натюрморт (still life)

             

Пристрастие к больной любви

             По вторникам он обычно ездит к своей матери.              Живет та в самом сердце города, а значит никогда не бывает одна. Пока мать заваривает чай, Чангюн молча сидит у окна в крохотной тесной гостиной.              Такое чувство, словно мне вырвали дальний зуб, и я все никак не прекращу касаться языком опустевшего места…              — И помогает оно тебе? — спрашивает мать, обхватив ладонями свою чашку.              Закрыв заметки в телефоне, Чангюн тоже тянется за чаем.              — Здесь нужно время, мам.              — Ты никак не можешь его отпустить, — задумчиво замечает она, не пытаясь ходить вокруг да около.              Он ставит чашку обратно.              — Это же тебе не таблетку проглотить…              — Хотя ты и без них не обошелся, — спустя мгновение она поясняет: — Я про таблетки.              Чангюн смотрит на нее совершенно без сил, затем опускает взгляд на выступающие сухожилия ее изящных рук.              — Как и ты, — тихо отвечает он.              Дальше они пьют чай в молчании. За стенкой кто-то начинает играть на пианино, и она принимается тихо подпевать. Видимо, знает мелодию. Чангюн снова достает телефон.              … лишь очередная навязчивая привычка, как и продолжать любить его или это вульгарно сравнивать любовь с пищевым расстройством…              — В духовке как раз мясо запекается, — прерывает тишину мать, после чего отодвигает стул и поднимается на ноги, останавливая на нем долгий взгляд.              — Я очень рада, что ты зашел, — осторожно произносит она.              Чангюн улыбается, но быстро сникает и отводит глаза. Она уходит на кухню, а у соседей начинают играть Траурный марш Шопена.                     

Ад есть…

             Только спустя семь месяцев Кихен обернулся к нему и спросил:              — Что ты пишешь?              Охваченный ужасом, Чангюн ответил:              — Ничего.              Кихен посмотрел на него пару мгновений, затем вышел из комнаты. Чангюн мог слышать, как тот копошится на кухне, создавая явно лишний шум. Он помнит, как пялился в экран монитора на свое эссе о влиянии FPS-игр на рефлексы и спрашивал себя: почему он не смог просто ответить? В конечном итоге разницы все равно не было, ведь Кихен редко пускался в расспросы, приберегая их для пациентов, а будучи влюбленным Чангюн всегда предпочитал разговорам свой внутренний голос.              А в Кихена он действительно был влюблен, здесь не могло быть никаких сомнений. Ведь именно по этой причине все и покатилось в ад. Впервые приведя его в свой дом, Чангюн почувствовал себя слабым и совершенно размякшим. Кихен же, точно судья, выносящий вердикт, расхаживал вокруг, из комнаты в комнату, без умолку болтая и разглядывая его вещи.              Остановившись у старенькой гитары Фендер, он дернул за струну, и Чангюну показалось, словно ему сдавили горло.              Обернувшись к нему, Кихен спросил:              — Ты играешь?              На что Чангюн ответил:              — Нет, она здесь… просто для красоты.              Той же ночью, оставшись в одиночестве, он сыграл «3 Libras» от начала до конца без единой ошибки. На следующий день он сел в автобус и поехал в город, в старый магазинчик с пластинками, где и продал гитару.                     

Упавшее сердце

      Переживание утраты — это долгий путь, сказал ему когда-то доктор Юн. Чангюн вглядывался ему в глаза и спрашивал себя, почему тот ни капли не был похож на Кихена, хотя и делил с ним две трети от половины имени.              Или три четверти от половины. Или все-таки одну пятую, или…              Лежа без сна у матери в гостевой спальне, он пытается притвориться, будто находится в своей старой детской, где за дверью на стенке висели плакаты с Бэтменом, умышленно запрятанные туда, чтобы отец не заметил и не отругал за порчу обоев. На улице льет дождь, сплошной косой стеной. Раскаты грома отсчитывают одну за другой промокшие минуты.              Самое время поплакать, думает Чангюн и не плачет.                     

Челюсть

             Услышав щелчок затвора, Кихен вздрогнул и поднял глаза, хмуро сведя брови.              — Это было обязательно?              Проверив кадр, Чангюн убрал камеру.              — Мне для проекта.              — Кто б сомневался, — пробормотал себе под нос Кихен, возвращаясь к документам, над которыми работал.              Будто желая защитить снимок, Чангюн склонился, укрывая полароид собой.              — Если не нравится, что я тебя фотографирую…              — Такого я не говорил, — раздраженно перебил его Кихен.              Тогда Чангюн вложил снимок в альбом и пробормотал:              — Я покажу тебе, как все закончу.              Фыркнув, Кихен вернулся к чтению.                     

Продается имущество

             — Ты не против? — спрашивает Чангюн, похлопывая себя по карманам. Пожав плечами, мать выходит из кухни, а возвращается уже со старой мраморной пепельницей в руках. Чангюн смотрит на ту пару мгновений, сжимая в пальцах пачку сигарет.              Заметив его взгляд, мать возвращается к грязной посуде.              — Не могла же я все выкинуть, — она включает воду и опирается обеими руками на край раковины. Чангюн замечает, как подрагивает ее спина от глубокого вдоха.              — Да и хорошо, что не выкинула, — продолжает она, и в голосе ее слышится едва уловимая дрожь. — Видишь вот, пригодилась.              Чангюн прикуривает, наблюдая, как вздымаются и опускаются ее лопатки, пока она моет, полощет и расставляет посуду. Кажется, она немного схуднула.              — Ты похудела? — спрашивает он.              Ее щеки поднимаются в улыбке.              — Немного.              Докурив, он тушит сигарету и бросает окурок в пепельницу. Обернувшись, мать вытирает руки о кухонное полотенце, затем молча протягивает раскрытую ладонь. Чангюн насмешливо фыркает и подает ей пачку сигарет. Взяв одну, она присаживается за стол напротив, и Чангюн склоняется к ней с зажигалкой. Она делает затяжку и тут же выдыхает почти весь дым, после чего машет рукой у себя перед лицом, принюхиваясь носом.              — Ты куришь, как героиня итальянских фильмов, — замечает Чангюн, позабавленный этой картиной. Аккуратным жестом она сбивает крошечную горку пепла в пепельницу.              — Я курю, как леди, — она делает новую затяжку, но на этот раз выпускает дым через нос. — Не стоит меня недооценивать.              По-прежнему держа в пальцах зажигалку, Чангюн поднимает обе руки, признавая поражение. Пару долгих мгновений она молча смотрит на него, затем наконец произносит:              — Станет легче, — она отводит глаза, не давая увидеть выражение своего лица. Сквозь дверной проем кухни она принимается разглядывать гостиную. — Со временем. Сначала ты станешь твердить себе, что принял тогда одно из худших решений в своей жизни. И постепенно начнешь в это верить.              Чангюн потирает нос, который уже начало пощипывать.              — Полная херня, — со злостью шипит он.              Она впивается в него цепким взглядом.              — Мне ли не знать об утрате?              Чангюн все сильнее растирает нос.              — Он не умер.              Тяжело вздохнув, она тушит недокуренную сигарету и поднимается на ноги. Обойдя стол, она останавливается совсем близко, но не пытается прикоснуться.              — Мы теряем не только мертвых, Чангюн.              Тот поднимает на нее глаза и тихо произносит:              — Это не лучший способ сблизиться, мам, — он замечает, как ее губы подрагивают. Забрав сигареты и зажигалку, он встает и выходит из дома, хлопнув дверью.                     

Заголовки о вашем артисте

             — Ты только посмотри, — обратился к нему Кихен как-то вечером, тыча в лицо своим телефоном.              Там был открыт чей-то блог. «20 фактов об отношениях с творческими людьми, которые вам стоит знать» прочел Чангюн, после чего поднял глаза на Кихена.              — И к чему это?              Убрав от его лица телефон, тот принялся листать статью.              — Не знаю даже, думал отыщу каких советов.              — О чем? — уточнил Чангюн, закрывая ноутбук и откладывая его в сторону. Кихен в ответ лишь пожал плечами. — Зачем тогда читаешь?              — Подумал, что стоит начать с интернета, прежде чем идти к психологу, — ответил тот.              Чангюн пару раз моргнул, затем отвел взгляд.              — Не знал, что отношения со мной настолько обременительны.              — Со мной бы тоже стали, соизволь ты вообще обратить на меня внимание.               Не получив ответа, Кихен приподнял бровь:              — Что-нибудь скажешь?              Наградив его тяжелым взглядом, Чангюн молча поднялся с места, подхватил ноутбук и ушел работать за кухонный стол.                     

Только посмотри на себя, блондинчик

             Впервые за целый год он приходит в бар. И впервые за целый год встречает в нем Кихена.              Тот сидит в тускло освещенном уголке с нетронутой на вид бутылкой в руках и разговаривает с каким-то незнакомым Чангюну мужчиной. Он ничуть не изменился. Чангюн и не знает, с чего вдруг решил, что тот должен был измениться за какой-то год. В конце концов, он был, выражаясь мягко, человеком привычки. Однако же, стоит Кихену выйти на свет, и Чангюн невольно ахает.              Он покрасил волосы. Под светом ламп в глаза сразу бросается тусклый и суховатый клубничный блонд. В добавок, такими длинными его волосы Чангюн еще никогда не видел. Кихен смеется, и на его щеках, прямо под глазами, появляются ямочки. Чангюн отворачивается. Его дыхание становится рваным и поверхностным.              Стоило мне его увидеть, и все вдруг показалось мне каким-то неправильным, словно я оказался в знакомой комнате, но застал ту спящей…              Сжав пальцы в кулаки, он пытается проморгаться, затем мотает головой. Бармен окидывает его странным взглядом, и, заметив это, Чангюн с улыбкой просит налить ему еще рюмку. Сделав заказ, я бессильно опираюсь на стойку, чувствуя, как костяшки моих пальцев покалывает фантомной болью от удара, что я так ни разу и не нанес…              Стакан его опять пуст, а вот голова полна, и ему нестерпимо хочется оказаться дома и все это записать. Он вновь поднимает взгляд на Кихена — тот все еще смеется. И Чангюн чувствует, как изнутри его начинает разрывать злость. Подхватив куртку, он поднимается со стула и идет к двери, но на полпути передумывает и, развернувшись, направляется к Кихену.              Схватив незнакомца за плечо, Чангюн отталкивает его с дороги, с удовольствием наблюдая, как лицо Кихена искажается потрясением. Удар прилетает тому прямо в нос, заставляя его с болезненным стоном отшатнуться.              Чангюн что-то произносит, — позже он не в состоянии будет вспомнить, что — и Кихен набрасывается на него в ответ.                     

Оглянись назад — там нет покоя

             Через него я надеюсь и сам вырасти в нечто новое. Он — и ветер, и земная твердь, и столпы священного огня. Он невежественен, как и те прочие, что не знают собственной силы, но так легко истощают чужую. Мне не нужна его доброта, я прошу лишь одного…              — Чангюн.              Подняв глаза, он увидел Кихена, стоявшего в дверном проеме. Мышцы лица его были напряжены от злости, а руки скрещены на груди. Тот был уже одет.              — Ты все еще не собрался.              Опустив взгляд на свою футболку, Чангюн быстро закрыл ноутбук.              — Прости, мне нужно было закончить с…              Хлопок входной двери прозвучал настолько окончательно, что Чангюна пробрал настоящий ужас. Три дня Кихен не возвращался. Два из них Чангюн бодрствовал, а на третий уснул. Проснувшись глубокой ночью, он обнаружил коротенькую записку и опустошенные подчистую полки в шкафу.              — Все кончено, Чангюн, — после третьего гудка произнес Кихен.              Тот принялся с яростью царапать наклеенный на ноутбук стикер.              — Почему?              Кихен с тяжелым вздохом повесил трубку, и через мгновение от него пришло сообщение: ссылка и больше ничего. Чангюн отключил телефон, закончил эссе и отправил его редактору.                     

Раз, другой

             В камере так тесно, что и на метр друг от друга отодвинуться бы не вышло. Сидя у противоположной стены, Кихен впивается в него угрюмым взглядом. Под носом и на губе у него виднеется засохшая кровь, а на щеке уже начинает проявляться отвратительный синяк. Чангюн сжимает кулаки, натягивая кожу на собственных разбитых костяшках, но стараясь не тревожить перевязанную руку.              — Как же я тебя, сука, ненавижу, — ни с того ни с сего рявкает Кихен, заставляя Чангюна подпрыгнуть от неожиданности. Чувствуя биение сердца где-то в горле, тот склоняется, укрывая зафиксированную бандажом руку.              — Мне жаль, — заторможенно произносит он.              — Ничего подобного, — обрывает его Кихен. — Тебе никогда не жаль.              Чангюн принимается теребить бандаж, и Кихен отводит глаза.              — Почему ты ушел? — в конце концов спрашивает Чангюн.              Кихен разражается горьким смехом. Он смеется так долго, что у Чангюна начинает подрагивать нижняя губа, — в нем разгорается злость, опаляя огнем глаза, взгляд которых как раз падает на волосы Кихена и на кровь, размазанную у линии их роста.              — Ты покрасил волосы.              Тот поднимает глаза, будто готовясь защищаться, и лоб его пересекает морщина. Чангюн опускает голову и добавляет шепотом:              — Тебе идет.              Он отказывается встречать чужой взгляд, ощущая ползущий вверх по позвоночнику смертельный ужас. И я задумался: а не сумел ли он полюбить меня лишь такого, полностью лишенного жизни? Нашел бы он терпение остаться рядом, начни я дышать, начни я видеть свет, начни…              — Спасибо, — коротко отвечает Кихен, и они снова погружаются в молчание.              Когда боль в согнутой шее становится уже нестерпимой, ему приходится поднять голову. Он открывает было рот, чтобы заполнить тишину, но замечает, что Кихен уснул. Руки его безвольно опущены, а дыхание звучит тяжело и сдавленно из-за поврежденного носа.              — Я умею играть на гитаре, — шепчет он в пустоту, но Кихен продолжает спать, даже не шелохнувшись. Тогда Чангюн откидывается назад и тоже засыпает.                     

Прогулка по воде

      По дороге домой мать хранит молчание.              Крепко вцепившись обеими руками в руль, она смотрит прямо перед собой. Чангюн прижимает к груди поврежденное запястье и вспоминает шаг за шагом отдаляющуюся спину Кихена. Его накрывает чувство, словно тот направился куда-то очень далеко — на самый край вселенной.              Оказавшись дома, мать оборачивается и бьет его наотмашь по лицу. Затем вешает свой шарф на вешалку и уходит в спальню, громко хлопая дверью.              С тяжелым вздохом Чангюн съезжает по стене и садится на пол прямо у входной двери. Там же его вскоре настигает сон, и ему снова снится бар. Кихен опять здесь, со своими огненными волосами и пренебрежением во взгляде, но на этот раз первый удар остается за ним. Проснувшись, Чангюн обнаруживает, что в доме стало совсем темно. Поднявшись на ноги, он плетется на кухню.              Мать сидит там, в вечернем сумраке, и курит. Лишь тлеющий кончик сигареты время от времени отбрасывает тусклый отсвет на ее лицо. Чангюн щелкает выключателем, и она раздраженно щурится. Вытащив стул, он тоже садится рядом. Слова кружатся и оседают между ними вместе с сигаретным дымом.              — Я не стану спрашивать о причинах…              Чангюн с сомнением хмыкает.              —… но я очень надеюсь, что ты осознаешь — больше подобной херни я терпеть не намеренна.              Подняв взгляд, он смотрит ей прямо в глаза.              — Я вернусь домой.              — А дальше что? — аккуратным жестом она сбивает пепел. — Снова загремишь в тюрьму — а я езжай в Тэгу тебя вытаскивай?              — Это была не тюрьма…              — И я не обязана была за тобой приезжать, да-да, я все это знаю, Чангюн.              Она толкает ему пачку сигарет. Вытащив одну, Чангюн принимается искать по карманам свою зажигалку. Мать терпеливо наблюдает за ним не шелохнувшись.              — Что, в баре выронил? — со смешком предполагает она.              Вытащив изо рта пожеванную сигарету, Чангюн останавливает на матери тяжелый взгляд. Та лишь усмехается и толкает к нему свою зажигалку, но он и не думает к ней прикасаться — только сминает сигарету и выкидывает ее в пепельницу.              Спустя некоторое время мать произносит:              — А он хорошо выглядит.              Чангюн съеживается на стуле.              — Хорошо, — мягко соглашается тот.              Пару мгновений они молчат.              — Закажем поесть?              — Давай.                     

(Не) по зубам

      Руку Чангюна все еще фиксирует бандаж, когда Кихен снова находит к нему дорогу.              Одним поздним дождливым вечером внезапно раздается стук в дверь. Матери как раз нет дома — та ушла на встречу с друзьями. Запястье Чангюна пульсирует на перемену погоды. Последние пару часов он только и делал, что лежал на диване, свернувшись креветкой, и листал телефон, упрямо игнорируя сообщения от редактора с просьбой внести правки в статью. Раздраженный, он поднимает взгляд на дверь, затем встает с дивана и идет открывать.              За порогом его встречает Кихен, в руках тот держит черный зонт, и одежда на нем полностью сухая — его можно было бы назвать стерильно чистым, вот только опухший нос и темный синяк на скуле мешают.              — Привет, — натянуто произносит он.              Мгновение Чангюн смотрит на него с открытым ртом.              — Что ты здесь делаешь?              Во взгляде Кихена сквозит хорошо знакомое пренебрежение, которое тот всегда берег специально для Чангюна.              — Не пригласишь войти?              Тот взвешивает все за и против. Синяк на скуле Кихена колеблется с каждым его резким вздохом, а зубы скрипят от раздражения. Наконец Чангюн отходит в сторону, пропуская его внутрь.              Аккуратно поставив зонт на пол, Кихен вешает пальто и шарф на крючки у входа. Чангюн тем временем проходит в гостиную и усаживается на диван. Кихен заходит следом и садится напротив.              — Чего-нибудь выпьешь? — слабым голосом предлагает Чангюн.              Бросив на него взгляд, Кихен насмешливо фыркает, после чего вытаскивает из кармана телефон и кладет его на столик перед ними. Горло Чангюна сдавливает от проскочившей мимо радаров паники.              — Он — и ветер, и земная твердь, и столпы священного огня, — бесцветным голосом декламирует Кихен. — Он невежественен, как и те прочие, что не знают собственной силы, но так легко истощают чужую.              Чангюн молча съеживается, но Кихен продолжает.              — Мне не нужна его доброта, я прошу лишь одного — пусть трахнет меня от всей души хоть раз, — Кихен стучит пальцем по экрану телефона. — На меня посмотри, уебок.              Чангюн поднимает голову — Кихен выглядит взбешенным, губы его побледнели от злости. Он снова стучит по телефону.              — Так все было ради этого?              — Что было ради этого? — тихо переспрашивает Чангюн.              — Ты ради этого держал меня рядом? Чтоб было о чем писать? Контент из меня создавал?              Чангюн останавливает на нем тяжелый взгляд, но тот выходит слишком слабым.              — Все не так, это было не о тебе…              — Ах вот как? — взгляд Кихена делается совершенно диким. — Ты кому-то еще врал, будто не умеешь играть на гитаре? Еще с кем-то познакомился в свою первую ночную смену? Кто-то еще с тобой расстался, когда ты забыл о свадьбе его брата, потому что был слишком занят стенаниями о том, что он как-то неправильно тебя трахает?              Вскочив на ноги, он нависает над жмущимся к дивану Чангюном. Дыхание его тяжелое, грудь вздымается с видимым трудом, а нос выпускает воздух со слабым болезненным звуком.              — Ебаный мудак, — его сдавленный голос клокочет от ярости. — Почти обвел меня вокруг пальца.              Он харкает, и плевок попадает Чангюну прямо на щеку. Того бьет мелкой дрожью. Крепко зажмурившись, он слушает, как Кихен собирает вещи и направляется к выходу. Но отчаяние делает из нас бьющихся в стекло насекомых. Подскочив с дивана, Чангюн бросается следом и хватает Кихена за руку.              — Постой, — торопливо начинает он. — Я не… все было не так…              — Сколько?              Чангюн непонимающе моргает.              — Чего сколько?              — Сколько еще эссе обо мне ты написал? — холодным тоном спрашивает Кихен. Чангюн ничего не отвечает, и тот с горьким смехом вновь разворачивается, чтобы уйти, но Чангюн только крепче цепляется за его рукав. Кихен пытается выдернуть руку из его хватки, но случайно задевает раненое запястье Чангюна, и тот взвывает от боли.              Кихен замирает посреди коридора с неловко поднятыми руками, пока Чангюн прижимает к груди запястье, болезненно сипя.              — Все было не так, — повторяет он тихим шепотом, и выражение лица Кихена вновь застывает, но уйти тот больше не пытается.              Вместо этого он спрашивает:              — А как тогда?              Чангюн и сам еще не до конца разобрался, так что ответ дается ему с трудом. Спустя мгновение он произносит:              — Я просто не мог иначе.              Кихен шумно выдыхает, и все его тело словно лишается сил, — пошатнувшись, он тяжело оседает на корточки. На плечи его будто падает груз усталости, и паника постепенно начинает покидать Чангюна. По оконному стеклу барабанит дождь, а в коридоре тихо капает вода, стекающая с зонта Кихена. Тот поднимает взгляд — вид у него настолько измотанный, словно он вот-вот погрузится в пустой спасительный сон.              — Просто покажи мне их, — устало произносит он.              Тогда Чангюн опускается перед ним на колени и, уложив руку ему на затылок, притягивает к себе и целует. Кихен болезненно стонет, когда их носы соприкасаются, и Чангюн на мгновение отстраняется, но тут же целует вновь. Его пальцы крепче зарываются в волосы Кихена, и тот сжимает плечо его поврежденной руки. Судорожно хватая ртом воздух, Чангюн оттаскивает его от себя за волосы и впивается в него глазами.              — Три, — произносит он, задыхаясь.              Кихен толкает его на пол и забирается сверху. Пригвоздив его взглядом к полу, он снова харкает ему в лицо.              — Уебок.              Чангюн протягивает здоровую руку и укладывает ее Кихену на лицо. Прямо в серединку чувствительного синяка впивается большой палец — Кихен шипит сквозь зубы, отбрасывая его руку, и тут же наклоняется, прижимаясь к его губам своими. В живот Чангюна упирается его возбуждение.              С хриплым стоном Чангюн запускает руку между их телами и грубо сжимает ему член. Выругавшись, Кихен начинает тереться о его ладонь, пока Чангюн не давит ему на плечо, заставляя опуститься чуть ниже, чтобы их бедра оказались на одном уровне. Тогда Кихен плюет себе на ладонь и стягивает ему штаны.              — Не надо, — тормозит он Чангюна, когда тот тоже тянется к его джинсам. — Твоя рука.              Чангюн душит улыбку, пока Кихен расстегивает себе ширинку и обхватывает оба их члена рукой. Движения его сразу становятся быстрыми и грубыми. Набрав темп, Кихен наклоняется и снова его целует. Чангюн укладывает руку ему на затылок, притягивая еще ближе к себе — пока тот не издает очередной болезненный стон, хватая ртом воздух и кончая.       Кихен отстраняется — из носа у него пошла кровь, волосы всклокочены, а припухшие губы распахнуты. Внезапно он бьет Чангюна по лицу, и тот шокировано ахает. Сдвинувшись ниже вдоль его тела, Кихен склоняется и обхватывает его член губами. Чангюн выгибается, отрывая спину от пола, и, жалобно всхлипнув, кончает Кихену в горло.              Позднее, сидя в постели Чангюна с холодным компрессом у носа и самим Чангюном, лежащим головой на его коленях, Кихен произносит:              — Как думаешь, получится у тебя вернуть гитару из того магазина?              Подняв на него взгляд, Чангюн пожимает плечами.              — Два года прошло.              Пальцы Кихена принимаются поигрывать с ремешками на его бандаже. Некоторое время он молчит.              — Значит, купим новую.              Повернувшись, Чангюн утыкается лицом ему в живот, зарываясь носом в складку кожи.              — Хорошо.