Клятва

***

Вечер вчерашнего дня

Гвардейцы обходили все места в городе, пока не нашли его. Он даже не прятался — сидел в доме удовольствий у самого порта, где воздух провонял дешёвым вином, солью и гниющими водорослями. И это почему-то разозлило Мейкара сильнее, чем если бы он забился в самую глубокую крысиную нору. Гвардейцы в гражданском, вместе с Мейкаром, ворвались внутрь. Как только они переступили порог, в нос ударил запах. Мейкар с отвращением переступил порог заведения. Тяжёлый, удушливый воздух, пропитанный запахом вина, пота и благовоний, ударил в ноздри. Вокруг, прямо у входа, на грязных подушках и прямо на полу, гости удовлетворяли свои низменные потребности, не стесняясь ни друг друга, ни посторонних глаз. Стоны, смех, звон монет — всё сливалось в отвратительную какофонию. Гвардейцы, не церемонясь, расталкивали всех на своём пути. Никто не смел возмущаться вид обнажённых мечей отбивал всякое желание спорить. Хозяин заведения — старик с седыми, сальными волосами, чья одежда едва прикрывала дряблое тело, — выбежал им навстречу, заискивающе улыбаясь. — Мой принц! — воскликнул он, всплеснув руками. — Как неожиданно вас здесь видеть! Какая честь для моего скромного заведения! — Он взмахнул рукой, и тотчас к ним, словно по команде, подошли две обнажённые девушки с пустыми, ничего не выражающими глазами. Мейкар даже бровью не повёл. Его взгляд, холодный и острый, как валирийская сталь, был устремлён мимо них, вглубь дома. — Я ищу Манфреда Дондарриона, — произнёс он сухо, и его голос перекрыл шум зала. Старик покачал головой, изображая искреннее сожаление. — Прошу простить, мой принц. Таких здесь нет. Возможно, вы ошиблись... Мейкар наклонился — медленно, угрожающе, — так, чтобы его следующие слова услышал только этот жалкий старик. — Я знаю, что он здесь, — прошептал он, и каждое слово сочилось ядом. — Ты пропустишь меня. Или я убью всех, кто здесь находится. В том числе и тебя. Стоило ему закончить фразу, как все десять гвардейцев, стоявших за его спиной, синхронно обнажили мечи. Сталь запела, выходя из ножен, и этот звук был страшнее любых угроз. Старик начал заикаться, его лицо побледнело. — Мой принц, у меня здесь много посетителей... Позвольте... Я, может быть... Принца это достало. — Выгнать всех, — бросил он через плечо, и гвардейцы без колебаний начали исполнять приказ. Двое, что шли впереди, вскрывали все двери — одну за другой, в бесконечной анфиладе комнат, где за каждой скрывались новые сцены разврата. Крики, визги, звон разбитой посуды — казалось, здесь началась настоящая бойня. Обнажённые гости выскакивали в коридоры, прикрываясь чем попало, и бежали прочь, подгоняемые окриками гвардейцев. Остальные рассредоточились по коридору, вышвыривая полуодетых гостей прочь. Последняя дверь в конце коридора была заперта. Гвардейцы налегли на неё плечами, позвали подмогу, и четверо крепких мужчин буквально выбили её из петель. Дверь рухнула внутрь, подняв облако пыли. Манфред нависал над девушкой. Если в других комнатах ещё слышались стоны удовольствия или хотя бы жалкая пародия на них, то здесь всё было иначе. Девушка под ним не стонала — она скулила. Тихо, жалобно, по-звериному. Её лицо было мокрым от слёз, а на запястьях, прижатых к постели, проступали багровые следы. Первая мысль, которая пронзила безумную голову Мейкара, была простой и ужасной: Лейна. В тусклом свете догорающих свечей девушка была так похожа на неё. Те же русые волосы, разметавшиеся по подушке. Тот же хрупкий силуэт. На одно леденящее душу мгновение он увидел перед собой не незнакомку, а свою жену — в руках этого чудовища. Этого мгновения хватило. Мейкар без колебаний, одним резким движением, буквально столкнул Манфреда с девушки. Тот, не ожидавший нападения, рухнул на пол, запутавшись в простынях. Девушка, всхлипывая и дрожа, быстро схватила остатки своего платья и, прижимая их к груди, выбежала из комнаты. — Мой принц, — произнёс он, и его голос был почти светским, — кого-кого, но вас я не ожидал здесь увидеть. Он неторопливо, ничуть не смущаясь своей наготы, поднялся с пола и с ленивой грацией отряхнул невидимую пыль с плеча. Его губы искривила та самая, знакомая Мейкару полуулыбка — вежливая, почти дружелюбная, но с ядом на самом дне. — Закрой пасть, — прорычал Мейкар, и его голос вибрировал от едва сдерживаемой ярости. — Ублюдок. Ты даже не попытался спрятаться. И в этом было всё. Всё его разочарование. Он ожидал охоты. Схватки. Битвы. Он ожидал, что человек, посмевший посягнуть на его жену, будет прятаться, как загнанный зверь, в самой глубокой норе. Но Манфред был здесь. Открыто. Словно ничего не произошло. И это было хуже всего. Он достался Мейкару слишком легко. Почти даром. Гвардейцы молча опустили головы, ожидая, что их принц вынесет свой приговор прямо здесь и сейчас. Но Мейкар медлил. Он смотрел на Манфреда, и тот, почувствовав этот взгляд, усмехнулся своей игривой, отвратительной улыбкой. Минуту назад он был монстром. Сейчас его лицо стало почти милым. Почти добрым. Он спокойно подобрал свои штаны с пола и начал их натягивать, не выказывая ни капли страха. — Зачем мне прятаться? — произнёс он, словно искренне не понимая, в чём его вина. — Я не сделал ничего противозаконного. Но Мейкар видел его насквозь. Он видел этот наигранный тон, эту фальшивую улыбку, этот холодный, расчётливый взгляд. Манфред не просто понимал, за ним пришли. Он всё знал. И он ждал этого. Возможно, даже хотел. Манфред поднял голову, и его глаза блеснули в полумраке. Он изобразил, будто только что вспомнил что-то важное. — Ах да... — произнёс он тихо, почти интимно. — Я кое-что услышал. — Он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Говорят, твою жену пытались похитить. Он произнёс это так, словно сообщал свежую придворную сплетню за бокалом вина. И эта наглая, показная невинность, это притворное неведение стали последней каплей. — Твои люди уже гниют в земле. Но один успел назвать твоё имя. Перед тем как сдохнуть. Мейкар шагнул вперёд. Звук его шагов по деревянному полу эхом разнёсся по комнате. Его рука легла на рукоять меча. В пекло слова. Он устал от пустых разговоров, от этих кошачьих игр, от этой фальшивой улыбки, за которой прятался зверь. Манфред перестал улыбаться. Впервые за всё время в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. Или, может быть, на азарт. — И что теперь? Убьёшь меня здесь, как собаку? — Он сплюнул на пол, и его губы искривила презрительная усмешка. — Ты не защитил её. А я бы смог. Вот в чем наша разница. Уверенности Манфреду было не занимать. Он смотрел на принца так, словно это он здесь хозяин положения, а не человек, загнанный в угол. Мейкар, взбешённый, даже не стал вытаскивать меч. Он бросился вперёд и буквально сшиб Манфреда на пол. Его кулак, тяжёлый, как молот, обрушился на челюсть врага. Раздался мерзкий, влажный хруст, и брызги крови окатили его камзол. Манфред смеялся. Даже сейчас, с разбитым лицом, лёжа на грязном полу, он смеялся. Этот смех был хуже любых оскорблений. — Мейкар! — голос, громкий и властный, разорвал воздух. Это был Бейлор. Ему, как и Мейкару, доложили о том, где скрывается Манфред. Десница стоял в дверях, его лицо было бледным и напряжённым. Он видел, что брат на грани, и понимал — если не вмешаться сейчас, будет поздно. Мейкар, полный гнева, бросил на брата быстрый, испепеляющий взгляд. Его глаза горели тем самым драконьим огнём, который не раз перепускал вены и заставлял сердца биться быстрее. — Свали в пекло, — произнёс он сухо, и его голос был страшен. — Или следующим будешь ты. Он не врал. Ни капли. Сейчас ему не стоило мешать. Его кулак, покрытый кровью Манфреда, сжался для нового удара. Но голос Манфреда — хриплый, булькающий, полный боли и торжества одновременно — остановил всех присутствующих. — Ты выдвинул обвинение, — произнёс он, глотая собственную кровь. Его разбитые губы растянулись в жуткой, кровавой ухмылке. — Тогда я требую суд. Суд поединком. Мейкар покачал головой. Он не собирался играть в эти игры. Он схватил Манфреда за волосы, намереваясь с размаху ударить его головой о каменный пол и положить конец всему этому фарсу. Но Бейлор снова остановил его. — Мейкар! — на этот раз голос десницы прозвучал громче, жёстче, в нём появилась сталь. — Он имеет на это право! Мейкар разъярённо встал, с глухим, тупым звуком отпуская голову Манфреда. Тот рухнул обратно на пол, но даже сейчас, на грани беспамятства, его губы всё ещё кривились в усмешке. — В пекло суд! — прорычал Мейкар, и его голос сорвался на крик, полный боли и бешенства. — В пекло право! У него не было права её трогать! Бейлор промолчал на эти слова. Он понимал гнев и ярость брата. Он видел, как Мейкар сжимает и разжимает кулаки, как дрожат его плечи, как на скулах ходят желваки. Он знал, что если бы кто-то посмел тронуть Джену он сам был бы на месте Мейкара. Но правила существовали для того, чтобы их соблюдать. Даже сейчас. Даже в такую минуту. — Завтра днём, — произнёс он спокойно, и его голос был единственным островком порядка в этом хаосе. — Вы встретитесь на ристалище. Кроме богов и узкого круга, никто не будет знать об истинной причине суда. Для всех остальных это будет турнирный поединок. Он перевёл взгляд на Манфреда. Тот лежал на полу, окровавленный, избитый, но всё ещё живой. И в его глазах горел всё тот же азартный, безумный огонёк. — Попытаешься сбежать, — произнёс Бейлор, и его голос стал холоднее льда, — он убьёт тебя. Голыми руками. И на этот раз я не стану его останавливать. Мейкар вышел из покоев шумно, громко, сметая всё на своём пути. Его руки зудели от нерастраченного гнева, от той слепой, животной ярости, что требовала выхода. Первая попавшаяся ваза с цветами полетела в стену и разбилась вдребезги, осыпав пол осколками и лепестками. Следом за ним, почти бесшумно, вышел Бейлор. — Ты должен быть гот... Он не успел договорить. Мейкар развернулся стремительно, как раненый зверь, и со всей силы, вложив в этот удар всю свою боль и бешенство, ударил брата в солнечное сплетение. — Чувствуешь?! — прорычал он, и его голос был полон такой муки, что гвардейцы, стоявшие у стен, в шоке переглянулись. Они не знали, что делать. Вступаться за десницу? Или оставаться неподвижными, делая вид, что ничего не видят? Бейлор, глотая воздух, попытался выпрямиться. Удар был такой силы, что ему показалось, будто он на мгновение потерял сознание. Перед глазами всё поплыло, а в груди разлилась тупая, пульсирующая боль. — Чувствую... — прошипел он, с трудом разгибаясь и хватаясь рукой за стену, чтобы не упасть. — Нихрена ты не чувствуешь! — прорычал Мейкар, и его голос сорвался, обнажая всю ту бездну отчаяния, что скрывалась за яростью. — И такое чувство у меня весь день! Всю эту грёбаную ночь! Моё право — убить его здесь! Сейчас! Но ты, сука, доблестный сын ,принц и десница, пришёл спасти его! Ублюдка твоей жены! А моя жена?! Что насчёт моей жены?! Мейкар снова замахнулся, его кулак был уже готов обрушиться на лицо брата, но Бейлор поднял глаза. В них не было ни страха, ни осуждения. Только усталое, горькое понимание. — Я знаю, — произнёс он тихо, и его голос был лишён всякой враждебности. — Знаю, что ты заслуживаешь получить его прямо сейчас. Но сам подумай, Мейкар. Лучше сделать это у всех на глазах. Перед королевством. Перед богами. Чтобы никто и никогда не посмел усомниться в твоём праве. В её чести. Мейкар опустил кулак. Его губы были плотно сжаты, а на скулах ходили желваки. Он буквально сходил с ума от всего этого — от бессилия, от ярости, от осознания, что брат прав. Что он снова должен ждать. Снова должен терпеть. Он молча развернулся и направился к выходу из этого злачного места. Его шаги были тяжёлыми, размашистыми, и гвардейцы расступались перед ним, не смея поднять глаз. — Ей нужно быть там, Мейкар, — голос брата настиг его у самой двери. Мейкар остановился, но не обернулся. — Я знаю, что прошу о многом, — продолжил Бейлор, и в его голосе прозвучала та самая, редкая уязвимость, которую он позволял себе только с братом. — Но ей надо там быть. Она должна это видеть. Должна знать, что справедливость восторжествовала. Иначе...

***

День турнира

Мейкар оседлал Грома. Оруженосец поднёс ему турнирное копьё — длинное, окованное сталью, с чёрно-красным вымпелом, что трепетал на ветру, словно драконий язык. Его доспехи, выкованные из тёмного, почти чёрного металла, казались продолжением его собственной ярости. Массивные наплечники щетинились несколькими ярусами отточенных шипов, обещая смерть любому, кто окажется слишком близко. Высокий горжет, усиленный стальными цепями, надёжно защищал шею, придавая фигуре сходство с неприступной крепостью. Но взгляд невольно приковывал нагрудник: в его центре, в окружении чеканной драконьей чешуи, возвышался трёхглавый дракон Таргариенов. Каждая голова, каждый изгиб крыла были проработаны с пугающей точностью, и в тусклом блеске стали чудилось, что зверь вот-вот оживёт и вырвется наружу. От этого зрелища веяло не показной рыцарской доблестью, а холодной, абсолютной властью, готовой стереть в порошок любого, кто посмеет встать у неё на пути. Лейна судорожно метнулась в сторону выхода. Её сердце колотилось где-то в горле, заглушая всё: крики толпы, звуки труб, ржание лошадей. Но путь ей перегородил Бейлор. Он встал перед ней, широкоплечий, неподвижный, как скала. — С дороги! — рявкнула Лейна, и голос её сорвался на крик, полный отчаяния и ярости. Все присутствующие в королевском ложе бросили удивлённый взгляд на неё. Придворные замерли, слуги застыли с кувшинами в руках, даже гвардейцы, стоявшие у входа, обернулись. Никто никогда не слышал, чтобы принцесса так говорила …так кричала …на десницу короля. Мирия встала со своего места. Её лицо, обычно такое спокойное и величественное, выражало искреннее недоумение. Она перевела взгляд с Лейны на сына, пытаясь понять, что происходит. — Что случилось? — спросила она, и голос её прозвучал резче обычного. — Объясните немедленно. Лейна, сдерживая слёзы, быстро указала рукой на ристалище. Её палец дрожал, а губы едва слушались. — Мейкар, — только и смогла выдать она. — Он... он там. Королева быстро бросила взгляд в указанном направлении. И увидела своего сына. Там, внизу, на арене, Мейкар уже занял позицию. Его тёмная фигура на фоне светлого песка казалась зловещим предзнаменованием, а напротив него, у дальнего конца ристалища, выстраивался Манфред Дондаррион в сверкающих серебром доспехах, украшенных пурпурной молнией его дома. — Во имя богов! — воскликнула Мирия, и голос её зазвенел от гнева и ужаса. Она резко повернулась к старшему сыну. — Бейлор, что вы задумали?! Остановите это сейчас же! Но Бейлор не шелохнулся. Его лицо было непроницаемым, а взгляд тяжёлым, полным мрачной решимости. Он смотрел на мать и молчал. — Лейна... Матушка... — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, но твёрдо. — Это его право. Лейна попыталась пройти, обойти его, протиснуться мимо — но сир Джорах, опустив голову, словно стыдясь того, что делает, встал на её пути. Его доспехи глухо звякнули, когда он сделал шаг вперёд, загораживая проход. — Простите, принцесса, — прошептал он, не поднимая глаз. — Не могу. Она подняла голову и посмотрела на него. Её охватывало бешенство и испуг, дикая, неконтролируемая смесь, от которой темнело в глазах. Она была готова ударить его, расцарапать, прорваться силой — но знала, что это бесполезно. Гвардеец выполнял приказ. Приказ её мужа. Приказ, который Мейкар отдал, зная, что она попытается его остановить. Мирия, видя, что происходит, бросила быстрый, полный отчаяния взгляд на мужа. Король Дейрон сидел в своём кресле, прямой и величественный, как сама история, высеченная в камне. — Дейрон, — произнесла она, и голос её дрогнул. Впервые за долгое время Лейна услышала в нём не властность королевы, а мольбу женщины, которая боится потерять сына. — Скажи что-нибудь. Останови его. Ты король. Ты можешь прекратить это. Король бросил взгляд на жену — долгий, тяжёлый, полный той мудрости, что приходит только с годами и потерями. Его глаза, выцветшие от времени, но всё ещё острые, встретились с её глазами. А потом он перевёл взгляд на Лейну. — Это его право, Лейна, — произнёс он, и голос его прозвучал как приговор. Те же слова, что сказал Бейлор. Те же слова, что, вероятно, сказал бы сам Мейкар. — Право мужа. — Ты сомневаешься в силе Мейкара? — произнёс Бейлор, и в его голосе прозвучала не насмешка, а искреннее недоумение. — Он силён, Лейна. Чертовски силён. Лейна нервно покачала головой. Её пальцы дрожали, а дыхание сбивалось. — Я не в нём сомневаюсь! — почти выкрикнула она. — Я боюсь за него! Разве вы не понимаете? Вы все твердите о праве, о том, что так нужно. Но никто! Никто....не говорит о том, что он может умереть... Лейна схватилась за живот. Острая, пронзающая боль прошлась по ней, не физическая, но оттого не менее реальная. Словно кто-то вонзил ей под рёбра ледяной клинок и медленно проворачивал его. Он может умереть. Прямо сейчас. На этом проклятом ристалище. А всем — королю, деснице, даже собственной матери — словно плевать. Они говорят о праве. О чести. О традициях. Но никто не говорит о том, что она может потерять его навсегда. Она бросила отчаянный взгляд на младших сыновей Мейкара. Эймон и Эйгон сидели на боковых местах, растерянные, испуганные, не понимающие до конца, что происходит. — Хотя бы их увидьте! — умоляюще произнесла Лейна, указывая взглядом на мальчиков. Её голос сорвался, а из глаз наконец хлынули слёзы — горячие, солёные, полные боли. Десница коротко кивнул в их сторону, и сир Джорах, стоявший неподалёку, быстро направился к мальчикам. Его доспехи глухо звякали при каждом шаге, а лицо, обычно такое суровое, выражало искреннюю заботу. — Мои принцы, — произнёс он, опускаясь на одно колено, чтобы быть с ними на одном уровне. Его голос прозвучал мягко, почти по-отечески. — Желаете посмотреть на стрельбу лучников? Говорят, там сегодня будут состязания. Юные принцы двинулись с места. Эймон, проходя мимо Лейны, поднял на неё глаза, но она быстро отвернулась, не давая ему увидеть своё лицо — заплаканное, искажённое болью. Она не хотела, чтобы они запомнили её такой. Сломленной. Беспомощной. Напуганной до смерти. Джорах уже удалялся, уводя мальчиков прочь от арены, когда Лейна резко, почти судорожно перехватила его за локоть. Её пальцы вцепились в сталь наруча с такой силой, что ногти побелели, а взгляд — тот самый, северный, стальной, — впился в гвардейца. — Принеси мой лук, — прошипела она, как змея. Её голос был тихим, но в нём звенела такая ярость, что Джорах невольно вздрогнул. Гвардеец удивлённо посмотрел на неё. Лук? Сейчас? Здесь? Но он не стал перечить. Он слишком хорошо знал этот взгляд. Джорах коротко кивнул и, передав принцев другому гвардейцу, быстрым шагом направился выполнять приказ. Лейна, еле двигаясь, её ноги были ватными, а тело всё ещё дрожало после пережитого, — подошла к самому краю королевского ложа. Пальцы вцепились в деревянные перила, и она подалась вперёд, всматриваясь в Мейкара. Он сидел на Громе, прямой и неподвижный, как изваяние. Его взгляд был устремлён куда-то вдаль, за пределы арены, за пределы этого момента. Ветер трепал его волосы, а солнце играло на чёрной стали доспехов. Посмотри на меня, — мысленно умоляла она. — Пожалуйста, посмотри на меня. Она хотела, чтобы он обернулся. Хотела, чтобы он увидел её — стоящую у края ложи, бледную, заплаканную, с трясущимися руками. Хотела, чтобы он понял, что она не хочет этого. Что она не давала ему разрешения. Что она скорее проведёт остаток жизни, прячась от Манфреда, чем потеряет его здесь, на этом проклятом песке. Одумайся. Вернись. Пожалуйста. Мирия, королева, осторожно, словно к раненому зверю, подошла к Лейне. В её движениях не было и тени царственной холодности, только глубокая, почти материнская тревога. Она видела, как мелко дрожат плечи невестки, как побелели костяшки пальцев, которыми она отчаянно, до боли сжимала ткань платья. — Сядь рядом со мной, — произнесла она едва слышно, но в этом тихом голосе было больше силы, чем в ином королевском указе. Её рука, тёплая и сухая, накрыла ледяную, дрожащую ладонь Лейны. Она мягко, но настойчиво потянула её за собой, усаживая на своё место под балдахином с золотыми драконами. Джена, сидевшая по другую руку от свёкра, в немом, леденящем душу ужасе смотрела на всё происходящее. Её лицо было белее мелко истолчённого гипса, а в широко раскрытых глазах стояли слёзы раскаяния и страха. Она смотрела на ристалище, где её кузен — её кровь, её протеже, которому она так бездумно доверилась, — готовился сразиться с братом её мужа. Всё это было делом её рук, плодом её неосторожного, глупого желания помочь. Она быстро перевела полный мольбы взгляд на мужа. — Бейлор, — прошептала она, дрожащими пальцами коснувшись его рукава, — неужели нельзя... остановить это? Прямо сейчас? Пока... Она не успела договорить. Бейлор бросил на неё короткий, но полный ледяного укора взгляд. В этом взгляде не было гнева, но было разочарование и суровая, непреклонная правда. Этот взгляд заставил Джену осознать всю глубину катастрофы, к которой она невольно приложила руку. Она отшатнулась, судорожно втянув воздух, и, бессильно сжав в кулаке платок, так и не проронила больше ни слова. Вся королевская ложа замерла в гробовом напряжении, которое, казалось, можно было потрогать руками. Оно искрило в воздухе, передаваясь от одного члена семьи к другому. Даже на лице Бейлора, за его маской непроницаемого десницы, угадывалась тень глубокой тревоги. Он добивался правосудия, но не такой ценой. Он рисковал братом, своей правой рукой, и это понимание железным обручем сдавливало ему грудь. Глухой, рокочущий стук барабанов разорвал тишину. Этот звук, призванный разжигать в сердцах воинов храбрость, для Лейны отозвался лишь острой, пронзительной болью в груди. Каждый удар барабана был словно шаг в бездну, отмеряющий оставшиеся до катастрофы мгновения. Всадники, два воплощения войны, медленно, подчиняясь безжалостному ритуалу, подъехали к королевскому ложу, чтобы поприветствовать короля. Мейкар на своём огромном вороном Громе, и Манфред — на гнедом жеребце. Манфред смотрел на нее. Лейна не видела его лица, скрытого за сталью, но она чувствовала на себе его взгляд. Жгучий, обжигающий, полный безумной, болезненной одержимости. Отвращение, липкое и тошнотворное, настигло её мгновенно, заставив внутренне сжаться. Она заставила себя смотреть только на Мейкара. Её пальцы, лежащие на коленях, начали нервно перебирать, царапая и раздирая нежную кожу, и из крошечных ранок выступила кровь. Она не чувствовала боли. А потом он тоже посмотрел на неё. Мейкар. Прямо. Без шлема. Его лицо было открыто всем ветрам и сотням взглядов, но видел он только её одну. Даже сквозь разделяющее их расстояние она почувствовала, как их взгляды встретились, сплелись в один, нерушимый. Она подалась вперёд всем телом, готовая сорваться с места, и из её губ сорвался тихий, почти беззвучный звук — не то стон, не то зов. Она звала его. Умоляла не делать этого. Умоляла вернуться. И он ответил. Его губы, сухие и потрескавшиеся, тронула тень улыбки. Она была печальной, почти скорбной, но в ней не было и капли страха или сомнения. Только любовь и бесконечное сожаление. Он не мог не пойти. Он должен был защитить её честь. Их честь. Другого пути для него не существовало. Медленно, не отрывая от неё взгляда, он протянул руку, и оруженосец вложил в неё шлем — чёрную сталь с гребнем в виде драконьих крыльев. В последний раз он посмотрел на Лейну, словно запечатлевая её образ в своём сердце, унося его с собой в бой, а затем, с глухим, окончательным лязгом, опустил забрало. Всё исчезло. Не осталось ничего, кроме чёрной, безликой стали. Дракон надел свою последнюю маску. Король Дейрон II поднялся со своего места. Его рука, унизанная старческими венами, но всё ещё твёрдая, поднялась, призывая толпу к молчанию. Он заговорил. Его голос, глубокий и размеренный, лился над ареной, произнося стандартные слова о чести, доблести и справедливости, которые полагались перед началом любого турнирного поединка. Словно это был обычный турнир. Словно на кону не стояла жизнь его сына. И для тысяч гостей и зрителей, заполнивших трибуны, это так и было. Они понятия не имели, что наблюдают не за рыцарской забавой, а за судом поединком — древним и жестоким правом, о котором знал лишь узкий круг посвящённых. Они ничего не знали о Манфреде и его преступлении. Но Лейна знала. И каждая секунда этого лицемерного спектакля была для неё мучительной пыткой. Она не слышала короля. Не слышала рева толпы, взорвавшейся, когда его рука опустилась, давая сигнал к началу. Всё, что она слышала это биение собственного сердца, гулкое, быстрое, неровное. Оно колотилось где-то в горле, заглушая весь остальной мир. Оно отсчитывало последние мгновения тишины перед бурей. В королевской ложе, где воздух, казалось, можно было резать ножом, молодые принцы наблюдали за происходящим с мрачной, не свойственной их возрасту серьезностью. Война и смерть всегда были частью их наследия, но видеть, как их собственный отец выезжает на арену, чтобы вершить правосудие сталью, было совсем другим испытанием. Эйрион, чьи нервы были натянуты до предела, сделал нервный, судорожный глоток вина из кубка. Вино обожгло горло, но не принесло успокоения. Он бросил короткий, полный тревоги взгляд на Лейну, чья спина, прямая как струна, мелко дрожала, словно дубовый лист на осеннем ветру. Дейрон же, напротив, сидел в кресле с удивительным, почти пугающим спокойствием. Его лицо, обычно расслабленное или насмешливое, сейчас было отрешённым, а взгляд задумчивым. — Ты знал, что он пойдет? — тихо произнёс Эйрион, не поворачивая головы к старшему брату. Дейрон устало перевёл на него взгляд. Под его глазами залегли глубокие тени, следствие бессонной ночи и выпитого вина, которое так и не смогло заглушить тревогу. — Он сообщил утром, — ответил он. Эйрион тяжело вздохнул, и его ладонь крепче сжала рукоять подаренного отцом меча. Он не сомневался в силе отца. Ни на секунду. Возможно, он был единственным из всей их семьи, кто верил в его победу с абсолютной, неколебимой уверенностью. В любой другой день он бы уже подсчитывал монеты от ставок на отца. Но сейчас… видеть его там, внизу, не как зрителя, а как бойца, было странно. Тревожно. Это чувство было новым и оттого ещё более неприятным. В этот момент к ним подошёл Валарр. Его лицо было бледным, а на скуле всё ещё алел свежий шрам. Он сел рядом с кузенами, не сводя взгляда с арены. — Они насмерть? — произнёс он едва слышно, почти шёпотом, словно боясь, что его слова могут стать пророчеством. Вопрос повис в воздухе, тяжелый и вязкий. И все трое, повинуясь одному порыву, невольно бросили взгляд на спину Лейны. Она сидела, выпрямившись, но её плечи дрожали. Эта молчаливая, отчаянная дрожь сказала им больше, чем любые слова. Никто из них не смог дать ответ. Их губы были плотно сжаты, а в глазах застыло мрачное понимание. Они знали ответ. Они все знали. Это был суд поединком. А на таком суде победитель выживает, а проигравший… проигравший остаётся на земле навсегда. И их отец не вышел бы на эту арену, если бы не был готов убить. Барабаны ударили вновь. Глухой, рокочущий звук прокатился над притихшей ареной, заставляя вибрировать воздух и отдаваясь дрожью в самых костях. Мирия, не говоря ни слова, взяла руку Лейны и крепко, до боли сжала её. В этом молчаливом жесте было всё: материнский страх, женская солидарность и безмолвная мольба, обращённая ко всем богам, какие только есть. Лейна молила своих богов. Старых богов Севера, что смотрели на неё ликами, вырезанными в чардревах. Она молила их не за себя. За него. Она предлагала им сделку, отчаянную и безрассудную: забрать её жизнь, её дыхание, её сердце, всё, что угодно, — только бы они не отнимали его. Только бы он выжил. Мир без него, мир, который она только начала видеть в красках, снова погрузился бы в вечную, беспросветную зиму. Последний удар барабанов прозвучал как удар грома. Приговор был оглашён. Девушка подняла глаза, и воздух со свистом ушёл из её лёгких. Мир вокруг исчез, сжавшись до одной единственной, невыносимо яркой картины на арене. Всадники опустили свои турнирные копья, направив их друг на друга. Тяжёлые, смертоносные палки, которые в опытных руках становились оружием страшнее меча. А потом Лейна увидела Грома. Это был не тот ласковый и учтивый конь, с которым она проводила свои тайные ночные вылазки. Не тот, кто тыкался мягким носом в её плечо и, казалось, слушал её шёпот с пониманием, недоступным человеку. Нет. Сейчас этот зверь перенял дух и нрав своего хозяина. Его глаза, обычно такие умные и спокойные, налились кровью. Громада мышц под вороной шкурой напряглась до предела, превратив его в живое изваяние ярости. Он бил копытом о землю, роя яму, и из его раздутых ноздрей вырывались клубы пара, словно внутри него горел тот самый драконий огонь, что тёк в жилах его всадника. Он был не просто конём. Он был продолжением Мейкара. Частью его души, рвущейся в бой. Всадники, словно два изваяния войны, замерли на мгновение, а затем в полной тишине опустили свои турнирные копья, направив их друг на друга. Толпа взревела в предвкушении. Манфред Дондаррион был фаворитом у многих. Герой прошлого турнира, непревзойдённый боец, чьё имя скандировали с восторгом и надеждой. Трибуны разделились надвое. Одни выкрикивали имя Манфреда, веря в его мастерство и удачу, другие — имя Мейкара, приветствуя не просто принца, а легенду, вернувшуюся на ристалище. Лейна судорожно выдохнула. Кони сорвались с места, и воздух рассек свист ветра. Первым удар нанёс Манфред — тот самый, прославленный «Удар Дондарриона». Ловко и быстро, на самой грани человеческой реакции, он метнул копьё вперёд. Древко с громким треском переломилось, осыпав арену градом щепок. По толпе прокатился вздох изумления: принц Мейкар, облачённый в свою чёрную броню, даже не шелохнулся в седле. Он принял удар, как скала принимает натиск волны, — неколебимо и безразлично. Его собственная атака была совершенно иной. Грубой, яростной и сокрушительной, как удар молнии. Он не стал играть в рыцарские игры. Его копьё, минуя выставленный щит, врезалось прямо в грудь Манфреда с такой нечеловеческой силой, что звук удара эхом разнёсся по арене. Манфреда отбросило в седле, доспех на груди прогнулся, и он яростно, по-звериному выкрикнул что-то, пытаясь удержать равновесие. В его крике смешались боль и ослепляющая ярость. В этот самый миг Лейна почувствовала, как тяжёлая, уверенная рука легла на её плечо. Рядом, словно верный страж, возник сир Джорах. Ни слова не говоря, он протянул ей его. Её новый лук. Отполированное чардрево хищно блеснуло в лучах солнца. Мирия, сидевшая рядом и всё это время не выпускавшая руки Лейны, бросила на невестку и оружие в её руках непонимающий, полный изумления взгляд. Но Лейна ничего не объясняла. Она не видела ничего, кроме арены. Не отрывая взгляда от ристалища, от чёрного доспеха, в котором билось его сердце, она молча, ритуальным жестом, положила лук себе на колени. Её пальцы, только что причинявшие себе боль, теперь любовно и твёрдо сжимали оружие. О чём она думала? Что она хотела сделать? Мирия, глядя в эти полные ледяной решимости глаза, прочла ответ без слов. Лейна была готова на всё. Если Манфред одержит верх, если её муж окажется в невыгодном положении, если удача хоть на миг отвернётся от её дракона — она убьёт его сама. Прямо с этой трибуны, на глазах у всего королевства. Плевать на законы, на честь и на последствия. Она не даст ему умереть. Ни за что. Всадники, не теряя ни секунды, рванули к противоположным концам арены, где их уже ждали оруженосцы. Манфред, чьё лицо под забралом, несомненно, было искажено гримасой ярости, грубо, почти визгливо выкрикнул требование подать новое копьё. Мейкар же, напротив, был безмолвен. Чёрная, безликая сталь его шлема не выдавала ни единой эмоции. Он просто протянул руку в латной перчатке, и древко нового копья легло в неё, как продолжение его собственной несокрушимой воли. Они развернули коней, и кони, почувствовав решимость седоков, снова сорвались в галоп, устремляясь навстречу друг другу. И в этот миг Лейна ощутила, как лёгкий, почти нежный холодный ветер коснулся её мокрой от слёз щеки. Она подняла голову к небу, и её сердце пропустило удар. Ещё пару мгновений назад солнце предательски сияло, заливая всё вокруг беспощадным, ликующим светом. А сейчас тяжёлые тучи, появившиеся словно из ниоткуда, затягивали небосвод, поглощая свет. Это её боги уже оплакивали кого-то? Они знали исход? Посылали ей знамение, от которого кровь стыла в жилах? Она выпрямилась, натянутая, как тетива её лука. Слёзы, которые она больше не пыталась сдержать, молча, одна за другой, катились по её лицу, оставляя на коже солёные дорожки. А с неба, вторя её горю, начали падать первые, тяжёлые капли дождя. Они разбивались о камень арены, оседая на доспехах и оружии, словно сама природа скорбела вместе с ней. Она снова посмотрела на арену и увидела, как Гром, её Гром, быстрый, как ветер, конь, на доли секунды опередил вражеского скакуна. Расстояние схлопнулось до удара. Мейкар выставил копьё так, чтобы на этот раз снести Манфреда из седла, окончательно и бесповоротно. Но у его врага, как оказалось, была та же мысль. Манфред тоже выставил копьё, но в самый последний, решающий миг, он предательски опустил его, направляя остриё не во всадника, а в грудь Грома, ставя смертельную преграду несущемуся коню. Лейна не услышала, а скорее почувствовала, как её собственное сердце разбивается, издав безмолвный крик. Подлый, чудовищный удар. Но Мейкар был быстрее. В последнее, неуловимое для глаза мгновение, он, пренебрегая собственной защитой, направил своего Грома в сторону, уводя его от острия, и сам, вложив в это движение всю свою ярость и вес, нанёс удар. Их копья столкнулись с телом врага, сминая сталь и плоть. Удар был такой чудовищной силы, что оба всадника, вылетели из сёдел и рухнули на мокрую от дождя землю. Лейна судорожно поднесла ладонь к губам, изо всех сил стараясь сдержать рвущийся из груди крик. Он застрял в горле, острый и колючий, мешая дышать. Всё её существо замерло, сжавшись в одну точку, прикованную к двум неподвижным телам на арене. А затем она увидела, как Гром, похрамывая, но живой, с трудом поднялся на ноги и встряхнул гривой, разбрызгивая в стороны капли дождя. Облегчение, острое и мимолётное, пронзило её. Конь был жив. Конюхи, стараясь не попасть под удар, быстро бросились на арену и увели коней прочь. Гром упирался, вскидывая голову и кося на хозяина налитым кровью глазом, но конюхи были настойчивы. Арена опустела, и теперь ничто не разделяло двух воинов, оставшихся стоять друг против друга под усиливающимся дождём. Манфред поднялся первым. Быстро, с грацией хищника, несмотря на тяжесть доспехов и боль в груди. Его оруженосец уже бежал к нему, протягивая длинный рыцарский меч с богато украшенной рукоятью. Схватив его, Манфред отбросил в сторону обломок своего щита и, запрокинув голову к небу, издал торжествующий, полный боевого задора крик. Он поднял клинок над головой, ловя им тусклый свет, и толпа, подогретая этой бравадой, ответила ему восторженным рёвом. Выбор Мейкара был иным. Когда два оруженосца, пыхтя от натуги, поднесли ему его оружие, по трибунам прокатился изумлённый гул. Принц предпочёл оставить меч в ножнах, висящих на поясе. Вместо него в его руку легла булава. Она не была церемониальным оружием, украшенным золотом и гербами. Это был грубый, утилитарный инструмент войны: чёрное, ребристое навершие, усеянное короткими, острыми шипами, было насажено на длинную, окованную сталью рукоять. Это был не выбор рыцаря. Это был выбор палача. Меч он оставил на другой случай. Возможно, на последний. Они настигли друг друга в центре арены с неестественной, пугающей быстротой. Не было ни турнирных поклонов, ни формальных приветствий. Только ярость. Манфред атаковал первым, обрушив на Мейкара град быстрых, точных ударов, стремясь пробить его защиту скоростью. Звон стали заглушил шум дождя. Мейкар же, казалось, только и ждал этого. Он принимал каждый удар на невероятно прочную рукоять своей булавы, его движения были скупы и минимальны. В один из моментов, когда Манфред нанёс удар, а Мейкар принял его на рукоять булавы, они замерли в опасной близости — клинок скрежетал о сталь, лица почти соприкасались. И тогда Манфред, пользуясь заминкой, позволил себе неслыханную дерзость. Его взгляд, на долю секунды оторвавшись от противника, метнулся вверх, к королевской ложе. Он посмотрел на Лейну. Это был быстрый, жадный, собственнический взгляд, полный похоти и безумного обещания. — Блять! Даже не смей смотреть в ту сторону! — голос Мейкара, усиленный металлом шлема, исказившись до неузнаваемости, прозвучал как рык зверя. Но Манфреду было плевать. Он добился своего. Он увидел, как дрогнула рука принца, как его ярость на мгновение затмила холодный рассудок. Именно этого он и добивался. Разозлить его. Выбить из равновесия. Ибо только безумный гнев мог дать ему шанс на победу. С торжествующей ухмылкой, скрытой забралом, он снова ринулся в атаку. Но Мейкар был сильнее. Физически. Той грубой, первобытной силой, которая не зависит от мастерства, а даётся лишь от природы. Он не стал уклоняться от неумелой, злой атаки. Вместо этого он сделал шаг вперёд, принимая удар на наплечник, и сам, словно таран, врезался в противника, буквально снося его с ног. Манфред рухнул на спину, подняв фонтан грязи, но почти сразу же, с ловкостью зверя, перевернулся, уходя от смертоносной булавы. Тяжёлое навершие с мерзким хрустом вонзилось в мокрую землю в том самом месте, где мгновение назад была его голова. Их бой, ещё недавно сохранявший видимость рыцарского поединка, окончательно превратился в примитивную, жестокую драку. Доспехи, начищенные до блеска, теперь покрывались толстым слоем грязи, песка и конского навоза, смешиваясь с потом и дождём, который всё усиливался. Благородная сталь и золотые гербы исчезали под уродливой коркой, делая обоих бойцов похожими друг на друга. Два монстра, два чудовища, вцепившиеся друг в друга посреди арены, превратившейся в болото. Они катались по земле, обмениваясь глухими, тяжёлыми ударами. Дождь хлестал по арене, превращая песок в вязкую кашу, скрадывая звуки и размывая фигуры сражающихся. Манфред, поняв, что проигрывает в грубой силе, пытался дотянуться до кинжала на поясе. Но Мейкар, предугадав его манёвр, перехватил его руку и одним резким, безжалостным движением сорвал с неё латную перчатку. Раздался влажный, отвратительный хруст ломаемых пальцев, и Манфред взвыл от боли, забившись под весом принца. Лейна, замерев на краю ложи, не дышала. Она видела лишь чёрный, бесформенный от грязи силуэт, который снова и снова вздымал и опускал своё оружие. И она молилась — всем богам, которых знала, — чтобы этот силуэт не остановился. — Я сломаю тебе все кости, — голос Мейкара, усиленный шлемом и искажённый яростью, был страшен. Он не кричал, он рычал, и каждое его слово впечатывалось в самоё суть поверженного врага. — За каждую твою мысль о ней. За каждый взгляд. За каждый вздох в её сторону. Но Манфред, даже с искалеченной рукой, не отступал. Он был бойцом до мозга костей, и боль лишь подстёгивала его животную злобу. Свободной, здоровой рукой он зачерпнул пригоршню мокрого, липкого песка и, извернувшись, швырнул его прямо в прорезь шлема Мейкара. Эйрион, сидевший на трибуне и наблюдавший за этим, быстро скривил лицо. Он слишком хорошо помнил это ощущение — жгучий песок, забивающийся в глаза, ослепляющий, лишающий ориентации. Тот самый подлый приём, которым Валарр едва не победил его самого. Видимо, этому Дондаррион учил всех своих подопечных. Мейкар раздражённо, почти брезгливо приподнялся, тряся головой, пытаясь проморгаться. И этой секундной заминки Манфреду хватило. Не теряя ни мгновения, он здоровой рукой выхватил кинжал и с хладнокровной, рассчитанной точностью вонзил его в бедро принца, туда, где сочленения доспеха оставляли узкую, уязвимую щель. По королевской ложе пронёсся вздох ужаса. Лейна воскликнула, не в силах сдержаться, и её крик потонул в гуле толпы. Мирия, сидевшая рядом, поджала губы и побледнела, как полотно. Манфред уже собирался праздновать победу. Ухмыляясь, он нанёс удар, ожидая, что Мейкар сейчас рухнет на колено от неожиданной, дикой боли. Что его хватка ослабнет, давая ему шанс перевернуть ход боя. Это был верный расчёт. Любой другой воин на его месте уже корчился бы на земле. Но Мейкар даже не ощутил этого. Точнее, он ощутил — холодную сталь, разрывающую плоть, — но лишь как ещё одно неудобство. Его тело было покрыто старыми шрамами, метками пережитых битв, где каждая линия имела свою цену. И он знал им цену. Этот кинжал в бедре был лишь ещё одним шрамом, который он когда-нибудь мысленно добавит в свою коллекцию. Не больше. Даже не вытаскивая клинок из бедра, он стремительно, словно разъярённый медведь, обернулся к врагу. Его булава, описав в воздухе широкую, смертоносную дугу, обрушилась на грудь Манфреда с такой нечеловеческой, сокрушительной силой, что нагрудник из воронёной стали издал жалобный, протяжный стон и дал трещину. Его отбросило назад, как сломанную куклу. Торжествующая ухмылка исчезла с его лица, сменившись гримасой боли и животного ужаса. Манфред, пошатываясь, снова бросил взгляд на королевскую ложу. Туда, где среди дрожащих от ужаса придворных сидела она. Его губы искривила та самая, собственническая ухмылка. Дурак. Он не понимал, что этим взглядом только что подписал себе смертный приговор. Мейкар проследил за его взглядом. И всё внутри него обратилось в лёд. Холодный, абсолютный, смертоносный лёд, который был страшнее любого пламени. Медленно, с лёгким, почти брезгливым отвращением, он вытащил кинжал из своего бедра. Кровь из раны хлынула с новой силой, заливая и без того изувеченный доспех, но он даже не взглянул на неё. С глухим, металлическим стуком он отшвырнул кинжал в грязь. Манфред, видя это, с трудом поднялся на ноги. Сломанные рёбра и треснувший нагрудник не давали ему вдохнуть полной грудью, каждый глоток воздуха давался с мучительным, режущим усилием. Но сдаваться он не собирался. Он выставил меч вперёд. Это был жест отчаяния, но и вызов. Бой продолжился. Они яростно наносили друг другу удары, и звон стали смешивался с шумом дождя и их тяжёлым, хриплым дыханием. Манфред, понимая, что проигрывает в силе, целился в голову. Его клинок обрушился на шлем Мейкара раз, другой, третий, оставляя на чёрной стали глубокие вмятины. А затем, во время одного из выпадов, остриё меча, скользнув по горжету, едва не прошло в узкую глазную щель забрала. По королевской ложе пронёсся громкий, единый вздох ужаса. Лейна подалась вперёд, побелев как полотно. Пальцы сжали тетиву, она была готова в любую секунду выпустить стрелу. Мирия вцепилась в подлокотник. Даже гвардейцы у барьера переглянулись. Лишь Бейлор и старый король сидели молча, их лица были бледны, а взгляды прикованы к арене, но ни один мускул не дрогнул. Они не имели права выдавать свой ужас. Манфред, тяжело дыша, приблизил своё лицо к забралу Мейкара. Между ними были лишь сантиметры стали и слепой, всепоглощающей ненависти. И в этой опасной, почти интимной близости он тихо, так, чтобы слышал только его враг, прошептал. — У неё мягкие губы… Интересно, что она ими может делать? А затем на его губах, скрытых шлемом, появилась улыбка. Это была не ухмылка торжества или гнева. Это была страшная, отвратительная улыбка, словно само безумие, которое он так долго сдерживал, наконец вырвалось наружу и переродилось в этого ублюдка. Манфред, приняв молчание Мейкара за шок, наклонился ещё ближе, и в его голосе появилась грязная, сальная интимность:— Думаю, она хорош... Он не успел договорить. В ту же секунду страшный, сокрушительный удар кулаком в латной перчатке обрушился на его шлем и лицо под ним. Сталь смялась, лопнув по шву, и Манфред отлетел назад, даже не вскрикнув. — Блять... — голос Мейкара, искажённый металлом, прозвучал низко и страшно. Он навис над поверженным врагом, и каждое его слово сочилось ядом. — Закрой. Свою. Пасть. Зрители ликовали от такого зрелища. Такого боя стены старого ристалища не видели уже много лет, жестокого, кровавого, лишённого всякого намёка на рыцарскую учтивость. Толпа ревела, скандируя имя Мейкара. Даже те, кто в начале поединка ставил на Манфреда, теперь покинули его. Никто не хотел быть на стороне проигравшего. Манфред, шатаясь, поднялся в последний раз. Он был разъярён. Унижен. Растоптан перед всем королевством. Его имя, ещё вчера бывшее синонимом доблести, сегодня будет втоптано в грязь вместе с ним самим. И тогда, собрав остатки сил, с диким, нечеловеческим воплем он схватил меч обеими руками и со всей силой, что у него оставалась, вонзил его в левое плечо принца, туда, где сочленение наплечника оставляло щель. Из груди Мейкара вырвался тихий, сдавленный стон — не боли, а скорее раздражения, словно его укусила назойливая муха. Он даже не покачнулся. Мышцы на шее вздулись буграми, сдерживая рвущийся наружу рык, но сам он стоял неколебимо, как утёс, глядя на торчащий из плоти клинок с холодным, оценивающим недоумением. Но Лейна сжалась, словно этот клинок пронзил её саму. Воздух вырвался из её лёгких коротким, судорожным всхлипом. Она подалась вперёд всем телом, побелевшие от напряжения пальцы мёртвой хваткой впились в шершавое дерево перил, грозя переломить и его, и саму себя. Уже вторая рана. Сначала коварный удар в бедро, , а теперь в плечо. Сколько ещё ударов примет это тело, прежде чем откажется служить ему? Прежде чем он, её защитник, её любовь, рухнет на этот окровавленный песок и больше не встанет? Эта мысль, острая и обжигающая, была невыносимее любого клинка. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая бешеный стук артерии в висках. "Пожалуйста", — беззвучно шевелились её губы, обращаясь и к старым богам Севера, — "Пожалуйста, хватит. Пусть это закончится. Пусть он вернётся ко мне". Мирия опустила голову, и на мгновение в её величавом профиле проступила глубокая, неизбывная материнская боль. Она смотрела не на принца, а на своего мальчика — того самого, которого когда-то баюкала на руках, и который сейчас истекал кровью на потеху толпе. Её голос, когда она обратилась к мужу, прозвучал тихо, почти умоляюще — не как голос королевы, но как голос матери и жены, уставшей от вида насилия. — Дейрон, останови их. Они убьют друг друга. Достаточно. Но король молчал. Его лицо, обрамлённое сединой, было подобно маске, высеченной из камня валирийских вулканов. Ни один мускул не дрогнул. Он внимательно следил за каждым движением на ристалище, за каждым вздохом своих бойцов. В его молчании не было жестокости — была лишь непреклонная воля правителя, знающего цену правосудию. Королева бросила быстрый, полный отчаяния взгляд сначала на Лейну, застывшую у перил, потом на Джену. Обе сидели вымученные, сломленные, с бледными лицами и потухшими глазами. Две невестки, две женщины, чьи сердца сейчас разрывались от тревоги. Бейлор нервно смотрел на ристалище, сжав руки в замок с такой силой, что костяшки побелели. Он знал этот взгляд брата. Этот холодный, сосредоточенный штиль перед бурей. Он видел его в битвах. Сейчас Мейкар был не человеком — он был орудием возмездия. Лейна не успела додумать свою молитву. Потому что в следующий миг Мейкар, даже не взглянув на торчащий из плеча клинок, словно это была заноза, перехватил булаву обеими руками. Кровь из раны хлынула сильнее, заливая сталь и кожу, но он не замечал этого. Со всей чудовищной, нерастраченной силой, что ещё оставалась в его израненном теле — с силой мужа, чью жену пытались украсть, с силой отца, чей дом посмели осквернить, — он взметнул тяжёлое оружие вверх. Удар. Страшный, неумолимый, приговор. Звук, с которым металл встретился с плотью и костью, не был звонким. Он был глухим, влажным и тошнотворно окончательным, прокатившись эхом над притихшей ареной. Булава обрушилась прямо на лицо Манфреда. Шлем, и без того изувеченный предыдущим ударом, окончательно смялся, превратившись в бесформенный кусок металла, впившийся осколками в лицо. По трибунам пронёсся единый, оглушительный крик — смесь ужаса и животного восторга. Тёмная, почти чёрная кровь густым потоком хлынула на мокрый песок, смешиваясь с дождём. Манфред рухнул на землю, как подкошенный, и больше не двигался. То, что осталось от его шлема, превратилось в маску смерти, впившуюся рваными краями в плоть. Один глаз, похоже, вытек от удара. Мейкар не видел точно. Но надеялся, что именно это произошло. Он стоял над телом врага, тяжело дыша, и дождь смывал кровь с его доспехов. Он медленно, с глухим, влажным звуком вытащил клинок Манфреда из своего плеча. Кровь хлынула с новой силой, заливая и без того изувеченный доспех, но он даже не взглянул на рану. Сжимая окровавленный меч в руке — тот самый, которым враг только что хвастался перед толпой, — он шагнул к поверженному телу и медленно, почти ритуально поднёс остриё к его горлу. Сталь коснулась кожи. Толпа затаила дыхание. Тысячи глаз были прикованы к двум фигурам в грязи — победителю и побеждённому. Казалось, даже дождь затих, не решаясь нарушить эту звенящую, предгробовую тишину. Манфред был живым трупом. На нём не осталось живого места. Сломанные рёбра при каждом вдохе впивались в лёгкие, раздробленные пальцы правой руки превратились в бесформенное кровавое месиво. Его лицо — то самое лицо, которым он так гордился, та знаменитая красота, заставлявшая девушек бросаться на него, а мужчин — завидовать, — было уничтожено. От него осталась лишь кровавая, всмятку разбитая маска, в которой с трудом угадывались человеческие черты. Теперь на него никто не смотрел. Кроме одного человека. — Убьёшь меня... — прохрипел Манфред, и его голос, некогда звучный и уверенный, теперь напоминал скрежет ржавого железа. Даже сейчас, на пороге смерти, он пытался ужалить. Его единственный уцелевший глаз блеснул из-под искореженного металла. — И ты полностью будешь в крови. А она... Он не успел закончить. Мейкар, не дав ему произнести её имя, рывком поднял меч. Клинок, всё ещё хранящий кровь своего бывшего владельца, взметнулся над головой, готовый обрушиться в последнем, смертельном ударе. Это был конец. Сейчас он поставит точку. Сейчас всё закончится. — Довольно! Голос с королевской трибуны оглушил всех. Король Дейрон стоял, выпрямившись во весь рост, и смотрел не на поверженного Манфреда — на сына. — Принц Мейкар победил, — произнёс король Дейрон, и каждое слово падало тяжёло, как удар молота о наковальню. — Поединок окончен. Опусти меч. Последние слова прозвучали не как приказ подданному — как приказ сыну. И от этого они были тяжелее любого королевского указа. Барабаны ударили, запечатывая приговор. Трибуны взорвались. Крики, свист, рукоплескания — всё слилось в единый оглушительный гул. Имя Мейкара гремело над ареной, заглушая шум дождя. Но он не был доволен. Победа, дарованная чужим словом, была для него не слаще поражения. Он снова надавил клинком на горло врага, и по лезвию скатилась медленная, алая капля. Ему было плевать на приказ. Плевать на короля, на традиции, на последствия. Он почти добил его. Осталось всего ничего. Одно движение. Одно короткое, резкое движение — и мир очистится от этой мрази. Но король и десница, стоявшие в ложе, не отводили от него своих тяжёлых, непреклонных взглядов. Они стояли на своём. Мейкар скривил лицо. Бейлор клялся, что Манфред будет его. Клялся, что он получит своё возмездие. И что теперь? Остановиться? Пощадить? Дать этому ублюдку жить — после того, что он сделал с ней? После того, что он шептал ему в лицо? Ответа не было. Была только ярость — и ледяной приказ короля, повисший в воздухе. И тогда Мейкар, в отчаянной, почти безумной надежде, быстро и судорожно бросил взгляд туда, где была она. Лейна. Заплаканная, прямая, как натянутая струна, готовая лопнуть в любой миг. Её губы что-то беззвучно шептали. Он видел сквозь узкую щель забрала. Она просила его остановиться. Умоляла. Не ради Манфреда. Ради него самого. Чтобы он не стал убийцей, хладнокровно добивающим поверженного врага на глазах у всего королевства. Он перевёл взгляд вниз, на Манфреда. Тот истекал кровью, булькающей, тёмной, заливающей песок. Он умирал. Медленно и мучительно. И тогда Мейкар, издав гортанный, полный разочарования рык, со всей силы вонзил меч. Но не в горло врага. Клинок вошёл глубоко в мокрую землю прямо рядом с его головой. Он наклонился, приседая на корточки, так близко, что почти касался забралом изуродованного лица, и сквозь стиснутые зубы, тихо, чтобы слышал только этот ублюдок, произнёс. — Ты жив только потому, что она милосердна. Тебя даже король, — он надавил рукой в латной перчатке на остатки шлема, впивая искореженный металл глубже в рваную рану лица, заставив Манфреда издать сдавленный, булькающий вопль, — …не спасёт. Надеюсь, ты сдохнешь от ран. Он выпрямился. Оставил меч торчать в земле, словно надгробный камень. И, хромая, не оглядываясь, пошёл прочь с арены. Его доспехи были покрыты грязью и кровью — своей и врага. Но голова была поднята высоко. Правосудие свершилось. Пусть и не так, как он хотел. Барабаны зазвучали вновь, оглашая окончание поединка. Их ритм, ещё недавно бывший похоронным маршем, теперь гремел триумфально, разносясь над ожившими трибунами. Трубы затрепетали в возгласах, и весь ристалищный двор взорвался криками. Мирия облегчённо вздохнула и, пряча в глазах влажный блеск, бросила взгляд на место рядом с собой. Но оно уже было пусто. Даже сыновья Мейкара, не сговариваясь, выдохнули. Поединок был настолько жестоким, что, казалось, сам воздух над ареной пропитался кровью. Эйрион, возможно, и не был до конца доволен окончанием: он предпочёл бы увидеть, как отец добивает врага. Но последний удар булавой его определённо зацепил. Он уже мысленно прикидывал, не взять ли такое оружие на следующий турнир вместо меча. Лейна услышала барабаны — и мир вокруг перестал существовать. Она метнулась с места, не видя ничего перед собой, чуть ли не сшибая всех на своём пути. Её вуаль, запутавшись в складках платья, не поспевала за ней, развеваясь за спиной, словно призрачное крыло. Она не шла, она летела вниз по ступеням, перепрыгивая через две, рискуя сорваться и упасть. Всё, что имело значение, — это он. Живой. Раненый, но живой. Как только её нога коснулась земли у подножия лестницы, её подхватили сильные руки. Стальные, в латных перчатках, покрытых засохшей кровью и грязью, они сомкнулись вокруг неё с отчаянной, почти болезненной силой. Она лишь на миг успела увидеть его лицо — осунувшееся, в ссадинах, с запёкшейся кровью на скуле, — и прошептать его имя. — Мейкар... Он не ответил. Вместо этого он резким, почти яростным движением сорвал с себя шлем и отшвырнул его куда-то в сторону. Глухой стук металла о землю потонул в рёве толпы. А затем, даже не дав ей сделать вдох, он властно, собственнически, с голодной, неутолённой жаждой впился в её губы. Это был не нежный поцелуй. В нём не было ни робости, ни сдержанности. В нём была вся та ярость, что он не смог выплеснуть на Манфреда. Весь тот страх, что душил его, пока он стоял на арене. Всё отчаяние, вся боль, вся любовь — всё смешалось в этом одном поцелуе. Его рука в латной перчатке легла на её затылок, притягивая ближе, не давая отстраниться, а вторая, стальным обручем, сжимала её талию. Но этого было мало. Он пытался прижать её к себе сильнее, вдавить в грудь, ощутить тепло её тела, биение её сердца, но проклятые доспехи не позволяли. Сталь разделяла их, не давая почувствовать ничего, кроме холода металла. Его пальцы, скрытые в латных перчатках, скользили по её спине, не в силах ощутить тонкую ткань платья и тепло кожи под ней. Это было мучительно. Почти невыносимо. И тогда Лейна сделала то единственное, что могла. Её пальцы, дрожащие и тёплые, легли на его лицо. Она обхватила его запылённые, покрытые ссадинами скулы обеими ладонями, давая хоть немного своего тепла, хоть немного той нежности, которой ему так отчаянно не хватало. И этого оказалось достаточно. Мейкар тихо, почти беззвучно простонал сквозь поцелуй. Этот звук был полон такой муки и такого облегчения одновременно, что у Лейны сжалось сердце. Он углубил поцелуй, забыв обо всём — о доспехах, о ранах. Мир сузился до этой точки. До её губ. До её ладоней на его лице. До биения её сердца, которое он не мог почувствовать, но в которое верил больше, чем в собственное. Когда воздуха стало критически мало, Мейкар неохотно, с видимым усилием разорвал поцелуй. Его грудь тяжело вздымалась под изувеченной кирасой, дыхание вырывалось хриплыми, рваными толчками. Но его глаза — те самые, тёмные и бездонные, — смотрели только на неё. Она плакала. Сильно и много. Слёзы проложили светлые дорожки на её заплаканном лице, а ресницы слиплись от влаги. Её платье, ещё недавно безупречное, теперь было испачкано грязью и кровью с его доспехов, но ей было плевать. Единственное, что имело значение, — он был жив. Он стоял перед ней. Он дышал. Лейна поджала губы, пытаясь взять себя в руки, и наконец смогла рассмотреть его по-настоящему. Увидеть каждую ссадину, каждую вмятину на доспехах, каждый след, оставленный этим проклятым поединком. — Как ты мог, — прошептала она. Её голос дрожал, срываясь. Она осторожно, почти невесомо ударила кулаком в его нагрудник, и Мейкар, не ожидавший этого, слегка отшатнулся — не от силы удара, а от неожиданности. От той бури чувств, что бушевала в её глазах. Лейна тут же выпрямилась, забыв о своём гневе, и подалась вперёд, всматриваясь в его раны. Её пальцы зависли над его плечом — туда, где зияла рваная, кровоточащая рана. Мейкар поднял руку — тяжёлую, в латной перчатке, — и провёл по её волосам. Жест был неуклюжим, но бесконечно нежным. — Я защищал твою честь, — произнёс он тихо, хрипловато, словно эти слова стоили ему последних сил. Лейна уже собиралась ответить, но звук шагов, спускающихся по лестнице, заставил их оторваться друг от друга. Первой спустилась Мирия. Королева бросила быстрый, цепкий взгляд на сына — оценила его раны, его бледность, но убедившись, что он стоит на ногах, перевела взгляд на Лейну. Точнее, на её платье, испачканное грязью и кровью с его доспехов. На мгновение в её глазах мелькнуло понимание, а губы невольно дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке. Она поняла, что именно они пропустили. Но улыбка быстро исчезла, сменившись суровой материнской строгостью. — Безумный дурак, — произнесла она, и её голос, хоть и был тих, звенел от едва сдерживаемых эмоций. Она шагнула ближе к сыну. — Ты хоть понимаешь, как она волновалась за тебя? Мейкар понимающе кивнул. — Так нужно было, королева, — произнёс он тихо. Все остальные потихоньку спустились следом, бросая взгляды на Мейкара — кто с облегчением, кто с затаённой тревогой. Сир Джорах подошёл к Лейне и вернул ей утерю. В порыве она оставила свой лук и колчан со стрелами на ложе. Она незаметно убрала всё за спину, в надежде, что Мейкар не заметит. Но он заметил. Прищурив глаза, он всмотрелся в лицо Лейны. Та быстро наклонила голову, пряча лицо в вуали. Полупрозрачная ткань скрыла её заплаканные глаза, но не смогла скрыть дрожи в пальцах, которыми она сжимала лук за спиной. Костяшки побелели от напряжения. Бейлор обошёл брата и произнёс: — Нужно к мейстеру. Раны есть. Он старался говорить ровно, но голос его звучал глуше обычного, а на лбу, несмотря на холодный дождь, блестела испарина. Весь этот бой он простоял на ногах, не шелохнувшись, не выдав себя ни единым жестом, — но сейчас, когда всё закончилось, пальцы его, сжимавшие край плаща, побелели от напряжения. Он только что едва не потерял брата. И эта мысль, которую он гнал от себя весь поединок, теперь настигла его с запоздалой, удушающей силой. Король кивнул. — Хорошо. Идите. Мы закончим здесь. Мейкар бросил короткий взгляд на лук за спиной у Лейны — тот самый, подаренный им. Он всё понял. Она была готова выстрелить. Ради него. Его пальцы в латной перчатке дрогнули, словно он хотел потянуться к ней, но осёкся. Мирия перевела взгляд с сына на невестку и обратно. Она видела этот безмолвный обмен — тяжёлый, полный невысказанного, — и поняла его без слов. Бросив последний выразительный взгляд на мужа и старшего сына — взгляд, в котором смешались материнская тревога, усталость и немой приказ, не терпящий возражений, — она начала подниматься по лестнице обратно в королевскую ложу. Её шаги были медленными, размеренными; мокрый от дождя подол платья волочился по каменным ступеням, оставляя за собой тёмный, быстро исчезающий след. Уже на первой ступени она обернулась, и её взгляд красноречиво указал Лейне, что той следует вернуться вместе с ней. Лейна быстро кивнула, всё ещё не поднимая глаз: — Моя королева, я сейчас... Я только... Женщина понимающе кивнула и продолжила подъём, не оглядываясь. Она знала: невестке нужно ещё несколько мгновений, чтобы собрать себя по кускам. Северянка дождалась, пока все поднимутся и скроются из виду, а затем бросила короткий, решительный взгляд на сира Джораха, стоявшего неподалёку. — За мной, — коротко сказала она, и в её голосе не было и тени сомнения. Она прошла вдоль вереницы шатров, раскинутых у края ристалища. Мимо знамён, мимо оруженосцев, мимо лекарей, спешащих к раненым. Её шаги были быстрыми и уверенными, пока она не остановилась у одного из шатров. Того самого. Она узнала его по гербу — пурпурная молния Дондаррионов, теперь казавшаяся насмешкой. Лейна жестом указала Джораху остаться снаружи, но гвардеец, опустив голову, настойчиво преградил ей путь. — Что вы задумали? — произнёс он тихо, но твёрдо. В его глазах читалась тревога. Но Лейна не ответила. Она просто прошла мимо него, откинула полог и шагнула внутрь. В шатре было душно и влажно. Воздух, пропитанный запахом крови и макового молока, казался почти осязаемым. Манфред лежал на походном столе, корчась от боли. Мейстеры кружились над ним, словно вороны над падалью, стараясь остановить кровь. Они уже смогли снять шлем — точнее, то, что от него осталось. Искореженный кусок металла, который пришлось буквально вырезать из плоти. Его лицо… От прекрасного, надменного лица, которым он так гордился, не осталось ничего. Одна сторона превратилась в сплошное кровавое месиво. Один глаз он действительно потерял — пустая, заплывшая кровью глазница зияла на месте, где ещё утром был надменный, оценивающий взгляд. В любой другой ситуации, с любым другим человеком, Лейна, возможно, почувствовала бы жалость. Но не сейчас. Не к нему. Он был виноват. Он заслужил каждую секунду этой боли. Он получил то, что заслужил. Лейна громко, демонстративно покашляла. Мейстеры, оторвавшись от своей работы, обернулись. Увидев принцессу, они замерли, а затем молча, почтительно склонили головы и вышли из шатра. Манфред, находившийся под действием макового молока, не сразу понял, кто перед ним. Его единственный уцелевший глаз, затуманенный болью и дурманом, растерянно уставился в полумрак. Он видел лишь размытый силуэт у входа. Женский силуэт. Пока Лейна не сделала пару шагов ближе. И тогда его единственный уцелевший глаз расширился. Он узнал её. Даже сейчас. Даже на грани смерти. — Ты… — прохрипел он, и его голос, искорёженный болью, был едва слышен. На его разбитых, окровавленных губах промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Пришла… пожалеть меня? Лейна ничего не ответила. Её лицо было непроницаемым, словно высеченным из северного льда. Медленно, не отводя от него взгляда, она вытащила стрелу из колчана. Её пальцы, ещё недавно дрожавшие от страха за мужа, теперь были тверды, как сталь. Она наложила стрелу на тетиву, и лук из чардрева — подарок Мейкара, символ его любви, — послушно отозвался тихим, напряжённым звоном. В её глазах не было ничего. Ни гнева, ни страха, ни торжества. Только опустошение. — Ты заслужил всё, что произошло с тобой, — произнесла она тихо, почти без эмоций. Манфред попытался приподняться, но тело не слушалось. Сломанные рёбра, раздробленные пальцы, бесчисленные раны — всё это держало его на этом столе вернее любых цепей. Он был жалок. Мерзок. Как побитая собака, которая всё ещё скалится, даже не имея сил укусить. — Я не жалею ни о чём, — произнёс он, и даже сейчас, на самом краю, он попытался улыбнуться. Его губы, разбитые в кровавое месиво, дрогнули. — Может, только о том… что сам не пришёл за тобой. Я бы не совершил такую ошибку. Его голос прозвучал без тени усмешки. Он говорил правду. И от этой правды веяло только холодом. — Ты не выстрелишь… — прохрипел он, глядя на неё снизу вверх. — Ты… Он не успел закончить. Лейна выпустила стрелу. Легко. Быстро. Не задумываясь. Тетива пропела свою короткую, смертоносную песнь, и стрела с глухим, влажным звуком пронзила его плечо, пригвоздив к столу. Манфред вскрикнул — не столько от боли, сколько от неожиданности. Он не верил, что она способна на такое. — Шлюха! — вырвалось из его губ вместе с кровавым пузырём. Лейна даже не моргнула. Она сделала шаг. Ещё один. Пока не подошла так близко, как могла себе позволить. Запах крови и макового молока ударил в ноздри, но она не отшатнулась. Она наклонилась, и её пальцы сомкнулись на древке стрелы. — Передай леди Алис, — произнесла она тихо, почти шёпотом, и её голос был холоднее зимнего ветра на Стене, — что отныне у неё нет дочери. Она слегка повернула стрелу в ране. Манфред закричал — диким, животным криком, в котором смешались боль, ярость и унижение. Он попытался ухватиться за неё рукой, но пальцы, переломанные Мейкаром, даже не сжались. Лейна отступила назад, выдёргивая стрелу из его плоти. Кровь хлынула с новой силой, заливая и без того пропитанные алым бинты. — Ты жив, — произнесла она, глядя на него сверху вниз, — лишь из-за милосердия. — Она вложила окровавленную стрелу обратно в колчан, и её взгляд встретился с его единственным, полным боли и ненависти глазом. — Будь умнее, Манфред. Боги не дают вторых шансов. С этими словами она развернулась и, не оглядываясь, вышла из шатра, оставив за спиной лишь запах крови и тихий, полный бессильной ярости стон. Стоило Лейне переступить порог шатра, как она тут же столкнулась с тяжёлым, пронзительным взглядом. Мейкар стоял, прислонившись плечом к деревянной опоре, в нескольких шагах от входа. Он уже успел снять свои доспехи — они грудой лежали у его ног, тёмные, исцарапанные, всё ещё хранящие память о жестокости боя. Сам он остался лишь в простой льняной рубахе, местами пропитанной кровью. Его волосы, влажные от пота и мелкой мороси, начавшей накрапывать с небес, были небрежно откинуты назад, а на лице застыло странное, оценивающее выражение. Он не был зол. Скорее, изучал её, пытаясь прочесть ответ в её глазах прежде, чем она его произнесёт. Он ждал. Ждал, чем закончился её путь к шатру Манфреда. — Убила? — произнёс он. Всего одно слово. Короткое, как удар клинка. Но в нём не было ни давления, ни упрёка. Только вопрос, ответ на который он, казалось, уже знал. Девушка покачала головой, медленно сокращая расстояние между ними. Её шаги были лёгкими, почти бесшумными по притоптанной земле. Полупрозрачная вуаль, ниспадающая с её головы, слегка колыхалась. — Промазала, — ответила она, и в её голосе не было ни сожаления, ни гнева. Только спокойная, усталая констатация факта. Мейкар тихо усмехнулся — коротко, одними уголками губ, и в этой усмешке смешались облегчение, нежность и что-то, похожее на горькое понимание. Он знал. Она не промазала бы. С её-то меткостью, с её умением попадать в сердце марала с двадцати шагов, промахнуться в беспомощного, прикованного к столу человека было невозможно. Она дала ему шанс. Ещё один шанс, которого он не заслуживал. Она предпочла оказаться выше мести — не из слабости, а из той внутренней силы, которую он так любил в ней и которой так боялся. Теперь жизнь Манфреда была в руках богов. Если он переживёт эту ночь — на то их воля. Лейна подошла ближе и внимательно, изучающе осмотрела его с головы до ног. Её взгляд задержался на тёмных пятнах, проступающих сквозь ткань рубахи. Одно на плече, расплывшееся алым цветком. Другое на бедре, где ткань прилипла к открытой ране. Он стоял прямо, стараясь не показывать боли, но она видела, как подрагивают мышцы на его шее от напряжения. — Мейстеры так быстро осмотрели тебя? — спросила она, и в её голосе прозвучала плохо скрытая тревога. Принц прикусил губу — резко, почти до крови, — и покачал головой. — Нет, — ответил он. — Я только снял доспехи. Лейна взяла его за ладонь — грубую, горячую, всё ещё хранящую невидимые следы от рукояти булавы, — и бережно, словно величайшую драгоценность, поднесла к своему лицу. Она прижалась щекой к его костяшкам, и на мгновение её ресницы дрогнули, а дыхание стало глубже. Она впитывала его тепло, его присутствие, сам факт того, что он жив. — Прошу, не делай так больше. — Лейна подняла на него глаза, и в их серой, как северное небо, глубине плескалась такая обнажённая, незащищённая боль, что у Мейкара перехватило дыхание. — Я не переживу ещё один такой поединок. Мейкар ничего не ответил. Он молча наклонился и поцеловал её в лоб — туда, где край вуали скрывал ещё не до конца заживший синяк на виске. Поцелуй был долгим и бережным, он задержал губы на её коже дольше обычного, словно пытался этим единственным жестом передать всё, что не умел выразить словами. Обещание. Благодарность. Любовь. Это был его ответ. Великий мейстер появился словно из ниоткуда — бесшумной тенью, за которой следовали двое его помощников с ларцами, полными бинтов, мазей и хирургических инструментов. — Мой принц. — Он учтиво поклонился, но взгляд его уже скользил по телу Мейкара, оценивая ущерб. — Моя принцесса. Мейстер внимательно осмотрел Мейкара с головы до ног, чуть задержавшись взглядом на плече и на том, как неестественно прямо принц держит спину, оберегая раненое бедро. — Позволите, мне надо осмотреть вас. Мейкар устало вздохнул. Адреналин, бушевавший в крови во время боя, уже отступал, и боль начинала ощущаться — не острая, а глухая, ноющая, разливающаяся по телу свинцовой усталостью. — Только быстро. Я желаю вернуться в свои покои, — произнёс он сухо. — Мы можем сейчас направиться в покои, мой принц, — предложил мейстер. — В замке у меня больше лекарств, чем здесь, и вам будет удобнее. Мейкар кивнул, и Лейна уже шагнула вперёд, готовая идти с ним, разделить всё — боль, лечение, ожидание. Но он остановил её. Мягко, неожиданно очень нежно взял её ладонь и поднёс к губам, целуя в самый центр. — Лучше тебе не видеть этого, — произнёс он, и в его голосе, обычно таком твёрдом, промелькнула тень заботы, почти просьба. Он не хотел, чтобы она видела его слабым, корчащимся от боли, пока мейстер будет зашивать его раны. — Побудь с королевой, она ведь звала тебя, — добавил он уже настойчивее, хотя его голос чуть дрогнул, выдавая скрытую боль. Лейна поджала губы. Она не хотела оставлять его. Но в его глазах она увидела то, что заставило её отступить. Не приказ. Не отстранённость. А желание уберечь её от ещё одного зрелища крови и страданий. Девушка неохотно кивнула и развернулась к выходу. Мейкар провожал её взглядом до самого конца — до тех пор, пока её фигура, в сопровождении сира Джораха, не скрылась за пологом шатра. Только тогда он позволил себе опереться на руку мейстера и выдохнуть сквозь сжатые зубы. Вернувшись в королевское ложе, Лейна обнаружила его почти пустым. Бейлор, вероятно, отправился разбираться с формальностями. Младшие принцы только богам известно куда они ушли. Мирия облегчённо вздохнула, увидев появившиеся нотки спокойствия на лице невестки. Этот долгий, изматывающий день подходил к концу, и в глазах королевы читалась та же усталая, выстраданная благодарность богам за то, что всё обошлось. Ещё несколько поединков они просидели вместе, но Лейны не было здесь. Её тело оставалось на бархатном сиденье, но мысли витали далеко, в тех покоях, где мейстер сейчас зашивал раны её мужа. Сердце, ещё недавно колотившееся в панике, теперь билось ровно и спокойно. Он справился. И теперь он в безопасности. Джена сидела чуть поодаль. Она периодически бросала взгляд на Лейну — короткий, полный немой мольбы и раскаяния, — но храбрости заговорить так и не находила. Лейна чувствовала этот взгляд кожей, но не оборачивалась. Она ещё не была готова. Не сегодня. Сегодня её сердце было занято другим.

***

Лейна сама не заметила, как они оказались в замке. Переход от арены до каменных коридоров прошёл словно в тумане — ноги несли её сами, а разум, утомлённый событиями дня, погрузился в странное, отстранённое оцепенение. Она шла почти последней, лишь сир Джорах держался в нескольких шагах позади, его тяжёлые шаги гулко отдавались в тишине. Впереди Мирия о чём-то негромко разговаривала с Дженой, но Лейна не могла уловить суть беседы — голоса звучали приглушённо, расплывчато, точно доносились сквозь толщу воды. Да и желания вслушиваться не было. Все её мысли, все её тревоги и надежды были сосредоточены на одном. На нём. Ноги привели её к покоям Мейкара почти бессознательно. Она остановилась перед массивной дубовой дверью и судорожно бросила на неё взгляд — цепкий, изучающий, словно ожидала, что из темноты вновь выступит неясная угроза. Но здесь было тихо. Только ровный свет факелов дрожал на каменных стенах. — Ну что? — произнесла Мирия, и в голосе королевы слышалось нетерпение пополам с тревогой. — Они все закончили? Сир Арлан, стоявший у дверей, почтительно склонил голову, быстро проскользнул в покои и так же быстро вернулся. — Моя королева, можно входить. Мирия закатила глаза — привычный жест, за которым скрывалось облегчение, — и быстро зашла внутрь. Следом за ней последовала Джена, всё ещё молчаливая, с тенью вины на осунувшемся лице. А Лейна неожиданно остановилась на пороге. Сама не понимая почему. Что-то удерживало её — не страх, нет, а странное, трепетное чувство, будто она стояла на границе между миром тревог и миром покоя. Изнутри доносились голоса. Тихие, приглушённые, но самое главное — она услышала его. Низкий, чуть хрипловатый голос Мейкара, который что-то недовольно бурчал в ответ на наставления мейстера. И в этот миг какое-то облегчение глубокое, тёплое, всепоглощающее, окутало её и её измученный разум. Он жив. Он говорит. Он здесь. Девушка переступила порог и зашла последней, бесшумно притворив за собой дверь. В покоях было многолюдно. Казалось, здесь собрались все. Даже младшие сыновья Мейкара, Эйгон и Эймон — стояли чуть поодаль, притихшие и серьёзные не по годам. Все они выстроились полукругом, выслушивая наставления мейстера, который как раз заканчивал перевязку. Мейкар лежал в кровати, откинувшись на подушки. Его обнажённый торс был перехвачен полосами чистого льна, а на плече и бедре уже алели пятна проступившей сквозь бинты крови. Он выглядел уставшим, измотанным, и лицо его выражало крайнюю степень недовольства всей этой суетой. Но когда его взгляд, скользнув по лицам собравшихся, нашёл Лейну, замершую в тени у двери, всё изменилось. Мейкар мягко улыбнулся. И за столько дней, полных боли, тревог и сражений, это была его первая настоящая улыбка — такая удивительно тёплая, неожиданно нежная, предназначенная только ей одной. В ней не было ни стены, ни маски, ни притворства. Только облегчение от того, что она здесь. Эйгон, заметив, что Лейна наконец вошла, тихо выбрался из-за спины старшего брата, подошёл к ней и молча, по-детски непосредственно укутался в край её вуали, обернув полупрозрачную ткань вокруг себя, словно в кокон. Лейна не сдержала тёплой, мягкой улыбки. — Мой маленький принц, — прошептала она, наклоняясь к нему. Она одарила его объятием — крепким, полным невысказанной благодарности за этот жест чистого, незамутнённого доверия, — и получила не менее крепкое объятие в ответ. Маленькие руки сжались на её шее с неожиданной силой. — Да-да, они все поняли, мейстер, — устало произнёс Мейкар, прерывая наставления старика. Мейстер учтиво выпрямился и повернулся к остальным, обращаясь уже ко всем собравшимся. — Принцу нужен покой. Раны не глубокие, я их зашил. Останутся шрамы. Но, благо, ничего важного не было задето. — Он сделал короткую паузу и добавил, ни к кому конкретно не обращаясь: — Чего не скажешь о сопернике… Мейкар довольно усмехнулся — коротко, едва заметно, но этого хватило, чтобы Мирия бросила на сына взгляд, полный лёгкого раздражения. Эйрион, стоявший у двери, хмыкнул в кулак, но тут же осёкся под суровым взглядом бабушки. — Я нанесу мазь и дам принцу маковое молоко, это снимет боль и поможет уснуть, — продолжил мейстер. — Спасибо за вашу службу, — произнёс Бейлор, благодарно кивнув старику. — А теперь оставьте меня, — произнёс Мейкар, и его голос, хотя и был ослаблен усталостью, приобрёл знакомые властные нотки. — Я не умер, поэтому такое сборище людей не было необходимости собирать. Королева вздохнула и, бросив на собравшихся многозначительный взгляд, подтвердила: — Мой сын действительно в порядке. Идёмте. Ему нужен покой, а не толпа зевак у постели. Бейлор сразу всё понял и широким жестом указал всем на дверь. — Что ж, раз мы убедились, что наш принц в порядке, предлагаю оставить его. Все начали неохотно выходить. Эйгон, всё ещё цеплявшийся за вуаль Лейны, нехотя отпустил ткань и поплёлся к двери, то и дело оглядываясь. Дейрон, проходя мимо отца, едва заметно кивнул — коротко, по-мужски, — и Мейкар ответил ему таким же скупым кивком. Мейстер вытащил из своего ларца баночку с густой, пахнущей травами мазью и уже собирался начать наносить её на раны, но Мейкар устало бросил взгляд на старика. — Я сам смогу нанести… я вроде пальцы не ломал. В этот момент Лейна, всё ещё стоявшая чуть поодаль — она так и не двинулась к выходу вместе со всеми, — тихо, но отчётливо произнесла. — Позвольте мне, мейстер. Я знаю, как наносить. Великий мейстер на мгновение замер, переводя взгляд с неё на принца. Но, заметив, как смягчилось лицо Мейкара при этих словах, как ушло напряжение из сжатых челюстей, как дрогнули уголки губ, — он лишь понимающе кивнул. Он на всякий случай объяснил, что и как делать, какой слой наносить и как часто менять повязки, а затем, поклонившись, вышел следом за остальными. Дверь тихо закрылась. В покоях наконец воцарилась та самая тишина, которую Мейкар так просил. Тишина, нарушаемая лишь их дыханием и тихим потрескиванием свечей. Они остались вдвоём. Он — израненный, но живой. Она — с баночкой мази в руках и сердцем, переполненным любовью и облегчением. Лейна осторожно сняла со спины колчан со стрелами и убрала его вместе с луком на крышку сундука. Её движения были замедленными, почти ритуальными, словно она откладывала не оружие, а саму готовность к бою — ту, что не покидала её весь этот бесконечный день. Затем её руки поднялись к голове и начали распутывать застёжки вуали. Тонкая, полупрозрачная ткань, служившая ей невидимым щитом от чужих глаз, с тихим шелестом соскользнула с волос и упала на спинку кресла. Теперь она стояла перед ним без защиты. — Они все волновались за тебя, — произнесла она негромко, перебирая пальцами край снятой вуали. — Словно я первый раз был на турнире, — с лёгкой иронией отозвался Мейкар. Он попытался усмехнуться, но улыбка вышла усталой, чуть кривоватой. Лейна быстро промыла руки в тазу с водой, который оставил мейстер. Прохладная влага смыла с пальцев дорожную пыль и невидимые следы тревоги. Она по локоть оголила руки, и тонкие струйки воды заструились по бледной коже. Мейкар следил за каждым её движением. Она осторожно подошла к кровати и опустилась на её край, легко, почти невесомо, стараясь не потревожить его раны. Матрас едва заметно прогнулся под её весом. — Позволишь? — тихо спросила она. Мейкар молча кивнул. Его взгляд не отрывался от её лица. Лейна зачерпнула пальцами густую, пахнущую травами мазь. Холодный состав коснулся её кожи, и она на мгновение замерла. А затем, когда пальцы уже приблизились к его плечу, к краю повязки, с которой нужно было начинать, они задрожали. Мелко, предательски, выдавая всё то волнение, что она так старательно прятала. Её взгляд упал на его тело. Ещё вчера ночью оно было другим. Тёплым, невредимым, прижатым к ней в темноте. А теперь... перехваченное бинтами, с тёмными пятнами проступающей крови, с багровыми краями ран. Мейкар заметил эту дрожь. Почувствовал, как замерли её пальцы, не решаясь коснуться. Он взял её ладонь, осторожно, но крепко, — и сам поднёс к своему плечу, прижимая к тому месту, где мазь должна была лечь в первую очередь. — Не бойся. Твои руки мягче, чем у этого старика, — произнёс он. В голосе его звучала лёгкая, тёплая насмешка, но под ней скрывалось желание унять её тревогу, придать ей уверенности. Лейна выдохнула — коротко, прерывисто, — и начала наносить мазь. Первое прикосновение было почти невесомым. Но затем, почувствовав под пальцами тепло его кожи, ощутив, как расслабились мышцы под её ладонью, она начала двигаться увереннее, размереннее. Её пальцы скользили по краям ран, по покрасневшей, воспалённой коже, разглаживая мазь тонким, ровным слоем. Под пальцами она ощущала его тепло. Родное. Живое. То самое тепло, которое гнало прочь ледяной холод её ночных кошмаров. Она чуть сильнее наклонилась, заканчивая обрабатывать плечо, и прядь её распущенных волос соскользнула с плеча и упала ему на грудь. Мейкар замер. Он поддался чуть вперёд, забыв о боли, забыв о ранах, и вдохнул. Глубоко, полной грудью, вбирая в себя аромат её волос — смесь лаванды, полевых трав и чего-то неуловимо своего, родного. Лейна подняла голову, и в этот миг их лица оказались в опасной близости. Кончик её носа почти касался его. Её дыхание — тёплое, чуть прерывистое — коснулось его губ. Он был так близко, что она могла видеть каждую золотистую крапинку в глубине его тёмных зрачков, каждую тонкую морщинку у глаз, каждый крошечный шрам. Её взгляд невольно, почти против воли, упал на его губы. Пересохшие, чуть потрескавшиеся, но всё ещё манящие своей знакомой линией. Она вспомнила, как он целовал её в лоб. Сдержанно. Почти отстранённо. Словно не позволяя себе большего. Мейкар тоже смотрел на её губы. Его рука, всё ещё лежавшая поверх её ладони, чуть сжалась — не властно, а скорее в безмолвной, почти отчаянной мольбе. Тишина между ними стала густой, звенящей, наполненной всем тем, что они ещё не сказали друг другу — всеми страхами, признаниями и клятвами, которые теперь, после пережитого, казались такими простыми и необходимыми. Воздух сгустился, и единственным, что оставалось реальным во всём мире, было это притяжение — древнее, как сам свет, от которого невозможно было отвести взгляд. Его губы коснулись её. Мягко. Почти невесомо. Всего на краткий миг, а затем он снова замер, не углубляя поцелуй. Это было прикосновение вопрос, безмолвное... "Можно?". Он всё ещё помнил тот раз, когда отстранился от неё сам, сочтя себя недостойным. Теперь он оставлял выбор за ней. И Лейна ответила. Она поддалась вперёд, сократив то ничтожное расстояние, что он оставил между ними. Она позволила себя поцеловать, не яростно, как это было после турнира, когда адреналин ещё бушевал в крови, затуманивая разум. А нежно. Медленно. Её губы, мягкие и податливые, двигались в унисон с его, и в этом движении было больше доверия и любви, чем в самых страстных поцелуях. Его пальцы запутались в её волосах на затылке, нежно, но крепко удерживая её, и он углубил поцелуй. В тот же миг его вторая рука — та, что недавно сжимала рукоять булавы, — скользнула по её спине и одним плавным, уверенным движением подхватила её, усаживая прямо к себе на колени. Вес её тела, живой и тёплый, опустился на его бёдра. Лейна сквозь поцелуй тихо, испуганно выдохнула и попыталась приподняться, упершись ладонями в его грудь, чтобы перенести вес обратно на кровать. — Твоя нога, — прошептала она прямо в его губы, и голос её дрожал, разрываясь между страстью и тревогой. — Там рана… Но Мейкару было плевать. На рану. На боль. На мейстера с его наставлениями о покое. Всё это казалось таким ничтожным, таким далёким по сравнению с ней — живой, тёплой, любящей, сидящей в его объятиях. Его здоровая рука лишь крепче прижала её к себе за талию, не давая отстраниться, а губы нашли её губы снова, заглушая все возражения поцелуем, полным исцеляющей, всепоглощающей нежности. Её руки, сначала неуверенно замершие на его плечах, начали медленное, дразнящее путешествие вниз. Кончики пальцев скользнули по его шее, ощущая, как бьётся под кожей частый, сильный пульс. Затем спустились ниже, на грудь — туда, где бугрились старые, побелевшие от времени шрамы. Она касалась каждого из них по очереди, едва ощутимо, словно читала кончиками пальцев карту его битв. Она изучала его тело с благоговением, с которым прикасаются к священным рисункам. Мейкар сходил с ума от этих прикосновений. Не от страсти, а от чего-то гораздо более глубокого и опасного. От чувства, что его, впервые за долгие годы, приняли безоговорочно. Его пальцы на её талии сжались ещё сильнее, вдавливая тонкую ткань её платья. Он хотел быть ещё ближе. Чтобы между ними не осталось ни миллиметра пространства, ни тени сомнения. Чтобы её сердце билось прямо о его рёбра. Он тонул в ней. В её мягких, податливых губах, которые отвечали на каждое его движение с доверчивой нежностью. В её прикосновениях, исцеляющих старую, саднящую боль, о которой он и сам почти забыл. В ней — полностью. В её запахе, в её тепле, в самом факте её существования. Он не верил. Он, воин, прошедший огонь и сталь, не мог поверить, что ему — израненному, резкому, привыкшему к одиночеству и крови, — могла достаться она. За что? За какие заслуги боги, старые и новые, решили отдать волчицу с сурового, ледяного Севера — разъярённому, одинокому дракону с пылающего юга? Он не знал ответа. И сейчас, когда она была так близко, когда её дыхание смешивалось с его, а сердце колотилось где-то у самого горла, этот вопрос перестал иметь значение. Лейна поддалась чуть вперёд, приподнимаясь с его колен. Она с неохотой отстранилась от его губ, и их дыхание — тяжёлое, прерывистое, общее на двоих — повисло в нескольких сантиметрах между ними. Воздух, только что бывший раскалённым, вдруг стал прохладным, и она невольно вздрогнула от этой внезапной пустоты. Мейкар смотрел ей в глаза, не моргая, ожидая очередного приговора. Он видел, как она борется с собой, как дрожат её пальцы, как подрагивают ресницы, опущенные вниз. Его сердце, только что бившееся в груди ровно и сильно, пропустило удар. Неужели снова? Но Лейна прикусила губу — сильно, до побеления, до знакомого, едва уловимого движения, которое он уже научился читать. Её взгляд опустился куда-то вниз, на собственные руки, всё ещё лежащие на его груди. Губы раскрылись, но не могли произнести ни слова. Она словно стояла на краю пропасти, собираясь с духом для последнего, самого важного шага. Мейкар поддался чуть вперёд, забыв о повязках, забыв о боли. Он опустил голову, пытаясь заглянуть в её лицо, уловить её настроение, прочесть то, что она так отчаянно пыталась сказать. — Я сделал что-то не так? — произнёс он тихо. В его голосе не было ни стали, ни властности — только обнажённая, непривычная для него самого уязвимость. Он был готов услышать всё что угодно. Даже то, что она передумала. Лейна тихо произнесла: — Помоги… Она подняла глаза. И в этот раз её взгляд не бегал, не прятался. Он был прямым, открытым, полным той самой решимости, которая когда-то позволила ей выжить на Севере, а теперь давала силы сделать этот шаг. Она встретилась с его тёмными, ждущими глазами и, уже с более уверенным голосом, договорила. — Помоги снять платье. Глаза Мейкара расширились. Он смотрел на неё, не веря. Зрачки его стали больше, затапливая тёмную радужку, и в этой черноте отразился свет догорающих свечей. Он не дышал. Не шевелился. Ему потребовалось долгих три удара сердца, чтобы осознать смысл её слов. Она не передумала. Она не оттолкнула его. Она просила его. О том, что он сам себе запретил даже воображать. Его рука, лежавшая на её талии, чуть дрогнула. Лейна осторожно соскользнула с его колен. Она наклонилась лишь на мгновение, сбросила туфли одну за другой, и они с глухим стуком упали на каменный пол. Теперь ничто не отделяло её от холодных плит. Босые ступни коснулись камня, и этот контраст с жаром, всё ещё пульсирующим внутри, заставил её на мгновение замереть. Платье было массивным — чёрный бархат и бордовый шёлк, — и одной ей было не справиться. Она повернулась к нему спиной. Сердце билось так сильно, что, казалось, его стук был слышен во всём замке, заглушая и потрескивание свечей, и их собственное дыхание. Она услышала, как он встал с кровати. Тихий, почти жалобный скрип дерева раздался в тишине — кровать ощутила пустоту, оставленную его телом. Его шаги были медленными, осторожными, и каждый из них отдавался у неё где-то в животе тугой, сладкой дрожью. Пальцы Мейкара коснулись шнуровки корсета. Ирония этого момента была почти осязаемой. В день их свадьбы, здесь же, в этих покоях, он рывком сорвал завязки, разорвал ткань и оставил её в ужасе. А сейчас — сейчас его грубые, покрытые мозолями и шрамами пальцы двигались медленно, почти не касаясь шёлка. Он развязывал каждую петлю так бережно, словно держал в руках не платье, а крылья бабочки. Этот безмолвный контраст сказал ей больше, чем любые слова. Он помнил. И он исправлял. Она ощущала его дыхание на своей спине , тёплое, неровное, опаляющее кожу даже сквозь ткань. А затем его губы коснулись её шеи, туда, где бился пульс, а рука скользнула по талии, обхватывая её, притягивая чуть ближе. Лейна вздрогнула всем телом, и с её губ сорвался тихий, прерывистый вздох. Его прикосновения сводили её с ума — такие нежные, такие осторожные, такие непохожие на всё, что она знала раньше. Последняя завязка поддалась, и корсет с тихим, глухим стуком рухнул на пол. Мейкар осторожно, почти невесомо развернул Лейну лицом к себе. Их взгляды встретились, и в его глазах она увидела тот самый немой вопрос. Он всё ещё боялся. Всё ещё ждал, что она передумает. Но она не передумала. Девушка взялась за края рукавов и потянула тяжёлое платье вниз. Бархат и шёлк скользнули по её телу и мягко осели у ног, оставляя её лишь в тонкой, почти невесомой сорочке. Ткань была такой прозрачной, что в свете свечей угадывались очертания её тела. Мейкар мягко улыбнулся. Он протянул руку, обхватил её за талию и притянул к себе, накрывая её губы новым поцелуем, глубоким, неторопливым, полным обещания. Его руки блуждали по её телу, по спине, по волосам, изучая, запоминая, лаская. Она чувствовала, как под его пальцами расслабляются её мышцы, как уходит последнее напряжение, как страх окончательно отступает, уступая место чему-то новому — желанию, чистому и ясному. Лейна сделала несколько шагов вперёд, мягко, но настойчиво заставляя его пятиться, пока край кровати не коснулся его ног. Он опустился на матрас, но не отпустил её — потянул за собой, усаживая на свои колени, возвращая её туда, где она была мгновение назад. И теперь, сидя на нём, сквозь тонкую ткань сорочки, она почувствовала его возбуждение — твёрдое, горячее, требовательное. Она покраснела. Жар прилил к щекам, к шее, к самой груди — предательский, неконтролируемый, выдающий всё, что она пыталась скрыть за маской уверенности. Но она не отстранилась. Не спрятала лицо. Наоборот — она сама углубила поцелуй. Её пальцы скользнули в его волосы, сжимая их в кулак с той же отчаянной нежностью, с какой он держал её. А затем она упёрлась ладонью в его грудь — осторожно, чтобы не задеть раненое плечо, — и надавила, заставляя его лечь на спину. Мейкар подчинился. Он откинулся на подушки, глядя на неё снизу вверх, и в его тёмных, расширенных от желания глазах читалось изумление, смешанное с обожанием. Она нависла над ним — Волчица Севера, его жена, его любовь, и он понял. Это именно то, чего он хотел. Быть не хозяином, не завоевателем. Быть завоёванным ею. Его руки, словно жившие собственной жизнью, скользнули вверх. Широкие, горячие ладони легли на её спину, прошлись вдоль позвоночника, ощущая каждый изгиб, каждую ложбинку. Затем спустились ниже ,на талию, на бёдра, сжимая мягкую плоть сквозь тонкую ткань сорочки. Он изучал её тело так, словно держал в руках бесценное сокровище, которое боялся разбить. И сквозь поцелуй Лейна выпустила тихий, приглушённый стон. Этот звук — невольный, искренний, полный желания — пронзил его, как удар молнии. Этого было достаточно. Он прижал её к себе рукой, крепче, плотнее, и ощутил, как её тело поддаётся, как она прижимается к нему всем своим существом. Сквозь тонкую ткань сорочки он чувствовал всё: жар её кожи, биение её сердца где-то у самой груди, и то, как её соски затвердели от его прикосновений, превратившись в две крошечные, твёрдые горошины. Мейкар умирал от этого чувства. Умирал и воскресал заново с каждым её вздохом. Но лежать на спине, позволяя ей вести, было для него сладкой пыткой. Мужчина с трудом, почти с рычанием, перевернул Лейну, меняя их местами. Теперь он был сверху. Он нависал над ней, опираясь больше на здоровую руку, и его тело, перехваченное бинтами, казалось скалой, заслонившей весь мир. Она лежала перед ним — такая трогательная в своей беззащитности, такая красивая. Распущенные волосы разметались по подушке, щёки пылали, губы припухли от поцелуев, а в глазах, устремлённых на него, плескалась смесь желания и робкого смущения. Он осторожно, едва касаясь, начал задирать подол её сорочки. Ткань скользила вверх по её ногам, по бёдрам, по животу, обнажая бледную, словно лунный свет, кожу. Когда сорочка подошла к шее, Лейна сама вытянулась, приподнимая голову и плечи, помогая ему снять последнее, что их разделяло. Тонкий лён соскользнул с неё и упал на пол, присоединяясь к груде её платья. Теперь она была абсолютно голой. И в тот же миг её руки невольно, повинуясь инстинкту, скользнули вверх и прикрыли грудь. И тогда он увидел его. Ожерелье из валирийской стали, единственное, что на ней осталось. Тёмный металл с волновым узором мерцал в ямочке между ключицами, словно напоминание обо всём, что они прошли. О том дне, когда она сорвала его и швырнула к его ногам. О том вечере, когда молча вложила в его ладонь, возвращая не украшение, а себя. Она сняла всё, кроме этого. Это вызвало лёгкую, тёплую усмешку у Мейкара. Не насмешку — скорее умиление, смешанное с нежностью. — Ты такая красивая, — произнёс он тихо, почти благоговейно. Он наклонился, и его губы коснулись ожерелья — легко, почти невесомо, задержавшись на нём на мгновение дольше, чем требовалось. Затем скользнули ниже, к шее, к ямочке у ключицы. Мейкар начал осыпать её тело поцелуями — медленно, поклоняясь каждому сантиметру. Губы коснулись шеи, задержались в ямочке у ключицы, спустились ниже. Его дыхание обжигало кожу, оставляя за собой влажные, прохладные дорожки. Когда его губы опустились к груди, руки Лейны, до этого прикрывавшие её, медленно расслабились. Вместо того чтобы прятаться, её пальцы потянулись к нему — к его плечам, к затылку, зарываясь в волосы, притягивая ближе. Он целовал каждую грудь отдельно. Медленно. Почти ритуально. Его язык очерчивал круги, губы ласкали чувствительную кожу. Но он не был бы Мейкаром, если бы не прикусил слегка затвердевший сосок. Не сильно — ровно настолько, чтобы по её телу пробежала сладкая, острая дрожь. Из груди Лейны вырвался громкий, прерывистый вздох, полустон-полувскрик. Она выгнулась под ним, и её пальцы сильнее сжались в его волосах. Он смотрел на неё, наблюдал за каждой реакцией. За тем, как вздрагивают её ресницы, как приоткрываются губы, как подрагивают пальцы, всё ещё запутанные в его волосах. Он боялся сделать что-то не так. Боялся причинить боль, спугнуть, разрушить это хрупкое, кристальное доверие, которое она ему подарила. Каждое его прикосновение было вопросом, а не утверждением. "Так?" — спрашивали его губы, спускаясь ниже по животу. "Тебе хорошо?" — безмолвно вопрошали пальцы, скользя по изгибу её бедра. Когда он наконец дошёл до её лона, Лейна резко приподнялась на локтях. Её глаза, затуманенные желанием, расширились, и в них мелькнула тень прежнего смущения, смешанного с тревогой. Она словно хотела что-то сказать, остановить его, спрятаться. Но Мейкар мягко, настойчиво положил свою широкую ладонь на её грудь — туда, где всё ещё колотилось сердце, и осторожно надавил, заставляя её снова опуститься на подушки. — Доверься мне, — произнёс он одними глазами, потому что голос бы дрогнул. Он взял её ногу, осторожно, почти благоговейно — и закинул себе на здоровое плечо. Рана на другом плече натянулась, посылая тупой, ноющей болью по всей руке, но он проигнорировал её. Сейчас существовала только она. Её тепло. Её запах. Её прерывистое, частое дыхание. Лейна не успела ничего произнести. Даже если бы хотела — слова растворились в тихом, судорожном вскрике, сорвавшемся с её губ, когда она почувствовала его язык. Горячий. Влажный. Нежный. Он провёл им медленно, почти мучительно медленно, пробуя её на вкус, изучая её самую интимную, самую уязвимую часть. Она вытянулась всем телом, спина изогнулась дугой, пальцы вцепились в простыни, сминая тонкий лён. И из груди сорвался уже более громкий, более свободный стон, который заполнил всю комнату, отражаясь от каменных стен. Мейкар сделал это снова. И снова. Его язык двигался размеренно, ритмично, то ускоряясь, то замедляясь, и каждое движение, каждая смена ритма заставляли её вздрагивать и задыхаться. Ладони сильнее сжимали её бёдра, притягивая ближе, не давая отстраниться, не позволяя сбежать от наслаждения. Она слышала его — его дыхание, его тихие, гортанные звуки удовольствия, которые он издавал, словно сам упивался этим моментом не меньше, чем она. Она чувствовала его — каждой клеточкой своего существа, всем своим телом, которое он держал в своих руках, словно бесценный музыкальный инструмент, извлекая из него самые прекрасные, самые сокровенные звуки. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать. Были только они. Его губы. Её стоны. И бесконечная, всепоглощающая нежность. Когда он оторвался от неё и приподнялся, его голос прозвучал тихо, но в нём слышалась та самая, непривычная для него забота, которую он учился проявлять только с ней. — Сейчас может быть больно, — прошептал Мейкар. Лейна тяжело дышала, и смысл его слов не сразу дошёл до её затуманенного сознания. Она почувствовала его ладонь там, внизу. Пальцы, всё ещё влажные от неё самой, поглаживали нежную кожу, собирая её естественную влагу и распределяя её медленно, бережно, словно смазывая драгоценное масло. А затем его палец — сначала один — осторожно вошёл в неё. Из груди вырвался хриплый, прерывистый вздох. На пару мгновений ощущение было не из приятных — слишком непривычно, слишком тесно. Тело напряглось, пытаясь отвергнуть вторжение. Но затем, доверяясь ему, доверяясь себе, она усилием воли расслабила мышцы. И напряжение ушло, сменившись чем-то новым — чувством наполненности, от которого по спине пробежала тёплая, сладкая дрожь. Второй палец присоединился к первому, и теперь она ощущала его движения — медленные, осторожные, готовящие её для него. Мейкар приподнялся выше и накрыл её губы своими. Поцелуй был глубоким, тягучим, он старался перевести её внимание наверх, на язык, который танцевал с её языком, на губы, которые двигались в унисон с её губами. А его пальцы тем временем продолжали свою работу внизу, мягко, ритмично, настойчиво растягивая её. Сквозь поцелуй Лейна тихо издавала звуки — не стоны даже, а какие-то беспомощные, прерывистые всхлипы удовольствия, от которых у него самого перехватывало дыхание. Её тело, уже не подчиняясь разуму, начало двигаться само. Она невольно качнула бёдрами — сначала один раз, потом другой, насаживаясь на его пальцы, и этот неосознанный жест вызвал у Мейкара тёплую, полную обожания улыбку. Она отдавалась ему. Полностью. Он наклонился к её уху, и его горячее дыхание защекотало нежную кожу. — Боги… как ты прекрасна, — прошептал он, и голос его дрогнул от переполнявших чувств. — Будь всегда со мной. Это было не приказом. Это было мольбой. Самой искренней и самой уязвимой из всех, что он когда-либо произносил. Лейна не ответила словами. Она протянула руку и притянула его к себе за затылок. Её губы нашли его губы в поцелуе, почти требовательном, почти отчаянном. Это был её ответ. Они больше не могли терпеть. Это ожидание — долгое, мучительное, длиною в целую жизнь, — достигло своего предела. Мейкар навис над ней, опираясь на руки. Его пальцы медленно, нехотя выскользнули из неё, оставляя после себя пустоту и трепет предвкушения. И теперь между ними не осталось ничего. Только он. Только она. И этот миг. Мейкар на мгновение отстранился. Одним резким, раздражённым движением он стянул с себя лёгкие штаны — последнее, что скрывало его от неё, — и отбросил их в сторону. Теперь он был полностью обнажён, и свет догорающих свечей падал на его тело: широкие плечи, грудь, перехваченную бинтами, и ниже — туда, где его желание предстало перед ней во всей своей откровенной, пугающей силе. Лейна тяжело сглотнула. Её глаза расширились, а дыхание на мгновение замерло в груди. Это... оно было больше, чем она думала. Больше, чем она могла себе представить в своих самых сокровенных, самых тайных мыслях. Он заметил её реакцию. Заметил, как дрогнули её ресницы, как она инстинктивно сжалась, и сразу же остановился. Его рука легла на её бедро, поглаживая успокаивающе. — Лейна? — произнёс он тихо. В его голосе не было ни тени нетерпения, ни упрёка. Только забота. Только готовность отступить в любой момент. — Если пожелаешь, я остановлюсь. Вместо ответа она нашла его ладонь, лежащую на её бедре, и переплела свои пальцы с его. Жест был простым, но в нём было всё её доверие, вся её решимость идти до конца. — Я хочу, — прошептала она. Этого было достаточно. Её слова — твёрдые, ясные, без тени сомнения — стали для него тем самым разрешением, которого он ждал. Мейкар собрал оставшуюся влагу с её бёдер, с её лона, и распределил по всей длине, особенно по головке. Прикосновение к самому себе заставило его на мгновение прикрыть глаза и сдавленно выдохнуть — он сам был на пределе. Затем он пристроился у её входа, и головка упёрлась в неё — горячая, твёрдая, требовательная. Лейна затаила дыхание. Её пальцы инстинктивно сжались на его плечах, но взгляд не дрогнул. Она смотрела ему прямо в глаза — широко раскрытыми, доверчивыми, в которых не было и тени страха, только ожидание и бездонная, всепоглощающая любовь. И он двинул бёдрами вперёд. Медленно. Осторожно. Давая ей время привыкнуть, давая её телу возможность принять его. Сначала — лишь самую головку, растягивая её, заполняя собой. Она была такой тесной, такой горячей, такой невероятно... его. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, и его лоб прижался к её лбу. Их дыхание смешалось. Их сердца бились в унисон. А потом он двинулся дальше — глубже, пока не вошёл в неё полностью, до самого конца. Это было медленное, неумолимое вторжение, которое заполнило её всю без остатка. Лейна сжалась. Глаза зажмурились сами собой, ресницы задрожали, а дыхание замерло где-то в груди. Она ощущала его сильно. Слишком сильно. Всем телом. Каждый его вздох, каждое малейшее движение, каждую пульсацию его плоти — она ощущала глубоко внутри себя. Он был везде. Он заполнил её до краёв. И это было... ошеломляюще. Она судорожно, глубоко вздохнула, и на одном этом вдохе почувствовала, как напряжённое тело начинает поддаваться ему. Его рука скользнула вниз, к её ноге, и осторожно закинула её себе на бедро, заставляя Лейну скрестить ноги за его спиной. Этот простой жест изменил угол проникновения, позволил ему войти ещё глубже, если это вообще было возможно. И в то же время он словно закрыл их обоих в этом коконе, сплетённых тел, сплетённых душ, сплетённых судеб. Он начал целовать её лицо. Нежно. Исцеляюще. Губы коснулись закрытых век — сначала одного, потом другого, словно умоляя открыть глаза. Затем скользнули по скулам, по вискам, по лбу. Он целовал каждую клеточку её лица, оставляя на коже влажные, горячие дорожки. Затем спустился ниже — на шею, туда, где под кожей часто-часто бился пульс, где она была особенно чувствительной. Из его губ вырывались тихие, прерывистые признания, которые он, казалось, даже не осознавал, произнося вслух. Они были такими же естественными, как дыхание. — Я люблю тебя... — прошептал он прямо в её шею. — Люблю... А затем он чуть отстранился, ловя её взгляд, и его голос — низкий, хрипловатый, дрожащий от едва сдерживаемого напряжения — прозвучал почти умоляюще. — Прошу, взгляни на меня, Лейна. Девушка открыла глаза. И встретилась с ним. С его тёмными, бездонными глазами, в которых плескалась вся вселенная — его любовь, его страх, его надежда, его боль. Всё, что он так долго прятал. И в этот миг он сделал первый толчок. Медленный, плавный, почти до самого конца, а затем, обратно, заполняя её снова. Из груди Лейны вырвался тяжёлый, прерывистый вздох — не боли, а чистого, всепоглощающего ощущения наполненности. Мейкар поймал этот вздох губами, словно драгоценный дар, словно сам воздух, которым она дышала. Второй толчок. Она была безумно тугой, невероятно узкой. Её мышцы сжимали его, обхватывали со всех сторон, пульсировали в такт её сердцу. Каждое движение требовало от него неимоверных усилий, чтобы не сорваться, не поддаться инстинктам, не начать двигаться быстрее, жёстче, отчаяннее. Он еле терпел. Терпел ради неё. Ради того, чтобы её первый раз не был болезненным или пугающим. Ради того, чтобы она запомнила только его любовь. Она чувствовала, как он дрожит. Не от страсти, а от напряжения. От того, как сильно он сдерживает себя ради неё. И от этого понимания внутри неё что-то перевернулось — страх ушёл полностью, оставив только желание быть ещё ближе. — Мейкар...пожалуйста… — выдохнула она, сама не зная, о чём просит — чтобы он остановился или чтобы никогда не останавливался. Он не ответил. Только прижался лбом к её лбу, зажмурившись на мгновение, и шумно выдохнул — так, словно сбросил с плеч невидимую гору. Третий толчок. Четвёртый. Они были не менее тугими, но в этот раз что-то изменилось — угол, глубина, или, возможно, сама Лейна начала наконец расслабляться, принимая его целиком. Она выгнулась под ним, и из её груди вырвался тихий, приглушённый стон, который она спрятала в его плечо, вжавшись в него всем телом, словно искала защиты даже здесь, даже сейчас, в момент наивысшей близости. Мейкар на мгновение опустил взгляд вниз, туда, где их тела соединялись. На его члене алела кровь — её кровь, — но её было не так много, как он боялся. Всего несколько капель, смешанных с её естественной влагой. Он облегчённо выдохнул и прижался губами к её виску. Значит, всё не так плохо. Значит, он не причинил ей сильной боли. Эта мысль придала ему уверенности, развязала тот тугой узел страха, что сковывал его движения. В один из толчков Лейна робко, почти незаметно подалась бёдрами навстречу. Это было крошечное, едва уловимое движение, но он уловил его. Почувствовал, как её тело, до этого лишь принимавшее, впервые ответило. И это стало для него сигналом. Она готова. Он начал двигаться чуть плавнее, чуть ритмичнее, находя тот самый темп, который заставлял её дыхание сбиваться, а пальцы сжиматься на его плечах. Лейна потянула его за шею, притягивая к себе, и он опустился ниже, ложась на неё почти всем весом, но всё ещё опираясь на здоровую руку, чтобы не давить. Теперь между их телами не осталось и миллиметра пространства. Её грудь прижималась к его груди. Её пальцы скользили по его спине, очерчивая старые шрамы, оставляя новые, крошечные полумесяцы от ногтей. Комнату заполнили звуки: тихие, ритмичные шлепки, влажные и откровенные, прерывистые стоны, которые срывались с её губ всё чаще и громче, его собственное дыхание — тяжёлое, хриплое, перемежающееся тихими, гортанными проклятиями, и подо всем этим — низкий, утробный скрип кровати, отсчитывающий их общий ритм. И запах — их общий запах, смесь пота, желания, лаванды и крови. И на очередном толчке она простонала — уже громче, свободнее, не пряча этот звук. Её ногти впились в его спину, оставляя алые дорожки на коже. От этой смеси боли и наслаждения у Мейкара потемнело в глазах. Он начал двигаться уже чуть увереннее, чуть глубже, но всё ещё сдерживая себя, всё ещё следя за каждым её звуком, за каждым вздохом, за каждым движением её бёдер. Он уткнулся лицом в изгиб её шеи, вдыхая её запах, чувствуя, как под губами пульсирует её жилка. Он чувствовал, как она сжимает его внутри — туго, ритмично, неконтролируемо. Как её тело начинает дрожать, приближаясь к вершине. Её мышцы пульсировали вокруг него, и каждая пульсация посылала по его позвоночнику волну острого, почти невыносимого наслаждения. Мейкар усилил толчки. Из её губ сорвалось его имя. — Мейкар... Она произносила его имя так, словно это была молитва. Словно боялась забыть его, потерять в вихре ощущений. Её голос дрожал, срывался, и в этом звуке было всё — её любовь, её доверие, её полная, абсолютная капитуляция перед ним и перед собой. От этого у него почти сорвало крышу. Он был уже на самом краю, на грани, за которой не было ничего, кроме ослепительного, всепоглощающего экстаза. Он начал двигаться быстрее, отчаяннее, теряя остатки контроля. Ритм сбился, стал рваным, почти животным. — Я... — её голос был почти умоляющим, прерывистым, — я... люблю... Она не договорила. Потому что в этот самый миг ощутила это. Странное, незнакомое, не поддающееся описанию чувство — словно тугой ком, скрученный где-то глубоко внизу живота, вдруг резко, ослепительно распутался. Её тело выгнулось дугой, шея изогнулась назад, и горячая, липкая, приятная волна накрыла её с головой — от макушки до кончиков пальцев. Она задрожала, забилась под ним, и её внутренние мышцы сжали его с такой силой, что он не смог больше сдерживаться. Мейкар сделал два последних, рваных толчка и почти с рыком — медведя, раненого зверя, — кончил. Его тело напряглось, застыло на мгновение, а затем он рухнул на неё, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Весь его вес опустился на неё, но она даже не заметила этого. Они лежали, тяжело дыша, не в силах произнести ни слова. Их сердца колотились в унисон, их кожа блестела от пота, их дыхание смешивалось в нескольких сантиметрах друг от друга. Она всё ещё ощущала его в себе — как он пульсирует, затихая, как его горячее семя наполняет её, стекает по внутренней стороне бедра. И это ощущение — его присутствия внутри неё, его жизни внутри неё — было самым правильным, самым завершённым из всего, что она когда-либо испытывала. Мейкар первым нарушил молчание. Он не поднял головы, не пошевелился. Только его губы, прижатые к её коже, едва заметно шевельнулись, и тихий, охрипший шёпот коснулся её шеи. — Теперь ты моя, Лейна.