядеть далёкую истину, пока Саюри выталкивала меня прочь, даже пытаясь противиться естественному желанию собственной души защититься.       И я работала, боролась, пока меня не вышвырнуло обратно в собственное тело, а усталость не начала медленно, но верно растекаться по всему моему существу.       Слова тревоги Саюри доносились глухо и издалека, будто она говорила из-под воды.       Я недооценила, сколько сил отнимет всё это и какой борьбы от меня потребует... но в успехе не было сомнений. Теперь я знала: Илсту противостоит не просто существо, которое мы до сих пор лишь задерживали, а чудовище, явившееся уничтожить нас. Его ненависть, его бешенство и ярость прошли через чувства Саюри, просочились в мою душу – и тогда в моём сознании всплыл образ монстра, которого не видели уже много столетий.       Дуллахан, дух мщения, явилась, дабы покарать тех, кто причинил ей зло, и привела с собой свиту мертвецов, пропитанных её ненавистью и отчаянием, чтобы утащить в самые глубины ада того, кто её обидел.       И, разумеется, кто ещё, кроме Хикигаи Хачимана, смог бы довести благородную душу из Империи до безумия, чего не случалось уже столетиями?