Страницы открывающие правду

Оливер увлечённо болтал с Кэмероном, к явному недовольству Адама, Готье и Джерома. Адаму было неприятно присутствие чистокровного рядом с собой, а Джерому и Готье — то, что эта двоица обсуждала их отношения. Отношения, которых не было. Готье искренне радовался тому, что старшая триада поднялась наверх и не слышала все эти рассуждения о том, что ему и Джерому лучше быть вместе и что Скэриэл пользуется их влюблённостью. Готье поражало, с какой скоростью Оливер поменял своё мнение о полукровке. Он и сам до конца так и не смог принять всю правду. Даже после того как услышал всё о Лоу, тот всё равно казался ему неоднозначным человеком. Да, он использовал всех их, да, был переносчиком, но в то же время он спас Джерома и хотел изменить эту прогнившую систему. Готье не знал, что теперь делать. Как Скэриэл отреагирует, когда узнает всю правду? Разочаруется в нём? А остальные? Готье покачал головой, пытаясь отогнать плохие мысли. Он ни на что не мог повлиять, и оставалось только плыть по течению. Оливия с Леоном тоже о чём-то шептались, но, в отличие от Оливера и Кэмерона, делали это тихо. Скэриэл всё так же лежал на диване и смотрел в потолок, пребывая в глубокой задумчивости. Открытая книга лежала у него на груди. Эта обыденность картины заставила сердце Готье сжаться. Ничего уже не будет как раньше. Со второго этажа послышался шум, и троица спешно спустилась, заняв свои обычные места. И Люмьер, и Оскар были взлохмаченными и запыхавшимися. Гедеон же, напротив, успел привести себя в порядок. — Вы чем втроём там занимались? — хохотнул Скэриэл. — Пытались спастись от летающих предметов, — сообщил всем Люмьер, задорно улыбаясь. Он, в отличие от Гедеона и Оскара, пребывал в хорошем расположении духа. — Давайте уже продолжим, — потерев переносицу, Гедеон выжидающе посмотрел на полукровку, и Лоу спешно начал читать. Эдвард, сидевший перед Скэриэлом, достал очередную репродукцию – орёл, расправивший крылья, устремил взгляд вверх; рисунок сделан чёрным мелом – и показал Скэриэлу. Тот довольно произнёс: – Это точно Питер Пауль Рубенс. Кажется, «Капитолийский орёл»… Дай-ка подумать. – Он закусил губу, напряжённо рассматривая картину, затем неуверенно произнёс: – Могу ошибаться, но, кажется, тысяча шестисотый год, он тогда ещё в Италию переехал. Помню, что Рубенс много упражнялся в графическом рисунке. Кивнув, Эдвард одобрительно прочитал из раскрытой энциклопедии по искусству, которую он использовал для того, чтобы экзаменовать Лоу: – Тысяча шестьсот первый – шестьсот второй. Почти верно. – Нет. – Скэриэл нахмурил брови и раздражённо бросил: – Мне нужно ещё раз повторить. Ни черта не могу запомнить даты. – Не будь так строг к себе, – посоветовал Эдвард, доставая следующую репродукцию: корабль, тёмное море, огромные волны. Лоу отмахнулся. – Так, это сто процентов Рембрандт Харменс Ван Рейн. – Почему? – наконец подал голос я. Последний час мне пришлось наблюдать за тем, как Эдвард помогал Скэриэлу заучивать названия картин. До этого я битый час слушал, как он пытался выучить наизусть первую песнь «Илиады» Гомера. Скэриэл повернулся ко мне и с улыбкой объяснил: – Просто это единственный пейзаж с морем у Рембрандта. А ещё эта картина была украдена в тысяча девятьсот девяностом году, и до сих пор неизвестно, где она находится. – Не отвлекайся, – поучительным тоном произнёс Эдвард. – Как называется картина? Когда была написана? – Дай мне секунду. – Скэриэл пристально вглядывался в репродукцию. – Вроде «Христос во время шторма на каком-то там море». – Вспоминай название моря. – Да я пытаюсь, – недовольно пробурчал Лоу. – Ты сам просил быть строже, – хмыкнул Эдвард. – Всё, что я помню, это то, что сейчас это не море, а озеро в Израиле. – Это не ответ, – улыбнулся Эдвард, заглядывая в энциклопедию. – Могу дать подсказку. – Никаких подсказок, – пробурчал Скэриэл. – Я сам. Скэриэл терпеть не мог, когда ему помогали. Эдвард как-то объяснил, что у Скэриэла в самом разгаре кризис «я сам» – по-другому это называется кризисом трёх лет. Он учился как одержимый, с остервенением брался за новый материал. Казалось, что он пытался семимильными шагами преодолеть разницу между ним и чистокровными в познаниях в литературе, поэзии, искусстве, истории. В то время, как отпрысков чистокровных с детства окружала всеобщая тяга к прекрасному, им были доступны музеи, театры, картинные галереи, они росли разносторонними, у них были опытные гувернёры, репетиторы, лучшие школы и лицеи, Скэриэл мог рассчитывать только на своё упорство. Он не мог позволить себе даже усомниться, что в чём-то уступает чистокровным. – Может, Галилейское? – предположил Скэриэл. – Верно! – Картина «Христос во время шторма на Галилейском море» Рембрандта. А когда написана… – Скэриэл обречённо вздохнул. – Ни малейшего понятия. Он устало потёр виски. – Тысяча шестьсот тридцать третий год, – закончил за него Эдвард. – Может, сделаем перерыв? – Да, – кивнул Лоу. – Мне нужно, чтобы ты заехал в книжный. У Готье этих книг нет. – Подготовил список? – спросил Эдвард, вставая из-за стола. Лоу порылся в кармане и протянул помятый отрывной лист из блокнота. – «Самоучитель по латинскому языку», – прочитал Эдвард. – Бери всё, что будет в магазине. Готье и близнецы записались на латынь, я тоже за неё возьмусь, чтобы к поступлению в Академию не отставать по уровню. – Понял. – Эдвард продолжил читать список. – «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Грозовой перевал» Эмили Бронте, «Агнес Грей» и «Незнакомка из Уайлдфелл-Холла» Энн Бронте. Почему так много? – Оливия любит сестёр Бронте. Мне нужно с ней подружиться. – Скэриэл поднялся. – А то мы с ней даже толком не разговаривали. – Он направился на кухню, на ходу обратившись ко мне: – Хочу кофе. Джером, будешь? — Если ты думаешь, что можешь со мной подружиться благодаря литературе, то ты ошибаешься, — фыркнула девушка. – Нет. – Я поднялся, желая только одного – закурить. – Не уходи далеко, – бросил мне Скэриэл. – Пока Эдварда не будет, проверишь, как я выучил начало «Илиады». – Ладно. – Скэриэл, – обеспокоенно начал Эдвард, – сколько ты спал ночью? Четыре или пять часов – это не сон. Ты только вчера вылез из-под капельницы. – Да я в полном порядке, – лучезарно улыбнулся Скэриэл. – Кофе меня взбодрит. Эдвард неодобрительно покачал головой и направился к выходу. Он всегда был недоволен, когда Скэриэл пренебрегал сном и отдыхом. Да, он не заболевал, но уставал и изматывал свой организм. – У Рембо есть прекрасные строчки на эту тему – называется «Спящий в ложбине», – хитро добавил Лоу. – Хотите немного послушать? – Ну, давай, – согласился Эдвард, накинув пальто. Я подошёл ближе, чтобы тоже послушать. Всё, что так любил Скэриэл, было для меня абсолютно непонятным. Каждый раз, когда он заводил разговор о художниках или древнегреческих мифах, уходил в исторические дебри, предавался философским размышлениям, цитировал любимых поэтов, я чувствовал себя самым ничтожным тупицей во всём мире; в такие минуты в моей пустой голове ветер одиноко гонял перекати-поле. Я представлял себя рыбой, которая только и может, что беспомощно открывать рот. Хотя мои познания в поэзии были равны нулю, да я и не стремился это как-то исправить, мне нравилось смотреть, с каким удовольствием Скэриэл выступает перед нами. Спит молодой солдат, открыв по-детски ротИ в клевер окунув мальчишеский затылок,Спит, бледный, тихо спит, пока заря встаёт,Пронзив листву насквозь, до голубых прожилок. Эдвард слушал, стоя в холле. На его лице заиграла улыбка, как будто он действительно был родным дядей, наблюдающим за тем, как племянник декламирует стихотворение из школьной программы. Согрей его, земля, в своих горячих травах!А ты, цветочный дух, ноздрей его не тронь:Он спит. И на груди его ладонь –Там, с правой стороны, где два пятна кровавых. – Скэриэл, – недовольно поморщился Эдвард. Лоу заливисто засмеялся, по достоинству оценив реакцию Эдварда. – Это правда стихотворение о сне, – попытавшись унять смех, проговорил он. – О нескончаемом спокойном сне, к которому мы все когда-нибудь придём. – Джером, не слушай его, – предупредил Эдвард, выходя из дома. – У Рембо есть другое стихотворение, ещё лучше этого, называется «Срам»! – крикнул ему вдогонку Скэриэл. – Упаси боже, я не буду это слушать. – Эдвард захлопнул дверь, оставив нас двоих в холле. Довольный Скэриэл лёгкой походкой вернулся на кухню. В приподнятом после выступления настроении он поставил турку на минимальный огонь и потянулся к верхнему шкафчику за кофейными зёрнами. – Давай по чашке кофе? Это настоящий кофе, а не тот, что в пакетиках, который ты привык пить, – дружелюбно предложил Лоу. – Хорошо. – Его весёлое настроение передалось и мне. – Какие планы на завтра? – О, – повернулся ко мне Скэриэл; его улыбка на мгновение сменилась озадаченным выражением лица. – Забыл тебе сказать. Завтра ребята придут к нам готовить проект по Французской революции. – Ясно. – Настроение моментально упало. – Не хандри, – повернувшись к плите, произнёс он. – Можешь побыть с нами, если хочешь. – Я буду с Эдвардом на втором этаже. – Он сегодня вечером уедет к Ноэлю. – Скэриэл завис на секунду, упоминание Ноэля далось ему с большим трудом. Я промолчал. Скэриэл больше не пытался со мной заговорить. – Я сейчас рехнусь! Ещё раз. – Закрыв книгу, Скэриэл процитировал по памяти первые строчки: Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына, Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал… Он сбился ближе к середине первой песни «Язва. Гнев». Грозно взглянув на него, отвечал Ахиллес быстроногий: «Царь, облечённый бесстыдством, коварный душою мздолюбец!» – Мздолюбец, – недовольно повторил Скэриэл, затем добавил сам себе: – Почему нельзя просто сказать «взяточник»… Наверное, это как-то испортит рифму или стиль… Я ничего не ответил. Иногда он ворчал, если материал отказывался задерживаться в его голове дольше, чем на десять минут. Скэриэл быстро всё схватывал, но и у него были неудачные дни, когда мозг не воспринимал заученное. В такие моменты Скэриэл становился зверски раздражительным, и я предпочитал не попадаться под горячую руку. – Нет, я не могу так. Мне надо закурить. Он поднялся с дивана, пятернёй зачесав чёрные как смоль волосы, и направился к столу. Без особого интереса я листал «Илиаду». Я не мог понять и половины слов, тем более уловить ритм повествования. Скэриэл вернулся с сигаретами и выбил мне одну из пачки. – Ты в последнее время тихий. – Он уселся на диван, поджав под себя ноги, и прикурил. – Что-то случилось? – Нет. – Я отложил книгу в сторону. – Тебя что-то беспокоит? – не унимался Скэриэл, внимательно разглядывая мой профиль, отчего я смутился и опустил голову, пряча глаза за длинной чёлкой. – Просто. – Я неловко почесал шею; под этим пристальным взглядом мне было неуютно, как будто Скэриэл читал меня как открытую книгу. – Ты мне ничего не рассказываешь о своих делах, как продвигается общение с чистокровными, как… – Я поднял глаза, поймал заинтересованный взгляд Скэриэла и сбился с мысли. – Ну, и как всё остальное тоже. Он усмехнулся, выпустил сигаретный дым и придвинулся ближе. – Я ничего не скрываю от тебя, Джером. Ты можешь задавать любые вопросы. Дела под контролем, с чистокровными тоже все в порядке, мы на этапе активного сближения, и Готье мне очень в этом помог. Я нахмурился при упоминании Хитклифа. Ничего не мог с собой поделать. Из всех знакомых чистокровных его я ненавидел больше всего. Скэриэл незаметно придвинулся ещё ближе, почти прошептал на ухо: – Смотри, что я заметил, – и прикоснулся ладонью к моей щеке. По коже побежали мурашки, а я мигом, сам от себя не ожидав, потянулся за теплом его руки. – Тебя тянет ко мне, – томно закончил он, а затем захихикал: – Ты иногда выглядишь как влюблённая девица. — Фу, — скривился Кэмерон. Оливер же каким-то странным взглядом посмотрел на Скэриэла. Готье удивлённо смотрел на Джерома, пока тот краснел. – Что? – удивлённо спросил я, отпрянув. – Это побочные эффекты от клятвы на крови. – Он выпустил дым в сторону. – Клятвой раньше пользовались возлюбленные. Прикосновения теперь как наркотик. Я ссутулился, попытался отодвинуться, сгорая со стыда. – Заметил недавно, но убедился, когда ты держал меня за руку. – Скэриэл вернулся на своё место. – Когда я под капельницей лежал. – Ты тоже это чувствуешь? – совладав с голосом, вымолвил я. – Да, – кивнул он. – Этого эффекта могло и не быть. Насколько я помню, в одной книге говорилось, что если человек до ритуала не испытывает никаких чувств, то они не возникнут и после. Я, конечно, не стал бы на сто процентов верить книге, потому что там много всякого бреда написано, но мне было интересно, какая будет реакция, если человек испытывает чувства. Он говорил о чувствах, как учёный рассуждает о формуле. Я, испуганный тем, что мог как-то выдать себя, до последнего скрывал влюблённость в Скэриэла, но он спокойно говорил об этом, словно мы обсуждали прогноз погоды. – Ты догадывался о моей симпатии до клятвы? – собравшись с силами, напрямую спросил я. Сигарета тлела в руках. Я затянулся только один раз. – Да, – беззаботно ответил Скэриэл, затушив сигарету. – Но я не изверг, Джером. – Он серьёзно посмотрел на меня. – Я не играю с твоими чувствами, или что ты там мог себе надумать. – Я ещё ничего не думал, – тихо проговорил я в ответ, тоже затушив сигарету. Скэриэл настолько хороший актёр, что сложно усомниться в его искренности. Я никогда не понимал Скэриэла до конца, даже если он честно отвечал на самые каверзные вопросы. Он был манипулятором, прекрасно игравшим на чужих чувствах. Но я не раз задавался вопросом, кто из нас более мерзок? Он, который дурит людей, пользуясь ими, или я, знающий о его способностях, но всё равно следующий за ним? – Вот и хорошо, потому что мы связаны клятвой, чувствами и долгом. Ты моя правая рука, я без тебя не смогу в Запретных землях. – Почему именно я? – А почему нет? – с довольной усмешкой парировал он. – И всё же… ответь. – Ты ответственный, выполняешь все мои поручения, несмотря на то, что ненавидишь центр и боишься постовых. Я могу тебе доверять, и это не из-за клятвы. Ты преданный. У тебя была сотня возможностей уйти из этого дома до того, как мы совершили ритуал, но ты всегда оставался. – И теперь я никуда не уйду, – мрачно закончил я, рассматривая свои руки. Клятва на крови не позволит мне покинуть Скэриэла. – Тебе и не нужно уходить. Твой дом здесь. «Теперь мой дом там, где ты», – хотелось мне добавить, но я промолчал. – Иди сюда, – проговорил Скэриэл, протягивая ко мне руки. Я неловко застыл, наблюдая за тем, как Скэриэл предлагает мне обняться, затем медленно приблизился. Он сгрёб меня в охапку, уткнувшись в шею. Меня бросило в жар от его прикосновений. Сердце готово было выпрыгнуть из груди и сделать тройное сальто. Я никогда не испытывал такого, но готов был продать душу дьяволу, лишь бы Скэриэл не отпускал меня. – Получше? – Его горячее дыхание действительно обожгло мне ухо или это было только плодом моего воображения? – Да, – тихо сказал я, сжимая его сильнее. – Так что тебя беспокоит? – Ничего. – Мой мозг находился словно под наркотическим опьянением, мысли разбегались в разные стороны; я держался из последних сил, чтобы не залезть к нему под футболку. – Но я же вижу, что это не так, – тепло отозвался Скэриэл. Он мастерски вил из меня верёвки. – Я злюсь… – собравшись с мыслями, произнёс я, – когда ты уходишь к чистокровному. – Джером, ты должен понимать, что Готье нужен нам, – устало выдохнул он, как будто объяснял прописные истины. Скорее нужен тебе. Я закусил губу, уткнувшись ему в шею. Скэриэл погладил меня по спине, а я готов был возненавидеть себя за то, что утром надел толстовку. – Ты предложишь ему клятву на крови? – Пока не знаю. Не в ближайшее время. Сейчас очень сложно сказать, что будет дальше. Его отец запретил нам дружить. – Разве это проблема для тебя? Ты можешь заразить его, – проговорил я, сам толком не понимая, что несу, но в эту секунду Скэриэл отпрянул, крепко сжав мои плечи. – Ты думаешь, это так легко – убить кого-то? – произнёс он, грозно нахмурив брови. – Смерть Уильяма Хитклифа только ухудшит ситуацию. Если Готье потеряет отца, то его и Габриэллу, как несовершеннолетних, отдадут под опеку родственникам. Гедеон не сможет один их вытянуть. Есть большая вероятность, что Готье придётся переехать, и тогда весь мой план пойдёт насмарку. – Прости, я не подумал об этом. – Я знаю, что тебе не нравится Готье, но не наделай глупостей, – сурово произнёс Скэриэл, отсаживаясь от меня. – Вся семья Хитклиф важна для того, чтобы мой план сработал. – Кто-то… – неуверенно начал я. – Кто-то уже пытался заказать его отца? — Кто это? — подобрался Гедеон, смотря на полукровку. Тот, проигнорировав его слова, продолжил читать. Скэриэл кивнул и медленно улёгся мне на колени. – И что ты сделал? – Я нерешительно дотронулся до его волос, отчего Скэриэл зажмурился, как довольный кот. – Соврал, что выполнил задание. Заказчик думает, что Уильям Хитклиф умрёт через год или полтора. – Но что будет, когда обман раскроется? – К этому времени сам заказчик умрёт, – довольно улыбнулся Скэриэл. Его голова покоилась на моих коленях, а я нежно гладил его по волосам, и этот момент показался мне самым интимным между нами. – Ты не боишься, что кто-нибудь узнает о том, что ты не выполнил задание? – Если узнают, то убьют меня. Пуля в лоб или ножом по горлу, – сонно проговорил Скэриэл. – Я не бессмертный. Мне, как переносчику смерти, не страшно умирать. И на моей могиле можно будет написать: «Прекрасный лицом, гнусный душою», как Карамзин писал про Фёдора Басманова, – зевнул он и добавил: – Это фаворит Ивана Грозного. Я в очередной раз не понял, о ком он говорил, но сейчас меня это не тяготило. Кажется, отсутствие полноценного сна дало о себе знать. – Ты правда красивый, – невольно проговорил я, продолжая гладить засыпающего Скэриэла. – И душа у меня правда гнусная, – усмехнулся он, не открывая глаз.