Клятва

***

Лейна выпрямилась. Её спина стала прямее клинка, а глаза — острые, цепкие, всё подмечающие — осмотрели вошедшего с ног до головы за долю секунды. Но они не выдали ничего. Ни страха, ни узнавания, ни той ледяной волны ужаса, что уже начала подниматься откуда-то из живота. — Вас ждёт ваш муж, — произнес неизвестный мужчина. Голос мужчины был под стать его внешности: низкий, с хрипотцой, лишённый даже намёка на почтительность. Его одежда — неопрятная, местами в засохшей грязи, словно он спал в ней не одну ночь. Волосы — чёрные, сальные — небрежно свисали вдоль лица, а само лицо, с грубыми, будто вытесанными из камня чертами, не отражало и тени доброжелательности. От него пахло потом, дымом и кислым вином. Северянка мягко улыбнулась — той самой светской, ничего не значащей улыбкой, которую она отточила до совершенства. Ни один мускул на её лице не дрогнул, хотя сердце уже колотилось где-то в горле. — Спасибо, что сообщили, — произнесла Лейна. Она сделала шаг назад к кровати. Медленный, плавный, словно она просто хотела взять забытую вещь. Но на самом деле она увеличивала дистанцию. Поворачиваться к нему спиной было нельзя — она чувствовала это чутьём. Он не вышел. Просто стоял в проёме, заслоняя собой единственный путь к отступлению, и смотрел на неё. Его взгляд — медленный, оценивающий, липкий — скользил по её лицу, по тонкой сорочке, по босым ногам. И эта заминка, это молчание, выдала её тревогу с головой. — Я вас услышала, — произнесла она, и её голос стал ледяным, лишённым каких-либо эмоций. Она вложила в него всю властность, на какую была способна. — Вам нужно покинуть мои покои. Мне нужно одеться. Мужчина усмехнулся — криво, недобро. Его губы растянулись, обнажая неровные, жёлтые зубы. Он постоял ещё мгновение, наслаждаясь её мнимой беспомощностью, а затем всё же шагнул назад. Но вышел он медленно, почти лениво, и его взгляд при этом жадно осматривал каждую вещь в покоях: цветы, украшения, шкатулки. Словно запоминал. Оценивал. Дверь закрылась. Мейкар бы никогда не послал такого человека. Лейна знала это так же твёрдо, как знала своё имя. Она в лицо знала многих гвардейцев — по именам, может, и нет, но по лицам точно. Этого она никогда не видела. Как только щёлкнула дверь, Лейна прикрыла рот ладонью. Ужас — чистый, животный, парализующий — накрыл её с головой. Её глаза судорожно заметались по покоям, ища хоть что-то, что угодно, что могло бы стать оружием. Взгляд зацепился за разделочный нож. Заботливая Эсме, случайно оставила его на столике с фруктами. Короткое, но острое лезвие тускло блеснуло в свете угасающих свечей. Девушка метнулась к столику и схватила нож. Пальцы сомкнулись на рукояти — крепко, до побеления костяшек. Она постаралась ухватиться им как можно удобнее, чувствуя холодную, успокаивающую тяжесть металла. Это было не оружие воина, а жалкая кухонная утварь, но сейчас он казался ей драгоценнее валирийской стали. Она осторожно, стараясь не дышать, скользнула за дверь. Прижалась спиной к холодной каменной стене, чувствуя, как шершавая кладка царапает кожу сквозь тонкую ткань. Ждать долго не пришлось. Дверь распахнулась с грохотом — от мощного удара ногой. Петли жалобно взвизгнули. Мужчина влетел в покои с раздражённым рычанием. Её не было. На первый взгляд. Он начал раздражённо обходить покои, заглядывая за ширму, скидывая ногой вазы с цветами, хватая и отбрасывая подушки. Его шаги были тяжёлыми, злыми. А Лейна в этот самый момент, не издавая ни звука, начала выскальзывать за дверь. Она двигалась как тень — ни скрипа, ни шороха. Одно она не учла. За дверью, в тёмном коридоре, был ещё один. — Блять! Ты куда смотришь, идиот! — тихо, но злобно прошипел мужской голос прямо над её ухом. Кислое дыхание обожгло шею. Он попытался ухватить её за распущенные волосы — грубо, по-хозяйски. Его пальцы уже почти сомкнулись на прядях. Но Лейна была быстрее. Рефлексы, отточенные годами охоты и тайных тренировок с луком, сработали раньше, чем разум успел осознать опасность. Она резко, без замаха, ударила ножом по его ладони. Лезвие с тошнотворным, влажным звуком вспороло кожу. Мужчина взвыл, отшатнулся, прижимая раненую руку к груди. Кровь тут же закапала на каменный пол. Но тот, что был в покоях, уже выскочил на шум. Он тоже попытался ухватить Лейну — схватить за плечо, за шею, за что угодно. Её рука, всё ещё сжимающая нож, взметнулась снова — быстрая, отчаянная, точная. Лезвие полоснуло его по плечу, оставляя глубокую, рваную рану. Ткань куртки тут же пропиталась кровью. Мириться с её нравом они больше не собирались. Тот, кого она ранила в плечо, даже не взглянул на свою рану. Он просто, без церемоний, без замаха, ударил её по голове. Тяжёлый кулак, словно молот, обрушился на висок. Удар был такой силы, что Лейна даже не успела осознать боль. Мир перед глазами вспыхнул ослепительно-белым, а затем провалился в глухую, звенящую черноту. Она рухнула на каменный пол, как подкошенная, даже не успев вскрикнуть. — Сука, тупая шлюха, — прошипел мужчина, потирая ушибленный кулак. Он присел на корточки и всмотрелся в бледное, безжизненное лицо девушки. Кровь из рассечённой брови уже начинала заливать ей глаз. — Ты, блять, убил её, — произнёс другой с тревогой, щупая пульс на её шее. — Бери её, у нас мало времени. Мужчина в грязной одежде опустился на колени рядом с бесчувственным телом. Его глаза горели злобой и похотью. — Эту суку надо наказать, — произнёс он, и его пальцы потянулись к шнуровке собственных брюк. Но второй резко, с отвращением оттолкнул его. — Ты, блять, совсем?! — прошипел он, глядя на подельника с презрением. — Нам дали приказ. Вынести её из замка в целости и сохранности. — Я возьму сзади, никто и не заметит, — огрызнулся первый, сверкая глазами. Вдалеке, в глубине коридора, внезапно послышались шаги. Тяжёлые, размеренные. Шаги человека в доспехах. Гвардейца. — Бери её и уходим, — прошептал второй, вскакивая на ноги и хватая Лейну за плечи. — Иначе нас повесят. Обоих. Первый, скрипнув зубами от злости и неутолённого желания, подхватил девушку за ноги. Вдвоём они подняли безвольное тело и, стараясь ступать как можно тише, растворились в темноте бокового коридора, оставив после себя лишь опрокинутую вазу с цветами, лужу крови и одинокий, окровавленный нож на каменном полу.

***

Тем временем в другом крыле замка, глубоко под землёй, в лабиринте узких, сырых переходов, о существовании которых знали лишь немногие, двигалась группа. Эйрион шёл впереди всех, ориентируясь в темноте почти наощупь — он помнил дорогу с прошлого раза. Его шаг был широким, уверенным, а на губах играла та самая дерзкая, самодовольная улыбка победителя. Левой рукой он небрежно подбрасывал и ловил подаренный кошель, и монеты внутри приятно, многообещающе звенели при каждом движении. Сразу за ним, держась почти вплотную, шагал Матарис, а замыкал их небольшую процессию Дейрон, чьи шаги были медленными и неохотными. Единственным источником света был факел в руке Валарра. Он шёл сразу за Эйрионом, высоко подняв его, и неровное, дрожащее пламя отбрасывало на стены их длинные, уродливые тени, которые плясали и корчились, словно живые. Круг света был небольшим, а за его пределами смыкалась густая, почти осязаемая тьма. В этой тьме тонули и низкие каменные своды, и грубые, источающие влагу стены, и ответвления боковых туннелей, уходящие в неизвестность. — Так куда мы идём на этот раз? — произнёс Матарис, и его голос, ещё по-юношески звонкий, эхом отразился от невидимых стен где-то впереди. В нём слышалось неподдельное воодушевление, смешанное с лёгкой тревогой. Он старался держаться ближе к брату, в спасительном круге света, но его выдавали горящие глаза и то, как он нервно теребил край своего камзола. Эйрион даже не обернулся. Он лишь хмыкнул, и его улыбка стала шире, циничнее. — Мы идём присунуть твой член в девку, Матарис, — бросил он через плечо с той же лёгкостью, с какой мог бы сказать "мы идём смотреть на лошадей". Юноша споткнулся на ровном месте и удивлённо, почти испуганно взглянул на старшего брата, ожидая от Валарра хоть какого-то опровержения. Но Валарр лишь устало покачал головой, не отрывая взгляда от тропы перед собой. Свет факела в его руке даже не дрогнул. Этот жест был полон братской обречённости: "Не обращай внимания. Он сегодня в ударе". Дейрон плёлся самым последним, на самой границе света и тьмы. Его шаги были медленными, словно каждое движение давалось ему с огромным трудом. Со стороны могло показаться, что его заставили идти силой. Но это было не так. Он любил такие вылазки. Здесь, в этом мрачном подземелье, вдали от осуждающих взглядов отца, он мог пить столько, сколько хотел, и никто не смел сказать ему ни слова. Матарис скривил лицо, когда особенно едкий, сточный запах ударил в ноздри. Он прижал рукав к лицу. — Разве нам не разрешили покидать замок? — спросил он, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — Зачем мы идём здесь? Тут воняет, как... как в выгребной яме! Эйрион резко остановился и повернулся к нему. Свет факела, который держал Валарр, упал на его лицо снизу вверх, исказив черты, сделав их жёсткими, почти демоническими. — Не нравится? — процедил он, глядя на младшего кузена сверху вниз. — Возвращайся к своей матушке. Поплачься ей в юбку, как ты любишь. Между ними уже начинала зарождаться перепалка. Матарис вспыхнул, его щёки залились краской, а кулаки сжались. Он открыл рот, чтобы ответить что-то резкое, но не успел. Дейрон, который только что плёлся в хвосте, на самой границе тьмы, вдруг оказался между ними. Его движение было быстрым, почти бесшумным, и в нём не было и тени привычной лени. Он встал так, чтобы закрыть Матариса от Эйриона, и его рука легла на рукоять кинжала. Глаза его, обычно затуманенные вином или сном, сейчас были острыми и настороженными. Они всматривались не в братьев, а в густую, непроглядную черноту коридора впереди. — Мы не одни, — произнёс он тихо, но отчётливо, и его голос прозвучал как удар хлыста в этой звенящей тишине. Все трое мгновенно замерли. Эйрион, забыв о Матарисе, прислушался, его рука потянулась к мечу. Валарр выпрямился, и пламя факела в его руке затрепетало, отбрасывая на стены ещё более безумные, прыгающие тени. Матарис, побледнев, затаил дыхание, вжимаясь в плечо брата. Эйрион, не колеблясь ни секунды, вытащил из ножен подаренный отцом меч. Валирийская сталь с тихим, многообещающим шелестом покинула ножны, и в свете единственного факела клинок вспыхнул тёмным, волнообразным узором — словно жидкий дым, застывший в металле. Он выставил его вперёд, принимая низкую боевую стойку, и его глаза, ещё мгновение назад горевшие предвкушением ночных утех, теперь превратились в две холодные, сосредоточенные щёлочки. Из всех четверых настоящие клинки были только у двоих: у него и у Валарра. Дейрон, вечно полагавшийся на авось, имел при себе лишь небольшой кинжал — тот самый, с узкой, почти игрушечной рукоятью, который годился разве что для разрезания фруктов или, в крайнем случае, для удара в спину. Матарис же и вовсе был безоружен. Звуки — шаги, приглушённые голоса, какой-то глухой стук — издавались откуда-то эхом, отражаясь от каменных стен и сводов. Источник их находился не прямо по курсу, а где-то сбоку, в одном из боковых ответвлений туннеля. В том самом, по которому они никогда не ходили. Он был уже, темнее, и от него всегда веяло особенно затхлой, могильной сыростью. Матарис, чьё лицо в дрожащем свете факела казалось совсем бледным, настороженно произнёс, и его шёпот прозвучал в тишине как крик: — Я думаю... нужно вернуться назад. Позвать стражу. Но Эйрион явно хотел другого. Он даже не обернулся на слова кузена. Его спина, обтянутая тёмной тканью камзола, была прямой и напряжённой. Он уверенно, почти бесшумно пошёл вперёд, в сторону ответвления, и его меч был по-прежнему выставлен перед собой, готовый и колоть, и рубить. Валарр, не говоря ни слова, сунул свой факел в дрожащие руки младшего брата. Матарис едва не выронил его, но успел перехватить обеими руками. Теперь он стал их единственным источником света, маяком в этой кромешной тьме. Валарр же, освободив руки, вытащил свой меч. Сталь вышла из ножен с тихим, зловещим звоном. Он встал плечом к плечу с Эйрионом, заслоняя собой младшего. Напряжение нарастало с каждым шагом, с каждым ударом сердца. Казалось бы, обычная их ночная прогулка, полная запретных удовольствий, накрывалась медным тазом, превращаясь в нечто мрачное и опасное. Тишина стала густой, вязкой, нарушаемой лишь их собственным дыханием, шорохом шагов и звуками, доносящимися из тьмы. Эйрион первым увидел их. Вдалеке, метрах в десяти, на самой границе света, отбрасываемого факелом Матариса, двигались две фигуры. Они шли быстро, но неуклюже, словно несли что-то тяжёлое и неудобное. У одного из них на плече лежало что-то... или кто-то. Безвольное тело, облачённое во что-то светлое. Тонкая ткань, казалось, мерцала в отблесках далёкого пламени. Но без хорошего освещения, без нормального факела, было почти невозможно разглядеть детали. Эйрион замер, прищурившись, пытаясь понять, что именно он видит. Его челюсть сжалась. Валарр, стоящий рядом, тоже напрягся, вглядываясь в темноту поверх его плеча. Эйрион поджал губы. Его глаза, сузившись до щёлочек, безуспешно пытались пронзить густую, почти осязаемую тьму коридора. Фигуры впереди были лишь размытыми силуэтами, тенями среди теней. — Я ничего не вижу, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе прозвучала досада, смешанная с растущей тревогой. Он резко, не оборачиваясь, выхватил факел из рук опешившего Матариса. Юноша даже не успел ничего сказать, только беззвучно открыл рот. Эйрион перехватил древко поудобнее, оценивая его вес и баланс. Пламя затрепетало, грозя погаснуть от резкого движения, но устояло, затанцевав с новой силой. Он бросил быстрый, почти хищный взгляд на брата и кузенов — на их лица, полускрытые нахлынувшей тьмой, на Валарра, уже готового сделать шаг вперёд, на побелевшего Матариса. — Надеюсь, не промажу, — произнёс он, и в его голосе не было ни тени сомнения, только холодный азарт. Никто не успел его отговорить. Никто даже не успел осознать, что он задумал. Эйрион сделал короткий, мощный замах и со всей силы, вкладывая в бросок всю свою ярость и нетерпение, швырнул горящий факел в спину уходящим фигурам. Факел, кувыркаясь и разбрасывая снопы искр, понёсся по дуге, словно маленькая, рукотворная комета. На мгновение он осветил низкий каменный свод, покрытый слизью, и искажённые ужасом лица самих принцев, оставшихся в полной темноте. А затем он упал. Факел ударился о каменный пол прямо за спинами уходящих, подпрыгнул, высекая фонтан оранжевых искр, и замер, заливая коридор неровным, дрожащим светом. Пламя на мгновение вспыхнуло ярче, выхватив из мрака сцену, которая навсегда отпечаталась в их памяти. В этом быстром, почти тусклом, умирающем свете они увидели её. Безвольное тело, перекинутое через плечо одного из мужчин. Светлая, почти белая ткань ночной сорочки, испачканная чем-то тёмным. И — лишь на долю секунды — знакомые черты лица. Распущенные русые волосы, свесившиеся вниз, почти касающиеся пола. Бледная щека с размазанной кровью. Глаза почти всех расширились так быстро и так сильно, что, казалось, заняли пол-лица. Матарис тихо, судорожно всхлипнул, прижимая ладонь ко рту. Валарр замер, превратившись в соляной столб, его меч дрогнул в руке. Дейрон, стоявший позади всех, издал какой-то сдавленный, нечленораздельный звук. Эйрион, не отрывая взгляда от удаляющихся фигур, которые, испуганные внезапным светом, ускорили шаг, быстро бросил взгляд на старшего брата. В его глазах, всё ещё хранящих отблеск умирающего пламени, читался немой, отчаянный вопрос. Вопрос, который он не мог задать вслух, потому что ответ был слишком чудовищным. "Это наша мачеха?" Дейрон встретил его взгляд. Его лицо было бледнее, чем у призрака, а в глазах, обычно затуманенных вином, сейчас плескался чистый, животный ужас. Он не сказал ни слова. Только медленно, едва заметно кивнул. Валарр не стал тратить время на слова. Он резко, почти грубо ударил Эйриона кулаком в грудь — не чтобы причинить боль, а чтобы вывести из ступора, заставить действовать. Его палец, словно клинок, указал на удаляющиеся фигуры, которые, воспользовавшись моментом, уже почти растворились в темноте затухающего света. Дейрон, мгновенно оценив обстановку, резко повернулся к младшему кузену. Матарис стоял, всё ещё прижимая ладонь ко рту, его глаза были полны ужаса, а лицо — белее мела. Он был безоружен и абсолютно бесполезен в предстоящей схватке. — Беги к отцу и дяде! — рявкнул Дейрон, и в его голосе не было и тени привычной лени или безразличия. Это был приказ старшего, не терпящий возражений. — Быстро! Матарис, чуть не споткнувшись о собственные ноги, развернулся и бросился прочь. Его шаги — быстрые, неровные, отчаянные — загрохотали по каменным ступеням, ведущим наверх, к спасительному свету и помощи. Эхо его бегства ещё долго металось по туннелям. Эйрион сжал рукоять меча так, что побелели костяшки. Его лицо исказила гримаса мрачной, злой решимости. Он сплюнул на каменный пол. — Не так я представлял отпраздновать победу, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе смешались гнев, разочарование и азарт предстоящей драки. Они побежали. Сорвались с места одновременно, словно свора гончих, почуявших добычу. Валарр, казалось, даже забыл о своей раненой ноге — боль отступила на второй план, заглушённая выбросом ярости и адреналина. Он бежал, слегка прихрамывая, но не отставая от кузена. Они были моложе, быстрее и ловчее тех двоих, что тащили тяжёлую ношу. Они настигли их быстрее, чем те ожидали. Эйрион, не сбавляя скорости, вложил всю инерцию своего тела в мощный удар ногой. Его сапог врезался в спину того, что шёл вторым. Мужчина, не ожидавший нападения сзади, издал сдавленный хрип и рухнул лицом вниз на холодный, грязный пол. Он попытался вытащить меч — его пальцы уже сомкнулись на рукояти, — но нога Эйриона, обутая в тяжёлый сапог, молниеносно опустилась на его ладонь. Эйрион надавил со всей силы, вкладывая в это движение всю свою ярость, и с хрустом раздавил его пальцы о камень. Из губ мужчины вырвался не крик даже, а жалобный, полный боли вой, похожий на мольбу о пощаде. Второй похититель, тот, что нёс на плече безвольное тело Лейны, смог немного оторваться. Он бежал, не оглядываясь, прижимая к себе свою драгоценную ношу, словно щит. Расстояние между ними увеличивалось. Но у Валарра не было факела, чтобы осветить ему путь. У него был только его меч. Он остановился на бегу, прицелился — быстро, но точно, как учил его когда-то отец, — и, сделав короткий, мощный бросок, метнул свой клинок. Меч, словно копьё, разрезал спёртый воздух туннеля и с тошнотворным, влажным звуком вонзился в бедро убегающего мужчины, чуть выше колена. Похититель вскрикнул и рухнул на колени, как подкошенный. Его хватка ослабла, и тело Лейны, безвольное и беззащитное, с глухим стуком упало на каменный пол, замерло в неестественной позе. Светлая сорочка окончательно пропиталась грязью и кровью — её собственной и, возможно, его. Валарр, тяжело дыша, подбежал к поверженному врагу. Тот, корчась от боли, попытался дотянуться до рукояти меча, торчащего из его ноги, но Валарр, даже без оружия, был опасен. Он навис над ним, и в его глазах, обычно таких спокойных и сдержанных, сейчас горел тот самый, драконий огонь. Он был готов убить голыми руками. Эйрион, не церемонясь, схватил своего поверженного врага за шиворот, как щенка. Его пальцы мёртвой хваткой вцепились в грязную ткань куртки. Мужчина, всё ещё скулящий от боли в раздавленной руке, даже не сопротивлялся — он просто висел в его руке, жалкий и беспомощный. Эйрион, не сбавляя шага, потащил его за собой по каменному полу, словно мешок с отбросами. Он остановился рядом с Валарром, который нависал над вторым похитителем, корчащимся на полу с мечом в ноге. Эйрион со всей силы, вкладывая в это движение всё своё презрение, толкнул первого мужчину к его напарнику. Тот рухнул рядом, ударившись головой о камень, и они оба оказались у ног принцев — жалкая, стонущая куча. Пока Эйрион и Валарр стерегли пленников, Дейрон быстро опустился на колени рядом с телом Лейны. Его движения были резкими, но осторожными, почти благоговейными. Он поднял свою мачеху, придерживая её голову, чтобы она не запрокидывалась. Она была пугающе лёгкой и безвольной в его руках. Её распущенные волосы, спутанные и грязные, рассыпались по его рукам, а лицо, бледное, как у призрака, было перепачкано кровью из рассечённой брови. Тонкая ночная сорочка, ещё недавно бывшая белоснежной, теперь пропиталась грязью и кровью. Валарр, не отрывая взгляда от стонущих пленников, бросил быстрый, тревожный взгляд через плечо. — Она хоть живая? — спросил он, и его голос прозвучал глухо, напряжённо. Дейрон наклонился ниже, почти касаясь щекой её губ. Он замер, прислушиваясь, пытаясь уловить хоть что-то в этой гнетущей тишине подземелья. Его собственное дыхание было слишком громким, сердце колотилось в ушах. А затем он почувствовал его — слабое, едва уловимое дуновение на своей коже. Тёплое. Живое. — Дышит… — выдохнул он с облегчением, но тут же, сам испугавшись своей уверенности, добавил тише: — Вроде. Эйрион, услышав это, перевёл свой пылающий яростью взгляд на того, кто нёс Лейну. Мужчина как раз попытался приподняться на локтях, что-то бормоча в своё оправдание. Эйрион не стал слушать. Он сделал шаг вперёд и со всей силы, вкладывая в удар всю свою злость за испорченный вечер, за неё, ударил его ногой по челюсти. Раздался мерзкий, хрустящий звук, и голова мужчины мотнулась в сторону, изо рта брызнула кровь. Он рухнул обратно на пол, затихнув. Эйрион навис над ними обоими. Его грудь тяжело вздымалась, а глаза, в которых плясали отблески далёкого, затухающего факела, горели той самой, драконьей яростью. Его голос, когда он заговорил, был низким, вибрирующим от едва сдерживаемой злобы. — Вы хоть знаете, — произнёс он, чеканя каждое слово, и его рука с мечом угрожающе приподнялась, — на чью жизнь покусились? Вопрос повис в спёртом, пропитанном кровью и страхом воздухе подземелья. Ответа не последовало, только тихий, жалобный стон раненого. Но он был и не нужен. Приговор уже был вынесен. Оставалось только привести его в исполнение. — Молчание... это плохо, — произнёс Эйрион. Его голос прозвучал почти буднично, но в нём была та самая, леденящая душу интонация, которая не предвещала ничего хорошего. Он медленно, почти лениво поднёс остриё своего меча к горлу того самого мужчины, который приходил в покои Лейны. Тёмная валирийская сталь тускло блеснула в умирающем свете факела. Мужчина, почувствовав холод металла на своей коже, задрожал. Его глаза, полные ужаса, расширились. Он открыл рот, уже готовый что-то сказать — возможно, молить о пощаде, возможно, выдать имя заказчика, — но не успел. Эйрион безжалостно, без тени колебания, провёл лезвием по его шее. Движение было быстрым, точным. Одно короткое, плавное движение — и всё было кончено. Кровь, тёмная, почти чёрная в этом полумраке, хлынула из раны, заливая грязную одежду и каменный пол. Тело мужчины дёрнулось в последней, бессмысленной конвульсии и затихло, уставившись в темноту остекленевшими глазами. Валарр, который никогда в жизни не участвовал в настоящем убийстве , — дёрнулся вперёд и схватился за клинок Эйриона. Но он опоздал. Его пальцы сомкнулись на уже окровавленной стали, когда приговор был приведён в исполнение. Он замер, глядя на бездыханное тело, и его лицо исказилось от смеси шока, отвращения и гнева. — Ты спятил?! — прокричал Валарр, и его голос, сорвавшийся на крик, эхом разнёсся по туннелю. Он с силой оттолкнул руку Эйриона с мечом. — Отцы захотят допросить! Выяснить, кто их послал! А ты... Эйрион, казалось, даже не слышал его. Он спокойно, почти ритуально протёр лезвие своего меча о рукав собственной одежды, стирая с тёмной стали алые разводы. Его движения были размеренными, отстранёнными. А глаза — пустые, безжизненные, — смотрели не на Валарра, а на другое, всё ещё живое тело, скорчившееся у его ног. На того, кто пытался унести Лейну и теперь, глядя на участь напарника, тихо скулил от ужаса. — У них есть второй, — произнёс Эйрион спокойно, почти равнодушно. Он наконец перевёл взгляд на Валарра, и в его глазах не было ни раскаяния, ни сожаления. Только холодная, пугающая уверенность в своей правоте. — Этот без проблем всё скажет. Он перевёл взгляд на оставшегося в живых пленника и слегка повёл окровавленным мечом в его сторону. Этого простого жеста было достаточно, чтобы мужчина сжался в комок и забормотал что-то нечленораздельное, готовый, кажется, выложить всё, что знал, и даже то, чего не знал. Валарр смотрел на кузена, и в его груди боролись два чувства: ужас от только что совершённого хладнокровного убийства и мрачное, неохотное понимание того, что Эйрион, возможно, был прав. Одного свидетеля достаточно. А наказание за похищение жены принца должно быть скорым и неотвратимым. Он отпустил клинок и отступил на шаг, всё ещё тяжело дыша. Он ничего не сказал, но его молчание было красноречивее любых слов. Он принял случившееся.

***

Мейкар сидел за длинным столом малого совета, делая вид, что слушает доклад. На самом деле он не слышал ни слова. Голос советника — кажется, это был мастер над монетой, но Мейкар не был уверен — звучал как назойливый, монотонный гул, сливающийся с шумом крови в ушах. Цифры, налоги, пошлины, урожай... Какая, к чертям, разница? Он нервно крутил перстень на пальце. Металл под пальцами был тёплым от его собственной кожи, но это тепло не приносило ни капли успокоения. Каждая минута этого бессмысленного собрания тянулась как вечность. Ему нужно было быть не здесь. Ему нужно было быть с ней. Король Дейрон бросил на младшего сына короткий, упрекающий взгляд. В его глазах, всё ещё острых и проницательных, читалось неодобрение. Но Мейкар даже бровью не пошевелил. Он встретил взгляд отца прямым, почти вызывающим взглядом. Мастер над монетой как раз заканчивал свой доклад — кажется, он что-то говорил о расходах на турнир, о перерасходе средств, о необходимости урезать какие-то траты, — когда тяжёлая дубовая дверь в зал малого совета распахнулась без стука и разрешения. С грохотом, от которого вздрогнули все присутствующие. В проёме стоял гвардеец. Это был сир Арлан — сменщик сира Джораха, который заступил на пост у покоев принцессы. Его лицо было бледным, а грудь тяжело вздымалась, словно он летел сюда быстрее сокола через весь замок. — Мой принц! — его голос был сбивчивым, прерывистым. Он явно бежал, не останавливаясь, и теперь пытался говорить, задыхаясь. — В покоях... в покоях нет принцессы! и кровь.. там.. Мейкар не дослушал. Стул, на котором он сидел, с грохотом упал на каменную плитку пола — принц вскочил так резко, что опрокинул его, даже не заметив этого. Его лицо, только что бывшее маской скучающего раздражения, в долю секунды превратилось в нечто страшное. В нём не было ни страха, ни ужаса — только ледяная, смертоносная ярость, от которой у сира Арлана кровь застыла в жилах. Все в зале малого совета быстро переглянулись. На их лицах читалось неверие. Быть не может. Похищение? Прямо здесь? В Красном Замке, в самом сердце королевской власти? Мейкар не сказал ни слова. Он просто метнулся к двери — стремительно, как выпущенная из лука стрела. Его плащ взметнулся за спиной, а рука уже рвала меч из ножен. И почти незаметно, тенью, следом за ним в зал влетел ещё один человек — гораздо меньше ростом, запыхавшийся, с безумными глазами. Матарис. Младший сын Бейлора. Он явно бежал за гвардейцем всю дорогу, но не мог угнаться за взрослым мужчиной в доспехах. — Дядя! — выкрикнул он, пытаясь отдышаться. Его голос, ещё по-юношески звонкий, сорвался на крик. — Там, в туннелях... Эйрион, Валарр, Дейрон... они... мы нашли её! Они понесли её через потайные ходы! Туда! Я покажу! Мейкар на мгновение замер, бросая на племянника быстрый, пронзительный взгляд. В его глазах промелькнуло что-то — облегчение? надежда? — но тут же исчезло, сменившись всё той же ледяной решимостью. — Веди, — бросил он коротко. — Бегом. Матарис, всё ещё хватая ртом воздух, развернулся и бросился обратно в коридор, указывая путь. Мейкар последовал за ним, даже не обернувшись на короля, на брата, на ошеломлённых советников. Всё, что имело значение сейчас, — это она.

***

Глухие, тяжёлые стуки обрушились на них со всех сторон. Звук десятков сапог, грохочущих по каменным ступеням и коридорам, эхом разносился по лабиринту тайных ходов, многократно усиленный низкими сводами. Это была уже не та крадущаяся поступь, с какой шли похитители. Это была поступь армии. Армии, идущей на штурм. Эйрион, всё ещё сжимавший окровавленный меч, выставил клинок вперёд, принимая оборонительную стойку. Он знал, что Матарис побежал за подмогой, он слышал его удаляющиеся шаги. Но в этом лабиринте теней и эха ни в чём нельзя было быть уверенным до конца. Поэтому он стоял, готовый ко всему, прикрывая собой Дейрона и его бесценную ношу. Дейрон, державший на руках бесчувственную Лейну, инстинктивно сделал шаг назад, вжимаясь спиной в холодную, влажную стену, подальше от возможной опасности. Валарр, напротив, шагнул вперёд, заслоняя собой оставшегося в живых, дрожащего от ужаса похитителя — единственного свидетеля. Первым, кого увидел Эйрион в колеблющемся свете приближающихся факелов, был его отец. Мейкар появился из темноты судорожно, рывком, словно его вытолкнула из мрака сама ярость. Лицо, только что бывшее маской сдержанности на совете, сейчас было искажено гримасой животного, всепоглощающего страха и гнева. В руке он сжимал обнажённый меч, и его взгляд, безумный и ищущий, метался по туннелю. Следом за ним, подобно стае гончих, в коридор вливались десятки гвардейцев в полном облачении. Их доспехи гремели, факелы в их руках разгоняли тьму, заливая место преступления безжалостным, ярким светом. В самом конце этой процессии появился Бейлор, чьё лицо было бледным и напряжённым, а рука лежала на плече Матариса, который всё ещё тяжело дышал после бега. — Где она?! — прокричал Мейкар. Голос Мейкара прозвучал не как вопрос, а как рык раненого зверя, требующего ответа. Он был низким, утробным, полным такой ярости и ужаса, что даже Эйрион, только что хладнокровно убивший человека, невольно вздрогнул. Он быстро, без лишних слов, убрал меч в ножны и отступил в сторону, освобождая отцу проход. Взгляд Мейкара, скользнув по окровавленному телу на полу, по скулящему пленнику, упал на Дейрона. На его руки. Он увидел её. Время для Мейкара остановилось. Весь мир — грохот доспехов, свет факелов, голоса гвардейцев — исчез, сжавшись до одной-единственной точки: до безвольного тела в изорванной, окровавленной сорочке, которое его сын прижимал к груди. Он еле двигаясь, словно преодолевая сопротивление воды или толщу земли, подошёл к Дейрону. Каждый шаг давался ему с чудовищным трудом, потому что каждый шаг приближал его к самому страшному кошмару, ставшему реальностью. Гвардейцы расступались перед ним, опуская глаза. В туннеле воцарилась мёртвая, звенящая тишина. Он остановился перед сыном. Его глаза, тёмные и бездонные, были прикованы к лицу Лейны. Губы его дрогнули, и он с трудом, словно выталкивая слова из груди, произнёс хриплым, безжизненным шёпотом: — Она мертва? Это было первое, что пришло ему в голову. Единственное, что сейчас имело значение. Не дожидаясь ответа, Мейкар протянул руки и осторожно, почти благоговейно, забрал Лейну из рук Дейрона. Он прижал её к своей груди, чувствуя, какая она лёгкая, безвольная, хрупкая. Его глаза, полные муки, смотрели на её бледные, неподвижные ресницы. А затем он увидел это — едва заметное, слабое, но такое живое движение. Её грудь тихо, почти неощутимо вздымалась и опускалась. Тихое дыхание касалось его шеи. Она жива. Он прижал её к себе, как мог — крепко, но в то же время бесконечно бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Его лицо уткнулось в её спутанные волосы, и он на мгновение замер, вдыхая её запах, смешанный с запахом крови и грязи. Когда он поднял голову, его глаза были уже другими. В них больше не было страха за неё — того животного, липкого ужаса, что сковал его, когда он увидел пустые покои и сорванные цветы на полу. Теперь в них плескалась только ледяная, всепоглощающая ярость, от которой кровь стыла в жилах. Та самая, древняя, драконья, что веками сжигала города и обращала армии в пепел. Его взгляд — медленный, как прицел, — переместился на оставшегося в живых похитителя. Тот стоял на коленях, прижатый гвардейцами к каменному полу. Его лицо было разбито в кровь, одна рука вывернута под неестественным углом, а из разбитых губ вырывалось хриплое, прерывистое дыхание. Он сжался под этим взглядом, словно пытаясь врасти в камень, исчезнуть, раствориться — лишь бы не чувствовать на себе эту испепеляющую, нечеловеческую тяжесть. — Его в темницу, — произнёс Мейкар без эмоций, и голос его прозвучал как удар погребального колокола. Каждое слово было холодным, отточенным, смертоносным. — Я лично допрошу его. Гвардейцы, державшие пленника, переглянулись. Они знали этот тон. Они знали, что за ним последует. Никакого суда. Никакой пощады. Только кровь. Только боль. Только ответы, которые принц вырвет из этого человека — медленно, методично, без жалости. В этот момент Бейлор, который всё это время молча стоял в стороне, оценивая обстановку, быстро шагнул вперёд и окликнул брата. Его голос был голосом разума — холодного, расчётливого, отточенного годами управления королевством, — но в нём слышалась и тревога. Та самая, которую он редко позволял себе показывать. — Думаю, не стоит. Мейкар медленно, словно нехотя, повернул голову и посмотрел на брата. Его глаза — тёмные, почти чёрные сейчас — впились в Бейлора с такой силой, что тот невольно сделал полшага назад, но устоял. Выдержал взгляд. Не отвёл свой. — Ты хочешь сказать мне, брат, — произнёс Мейкар, и в голосе его зазвенел лёд, — что я не имею права допросить человека, который похитил мою жену? — Я хочу сказать, — ответил Бейлор ровно, не повышая голоса, — что этот человек может знать гораздо больше, чем мы думаем. И если ты убьёшь его сейчас — а ты убьёшь, я знаю тебя, — мы потеряем единственную нить. Мейкар смотрел на брата долго, очень долго. Воздух между ними стал густым, почти осязаемым, и все в зале затаили дыхание. Даже гвардейцы, видавшие виды, старались не шевелиться. А потом Мейкар коротко, резко кивнул — скорее самому себе, чем брату. — У тебя есть время до рассвета, — произнёс он, и голос его был по-прежнему лишён эмоций, но в нём появилась трещина — тонкая, едва заметная, выдававшая, чего ему стоит это решение. — Если твои люди не добудут ничего до рассвета — я возьмусь за него сам.

***

Сколько прошло времени — только богам было известно. Свечи догорели и были заменены новыми. За окном, за плотно задёрнутыми шторами, ночь, должно быть, уже сменилась рассветом. Но здесь, в этой комнате, время застыло, превратившись в тягучую, вязкую массу, в которой он тонул. Мейкар сидел возле кровати, не двигаясь. Его спина, обычно прямая как клинок, сейчас была сгорблена, а руки безвольно лежали на коленях. Он смотрел на её лицо — бледное, с тенями под глазами и запёкшейся кровью у виска, которую мейстер аккуратно смыл, но след от удара всё равно проступал багровым пятном. Его глаза были пустыми, обращёнными внутрь себя, словно он пытался найти там ответы, которых не было в этом мире. В покоях, кроме него, находился Бейлор. Старший брат стоял у стола, опираясь на него руками, и говорил — негромко, размеренно, словно диктовал отчёт на совете. Он сообщал последние новости, то немногое, что удалось выяснить. — Его допрашивают, — произнёс Бейлор, не глядя на брата. Его взгляд был прикован к карте города, разложенной на столе. — Но он пока не сказал, кто заказчик. Молчит, несмотря ни на что. Либо очень предан, либо очень боится. Мейкар усмехнулся. Звук вышел резким, лающим, лишённым какого-либо веселья. Он медленно, словно преодолевая сопротивление, повернул голову и посмотрел на брата. — Ты, блять, издеваешься? — произнёс он, и его голос, хриплый от усталости и ярости, прозвучал как скрежет металла. — И без того известно, кто это. Он резко встал. Стул позади него отъехал с пронзительным скрипом по каменному полу. Гнев, который он пытался сдерживать, сидя у её постели, вырвался наружу, заполняя комнату. Ярость клокотала в нём, искажая черты лица, заставляя желваки ходить ходуном на скулах. — Её сука мать, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово было пропитано ядом. Он подошёл ближе к старшему брату, нависая над ним. — Стоило ей появиться в этом замке, как всё пошло в пекло. Он остановился в шаге от Бейлора, и его глаза, тёмные и бездонные, впились в лицо брата. — Ты знал, что она прибыла?— произнёс он. Бейлор выдержал его взгляд. Он не отступил, не отвёл глаз. Его лицо оставалось спокойным, но в голосе прозвучала сталь. — Конечно нет. Если бы знал, я бы сообщил тебе немедленно. Он сделал паузу, а затем перевёл взгляд на лежащую без сознания Лейну. Его глаза, такие же тёмные, как у брата, смягчились на мгновение, отразив тень сочувствия. — Совет решил, что лучше не сообщать о попытке похищения, — произнёс он уже другим тоном, более сухим, официальным. — Это может иметь дальнейшие последствия. Политические. Если другие дома узнают, что жену принца пытались украсть прямо из Красного Замка... — Значит, мы просто продолжим пирушку? — перебил его Мейкар, чуть ли не прорычав. Его голос сорвался, обнажая всю ту боль, что скрывалась за яростью. — Будем делать вид, что ничего не произошло? Пить вино, улыбаться и участвовать в турнире, пока Лейна лежит здесь? — Мы создадим видимость, что всё в порядке, — твёрдо, но без вызова ответил Бейлор. — Если у заказчика есть сообщники в замке, они объявятся. Они будут искать её, спрашивать, почему она не появляется. А так... она появится. На турнире. Живая и невредимая. И они выдадут себя. — В любом случае, — добавил он, — её семья покинула столицу раньше произошедшего. Леди Алис и лорд Берон уехали ещё до ночью. Мейкар посмотрел на брата долгим, тяжёлым взглядом. В нём смешались гнев, боль и горькое разочарование. — Ты вроде второй человек в государстве, — произнёс он наконец, и его голос стал тише, но от этого не менее опасным. — А такой наивный. Думаешь, если она уехала, то не могла оставить здесь своих людей? Думаешь, она действовала в одиночку? Бейлор покачал головой. Его лицо оставалось спокойным, но в глазах мелькнула тень усталости. Он слишком хорошо знал этот тон. — Это не наивность, — ответил он ровно. — Это расчёт. Мы не можем обвинить леди Старк в организации похищения собственной дочери без доказательств. У нас их нет. Есть только твоя уверенность и мои подозрения. Он замолчал, давая словам осесть в тишине комнаты. Мейкар ничего не ответил. Он просто отвернулся и снова сел у кровати, уставившись пустыми глазами на лицо Лейны. Его рука легла поверх её безвольной ладони. Бейлор, поняв, что разговор окончен, направился к двери. Но у самого порога он остановился и, не оборачиваясь, тихо добавил: — Пленник заговорит. Рано или поздно. И тогда мы узнаем, кто ещё был с ней заодно. Стоило двери за Бейлором закрыться, как Мейкар остался один. Один на один с ней и со своим страхом. Тишина в покоях стала оглушительной, и в этой тишине он наконец ощутил то, что заглушал гневом и разговорами — её дыхание. Слабое, но ровное. Живое. Он наклонился к её лицу, всматриваясь в каждую чёрточку, в каждую тень под глазами, в каждый волосок на бровях. Он изучал её так, словно видел впервые, словно пытался запомнить навсегда, чтобы никогда больше не терять. Его дыхание, тяжёлое и прерывистое, смешивалось с её — тихим, почти неощутимым. Ресницы её дрогнули. Едва заметно, словно крылья бабочки, попавшей в паутину. Затем ещё раз. И медленно, словно преодолевая огромное сопротивление, веки приоткрылись. Лейна несколько раз поморгала, пытаясь сфокусировать взгляд. Мир перед ней был размытым, нечётким, состоящим из пятен света и тени. Из груди её сорвался тихий, болезненный стон — звук, полный слабости и страдания. Каждое движение, даже такое крошечное, как взмах ресниц, отдавалось тупой, пульсирующей болью в виске. — Лейна — прошептал Мейкар. Голос Мейкара прозвучал тихо, но в нём было столько облегчения, столько невысказанной нежности, что это одно слово сказало больше, чем длинные речи. Девушка наконец очнулась окончательно. Её глаза, ещё затуманенные болью и остатками забытья, остановились на нём. Она увидела его лицо — осунувшееся, с тёмными тенями под глазами, с напряжённой линией сжатых губ. Увидела его чёрный камзол, расшитый серебром, но измятый и расстёгнутый у ворота. Увидела его руку, лежащую поверх её ладони — тёплую, тяжёлую, надёжную. — Лежи, — произнёс он. — Тебе нельзя двигаться. Мейстер сказал, нужен покой. — Зачем мне покой? Что случилось? — тихо произнесла она, и её голос прозвучал хрипло, словно она не говорила целую вечность. В её глазах читалось искреннее недоумение, смешанное с нарастающей тревогой. Мейкар сжал челюсть. На его скулах заходили желваки. Он отвёл взгляд на мгновение, не зная, как сказать. Как объяснить, что её похитили, что её ударили по голове, что её тащили по подземельям, как кусок мяса? Она попыталась привстать, опираясь на локти, но Мейкар мягко, но настойчиво остановил её, надавив ладонью на плечо. — Эйрион и остальные, — начал он, тщательно подбирая слова, — нашли тебя в потайных ходах замка. Ты была... без сознания. Лейна непонимающе посмотрела на него, нахмурив брови. Морщинка между ними стала глубже. — Что я там делала? Мейкар приоткрыл губы, собираясь сказать что-то — возможно, «тебя похитили» или «на тебя напали», — но Лейна вдруг бросила быстрый, изучающий взгляд на покои. На высокий потолок с тёмными балками. На гобелены с драконами. На его меч, прислонённый к креслу. Это были его покои. Не её. Тяжесть упала на сердце, словно ледяной камень. Разум на мгновение замолчал, отказываясь принимать реальность. Она медленно, почти машинально приложила пальцы к виску — туда, где пульсировала тупая, ноющая боль. Кожа была горячей, слегка припухшей. И в тот же миг, словно от удара молнии, её сознание пронзило воспоминание. Нечёткое, рваное, но оттого не менее ужасное: чужие, грубые голоса, запах пота и грязи, сильный удар, от которого мир провалился в темноту. Её глаза расширились. Дыхание перехватило. Она вспомнила. И Мейкар это понял. Он увидел, как изменилось её лицо — как непонимание сменилось узнаванием, а узнавание — ужасом. Его рука, лежавшая на её плече, сжалась чуть сильнее, словно он пытался удержать её здесь, в настоящем, не дать провалиться в тот кошмар. — Лейна, — произнёс он твёрже, пытаясь поймать её взгляд. — Посмотри на меня. Лейна опустила глаза. Ком — тугой, колючий, неподатливый — встал в горле, мешая дышать. Страх окутал её, словно ледяной саван, проникая под кожу, сковывая движения. Губы задрожали — мелко, предательски, — но слёз не было. Страх забрал всё. Высушил их, оставив после себя только пустоту и холод. Мейкар увидел это. Увидел, как она сжимается, как уходит в себя, словно пытаясь спрятаться от реальности. Его пальцы — тёплые, осторожные, почти невесомые — коснулись её подбородка. Он не давил, не заставлял. Он умолял. Умолял её посмотреть на него, вернуться к нему, не оставаться одной в том кошмаре, который она только что пережила. Лейна поддалась. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, она подняла голову и посмотрела ему в глаза. В его взгляде она увидела не гнев, не осуждение — только боль. Боль за неё. И решимость. Решимость защитить, чего бы это ни стоило. — Я отправлю своих людей за твоей семьёй, — произнёс Мейкар, и голос его, хотя и звучал тихо, был твёрже стали. — Им придётся ответить за это преступление. Лейна быстро, почти судорожно схватилась за его руку. Её пальцы — холодные, дрожащие — вцепились в его запястье с отчаянной силой. Она посмотрела на него, и в её глазах, только что пустых от страха, вспыхнула мольба. — Не надо, — резко произнесла она, и голос её сорвался. — Мой брат не виноват... Он не мог... он бы никогда... И матушка... не думаю, что это она. Она жестока, но не стала бы рисковать моей жизнью. Лейна врала самой себе. В глубине души она знала, что мать могла это сделать — может, и не своими руками, но подтолкнуть к этому точно могла. Она зажмурилась, отгоняя эту мысль. Мейкар помрачнел. Его брови сошлись на переносице, а взгляд стал жёстче. — Лейна... ты слишком наивная, — ответил он. — Твоя мать способна на многое. Ты знаешь это не хуже меня. — Я думаю, я знаю, кто это сделал, — произнесла она тихо. Лейна опустила голову. Её плечи поникли, а пальцы, всё ещё сжимавшие его руку, начали дрожать ещё сильнее. Произнести то, что она хотела, было хуже всего. Хуже, чем признаться в собственной слабости. Хуже, чем пережить тот ужас снова. Потому что это означало открыть ему дверь в своё прошлое, полное стыда и страха. Мейкар выпрямился. Он почувствовал перемену в ней. Увидел, как она собирается с силами для чего-то важного. Его тело напряглось, готовясь услышать то, что ему, возможно, не понравится. Лейна тяжело вздохнула. Воздух со свистом вырвался из её груди, словно она готовилась нырнуть в ледяную воду. — Я кое-что не рассказала тебе, — начала она, и голос её прозвучал глухо, безжизненно. — Утром... перед турниром... я вышла в сад. Я не могла уснуть и хотела порисовать. Она сжалась, став ещё меньше, ещё уязвимее. Её плечи задрожали. Рассказывать все подробности было тяжело, невыносимо, но иначе было нельзя. Если она не скажет сейчас, эта тайна так и останется ядом, отравляющим их обоих. — Я встретила там Манфреда. Имя упало в тишину, как камень в бездонный колодец. Мейкар замер. Его лицо, только что полное мрачной решимости, превратилось в непроницаемую маску. Только глаза — тёмные, бездонные — вспыхнули опасным, драконьим огнём. — Манфреда, — повторил он. Не вопрос. Утверждение. И в этом единственном слове прозвучало столько всего: понимание, ярость, и ледяное, смертоносное спокойствие. Лейна кивнула, не поднимая глаз. Она чувствовала, как воздух в комнате сгустился, стал тяжёлым, удушливым. Она знала: сейчас всё изменится. Лейна сжалась, становясь ещё меньше, ещё беззащитнее. Она обхватила себя руками, словно пытаясь удержать рассыпающееся изнутри тело, и начала рассказывать. С самого начала. С того момента, как вышла в сад с красками, надеясь найти покой в рисовании. Как появился он — Манфред — с его вкрадчивым голосом и странной, пугающей нежностью во взгляде. Каждое слово давалось с болью. Они царапали горло, словно осколки стекла. Она рассказывала о его признаниях, о его одержимости, о гребне, который он купил у служанки. О том, как он схватил её за локоть, не давая уйти. О его словах про мать, про их сговор, про земли у Стены. О его губах, впившихся в её рот. Иногда она делала паузы, чтобы перевести дыхание, чтобы собраться с силами для следующего, ещё более страшного признания. Её голос дрожал, срывался на шёпот, а пальцы непроизвольно сжимали край одеяла, комкая тонкую ткань. Но она не остановилась. Она рассказала всё. Даже про поцелуй. Даже про то, как ударила его коленом и сбежала. Мейкар сидел молча. Он не двигался, не перебивал, не задавал вопросов. Его лицо было непроницаемой маской — ни гнева, ни ярости, ни боли. Он боялся, что любая его реакция, любое неосторожное движение спугнёт её, заставит замолчать, и она никогда не расскажет ему всей правды. Поэтому он слушал. Сжав челюсть так, что зубы скрипели. Вонзив ногти в ладони до крови, чтобы физическая боль заглушала ту, что разрывала его изнутри. Когда Лейна закончила, в покоях воцарилась тишина. Глубокая, звенящая, давящая на уши. Слышно было только их дыхание — её, прерывистое, испуганное, и его, тяжёлое, словно после долгого бега. Лейна не могла смотреть на него. Она опустила голову ещё ниже, пряча лицо за завесой спутанных волос. Ей казалось — нелогично, иррационально, но оттого не менее мучительно, — что она сама виновата в случившемся. Что она дала ему повод. Что её вежливость, её неумение сразу поставить наглеца на место, привели к этому кошмару. Стыд жёг её изнутри сильнее любого огня. Мейкар резко встал. Стул позади него отъехал с пронзительным, режущим слух скрежетом по каменному полу. Движение было таким внезапным, таким порывистым, что Лейна вздрогнула всем телом и инстинктивно сжалась ещё сильнее, ожидая удара. Удара, который, как она была уверена, сейчас последует. Не физического — словесного. Обвинения. Презрения. Но его не последовало. Мейкар стоял к ней спиной, и его плечи тяжело вздымались. Он смотрел в окно, за которым уже брезжил серый, безрадостный рассвет, но вряд ли видел его. Его кулаки были сжаты так, что костяшки побелели, а по тыльной стороне ладони, туда, где ногти впились в кожу, стекала тонкая струйка крови. Он молчал. И это молчание было страшнее любого крика. Лейна, не смея поднять глаз, ждала. Ждала его слов. Его приговора. Потом он резко обернулся. Его глаза, ещё мгновение назад бывшие непроницаемой маской, сейчас горели тем самым, драконьим огнём — неукротимым, всепожирающим. Он схватил стул, на котором только что сидел, и с такой лёгкостью, словно тот ничего не весил, швырнул его в стену. Удар был чудовищной силы. Дерево взорвалось щепками, разлетевшимися по комнате. Ножки отломились и покатились по полу. На каменной стене осталась глубокая вмятина. Звук был таким оглушительным, что Лейна инстинктивно прикрыла уши ладонями, сжавшись в комок. — Ублюдок, — произнёс он. Одно слово. Но в нём было столько ярости, столько презрения, столько обещания мучительной смерти, что у Лейны кровь застыла в жилах. Мейкар осознал содеянное мгновенно. Он резко, словно очнувшись от транса, обернулся к ней. И увидел. Её глаза — широко раскрытые, полные страха — смотрели прямо на него. Она боялась. Манфреда или его? Он заметил это. И от этого осознания его ярость схлынула, сменившись чем-то другим — стыдом, болью, отвращением к самому себе. Он тяжело вздохнул, и его плечи поникли. А затем его руки, словно сами собой, потянулись к мечу. Заметив это, Лейна встала с кровати. Движение было резким, но неуверенным — ноги подкашивались, голова кружилась, а перед глазами плыли тёмные пятна. Но она заставила себя подняться. — Куда ты собрался? — спросила она, и голос её дрогнул. Мейкар не ответил. Он нервно, раздражённо начал поправлять одежду — одёрнул камзол, застегнул пуговицы у ворота, которые сам же расстегнул, — но делал это инстинктивно , не глядя. Его мысли были далеко. Там, где, по его мнению, сейчас должен был быть он. С мечом в руке. Она подошла вплотную. Настолько близко, что почувствовала жар его тела, увидела, как бешено пульсирует жилка на его шее. Она встала перед ним — маленькая, бледная, с запёкшейся кровью у виска, в изорванной сорочке, — и заслонила собой путь к двери. — Прошу, не делай ничего, — произнесла она, и голос её прозвучал умоляюще, почти жалобно. — Останься со мной. Мейкар разъярённо посмотрел на неё. Его глаза метали молнии, а челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки. — Остаться?! — прорычал он, и его голос сорвался, обнажая не только гнев, но и боль, и страх. — Когда этот ублюдок где-то в столице?! Когда он посмел прикоснуться к тебе, угрожать тебе, пытаться похитить тебя из замка?! Ты просишь меня остаться?! Лейна сделала уверенный шаг вперёд, хотя сил совсем не было. Ноги дрожали, грозя подогнуться в любой момент, словно у новорождённого жеребёнка, но она заставила их слушаться. Каждый шаг отдавался тупой, пульсирующей болью в виске, но она шла. Она встала между ним и дверью. Между его яростью и его местью. Маленькая, хрупкая фигурка против целой бури. — Да, — произнесла она тихо, но твёрдо, глядя ему прямо в глаза. В её взгляде больше не было страха перед ним. Только мольба. — Я боюсь, Мейкар. Боюсь остаться одна. Снова. Прошу тебя. Мейкар выпрямился. Его грудь всё ещё тяжело вздымалась, а кулаки были сжаты, но что-то в его лице изменилось. Гнев не ушёл — он всё ещё клокотал где-то глубоко внутри, — но на поверхность вышло что-то ещё. Боль. Нежность. Отчаяние. Он подошёл ближе. Медленно, словно преодолевая сопротивление. Его руки, только что сжимавшие меч, поднялись и легли на её талию — тёплые, тяжёлые, осторожные. Он наклонился, и его губы едва заметно, почти невесомо коснулись её лба. Прикосновение было мимолётным. Лейна уже облегчённо вздохнула. Её плечи расслабились, а на губах начала расцветать робкая, полная надежды улыбка. Она поверила. Поверила, что он одумался, передумал, что он останется с ней. Что её слова достучались до него.Но, взглянув в его глаза, она поняла. В них больше не было ни гнева, ни боли. Только холодная, ледяная решимость. Решимость человека, который уже всё для себя решил и чей путь теперь не изменит ничто — ни её мольбы, ни её слёзы, ни даже её любовь. Он уже был не здесь. Он был там, на улицах столицы, в поисках своей добычи. — Твой брат и мать вернутся домой, — произнёс он тихо, и голос его прозвучал ровно, почти безжизненно. — Я не пошлю за ними людей… не сейчас... Может ты и права, Берон, возможно, не виноват. — А с леди Алис... — он осёкся и потёр переносицу, собираясь с мыслями. — Если бы не ты... она бы уже не дышала. Ты понимаешь это? Я хочу, чтобы она умерла. Но ради тебя... я ничего не сделаю. Пока. Он сделал паузу, и его глаза, тёмные и бездонные, встретились с её. — Манфред теперь моя забота. Это был не вопрос. Не предложение. Это был приговор. Окончательный. Не подлежащий обжалованию. Лейна почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Она хотела закричать, схватить его за руку, повиснуть на нём, умолять — что угодно, только не отпускать. Но слова застряли в горле, а тело отказалось повиноваться. Она просто стояла, глядя, как он отстраняется, как поправляет меч на поясе, как его лицо превращается в ту самую непроницаемую маску, которую она так хорошо знала. Он уже взялся за ручку двери, когда она наконец смогла выдавить из себя. — Мейкар... Он остановился. Его плечи напряглись, но он не обернулся. — Вернись ко мне, — прошептала она. — Пожалуйста. Тишина была ей ответом. А затем дверь открылась, и он шагнул в коридор, оставив её одну — в покоях, полных щепок от разбитого стула и её собственного страха.

***

Мейкар вышел из покоев — дверь за его спиной закрылась с глухим, каким-то обречённым стуком. В коридоре, словно изваяния, застыли сир Джорах и сир Арлан. Принц поднял на них взгляд — тяжёлый, воспалённый, в котором клокотала не просто ярость, а что-то куда более страшное: боль, отчаяние и липкий, подступающий к горлу страх. Гнев душил его, но вместо привычного холодного бешенства внутри всё дрожало, готовое сорваться в бездну. Мгновение — и его пальцы, дрожащие от переполнявших эмоций, мёртвой хваткой вцепились в нагрудник Джораха. С глухим, надсадным выдохом он со всей силы впечатал гвардейца спиной в каменную стену. Удар эхом разнёсся по коридору. Но в этом ударе было не только желание наказать — в нём было отчаяние человека, который не смог защитить самое дорогое и теперь ищет виноватых, потому что смотреть в глаза собственной беспомощности невыносимо. Гвардеец тяжело выдохнул, зажмурившись на миг, но не издал ни стона. Он принял эту вспышку — как принимают заслуженное наказание. Он молчал. — У тебя была одна задача… — голос Мейкара сорвался. В нём больше не было привычной стали — только хрип, только надлом. Он говорил тише, но каждое слово сочилось горечью. — Охранять её… ЕЁ, Джорах… — на последнем слове его голос предательски дрогнул, и он сглотнул, пытаясь вернуть контроль над собой, но не смог. — А не потакать капризам… Не оставлять её одну… Он резко повернул голову в сторону второго стража, и Арлан невольно отшатнулся, увидев в глазах принца не просто гнев, а что-то сломленное, оголённое до самого нерва. — А ты?! — выдохнул Мейкар, и в этом возгласе смешались обвинение и почти мольба. — Где был ты, когда… когда всё это случилось? Сквозь боль и стиснутые зубы Джорах прохрипел в ответ. Его голос звучал ровно, но в нём читалась та же горечь — горечь воина, который служил верой и правдой, но не смог уберечь.— Мой принц… вы знаете её… Она не выносит надзора. Терпеть его не может. Я докладывал вам об этом… и не раз… Что-то в этих словах — в этой горькой, беспощадной правде — сломало последний барьер внутри Мейкара. Джорах был прав. И от этого было только больнее. Он сам позволил этому случиться. Сам, своей любовью к её свободному духу, оставил брешь в её защите. Не дослушав, принц с силой ударил его снова, впечатывая затылком в холодный камень. Но теперь в этом жесте не было прежней ярости. Это был удар обессилевшего человека — человека, который наказывает не столько провинившегося солдата, сколько самого себя. Его плечи опустились, а ладонь, только что сжимавшая доспех, медленно разжалась и безвольно упала вдоль тела. — Мне плевать, — прошептал он. Голос прозвучал глухо и пусто. В нём не осталось ни гнева, ни угрозы. Только бесконечная, выжженная дотла усталость. И боль. Мейкар выпрямился. Медленно, словно невидимый груз, давивший на плечи, стал почти неподъёмным, но он заставил себя расправить спину. Когда он снова заговорил, его голос звучал иначе — глухо, бесцветно, но в этой бесцветности таилась угроза, леденящая кровь. — Ты. Он бросил взгляд на Арлана. Это не был гневный взгляд — нет, в нём читалось нечто куда более жуткое: холодная, почти потусторонняя отстранённость. Словно принц смотрел не на живого человека, а на пустое место, которое в любой миг может перестать существовать. — Остаёшься здесь. — Каждое слово падало тяжело, как камень в ледяную воду. — Только двинься с места… и твоя голова будет висеть на пике королевского замка. Арлан тяжело сглотнул. Он знал, что принц Мейкар не бросается пустыми угрозами. Никогда. И сейчас, глядя в эти тёмные, запавшие глаза, гвардеец отчётливо понимал: одно неверное движение — и обещание будет исполнено. Мгновенно. Без суда. Без колебаний. Мейкар сделал шаг назад, отступая от Джораха. Тот всё ещё стоял, прижавшись спиной к холодной стене, тяжело дыша и не смея пошевелиться. Принц перевёл взгляд на него, и в этом взгляде на мгновение промелькнуло что-то почти человеческое — тень той муки, что разъедала его изнутри. — А ты… — он замолчал на секунду, и его голос дрогнул, прежде чем вновь окрепнуть, — …пойдёшь со мной. В темницы.

***

Мейкар спускался по лестнице в недра темницы. Его шаги были тяжёлыми, размашистыми, и эхо от них гулко разносилось по узкому каменному колодцу, отражаясь от влажных стен. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая дрожащие, уродливые тени, которые, казалось, насмехались над ним. Рядом, стараясь не отставать, шёл сир Джорах. Его лицо было мрачным, а рука лежала на рукояти меча. Ещё наверху Мейкар отдал короткий, рубленый приказ гвардейцам: переодеться в гражданское, раствориться в городе и начать искать этого ублюдка. Каждый трактир, каждый бордель, каждый тёмный угол — прочесать всё. Манфред не мог уйти далеко. Он где-то здесь, в столице, и Мейкар намеревался найти его раньше, чем тот успеет нанести новый удар. Почти в самом конце лестницы, на нижних ступенях, ведущих к сырым казематам, сидели двое. Дейрон и Валарр. Они не разговаривали, не двигались. Просто сидели, уставившись в одну точку перед собой. На их лицах не было ни кровинки, под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени. Они, как и все, не спали эту ночь. Ночь, которая началась с предвкушения запретных удовольствий, а закончилась кровью, ужасом и осознанием того, что они едва не потеряли члена своей семьи. Мейкар быстро бросил взгляд на старшего сына. Его глаза, холодные и цепкие, встретились с глазами Дейрона. Этого короткого взгляда было достаточно. Мейкар едва заметно кивнул в сторону, подзывая его к себе. Приказ, не терпящий возражений. Дейрон медленно, словно нехотя, поднялся и подошёл к отцу. Его движения были вялыми, заторможенными — сказывалась бессонная ночь и выпитое ранее вино, которое теперь выходило из него липким, холодным потом. Мейкар наклонился к самому его уху. Его голос был тихим, едва слышным, чтобы слова не достигли ушей сира Джораха, стоявшего в паре шагов, и Валарра, оставшегося на ступенях. — Твой сон, — произнёс он. — Ты это видел? Дейрон поджал губы. Его взгляд заметался, словно он пытался ухватиться за ускользающие образы, расплывчатые и неясные, как отражение в мутной воде. — Не знаю, — произнёс он неуверенно, и голос его прозвучал хрипло, безжизненно. — Там всё было иначе. Темнее. И она... она была иной. Не такой, как в этот раз. В моём сне она кричала, и на ней было... много крови. Гораздо больше. Мейкар скривил лицо. Его челюсть сжалась, а на скулах заходили желваки. Он не хотел слышать про «иначе». Ему нужна была конкретика. Зацепка. Хоть что-то. — Подумай хорошенько, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе прозвучала едва сдерживаемая угроза. — Я же уже сказал! — чуть громче, с нотками отчаяния произнёс Дейрон. Его глаза вспыхнули на мгновение, но тут же потухли. — Я не уверен. Ты же сам говорил про мои сны. Что это просто кошмары. Что я не должен придавать им значения. А теперь ты хочешь, чтобы я... чтобы я стал твоим провидцем? Он замолчал, тяжело дыша. В его голосе прозвучала не только обида, но и страх. Страх подвести отца. Страх ошибиться. Страх, что его «дар», который он всегда считал проклятием, окажется бесполезным именно тогда, когда он так нужен. Мейкар смотрел на сына долгим, тяжёлым взглядом. Он видел его страх, его неуверенность, его боль. И впервые, возможно, за долгое время, в его глазах мелькнуло что-то, похожее на понимание. Он не стал давить. Он просто кивнул — коротко, скупо, — и, не сказав больше ни слова, двинулся дальше вниз, в темноту, навстречу своему пленнику. Мейкар зашёл в темницу, и его тут же обдало волной спёртого, влажного воздуха, пропитанного запахом крови, пота, испражнений и жжёной плоти. Факелы на стенах горели тускло, отбрасывая на каменные стены дрожащие, уродливые тени, которые плясали, словно демоны на шабаше. В центре камеры, прикованный цепями к вбитому в пол кольцу, на коленях стоял пленник. Рядом с ним Мейкар увидел двоих гвардейцев. Их доспехи были забрызганы кровью, а лица — мрачные и уставшие — говорили о том, что они провели здесь не один час. Но третья фигура, стоявшая чуть поодаль, заставила его остановиться. Эйрион. Его здесь не должно было быть. Юный принц стоял, прислонившись спиной к влажной стене, и его лицо было непроницаемым. На его одежде тоже виднелись тёмные пятна, а рука небрежно покоилась на рукояти меча. Он смотрел на пленника без тени жалости или отвращения — только с холодным, оценивающим любопытством. Мейкар ничего не сказал сыну. Вместо этого он подошёл к пленнику, наклонился и, ухватив его за сальные, слипшиеся от крови волосы, резко потянул вверх, заставляя поднять голову. Пленник был изуродован до неузнаваемости. Лицо превратилось в кровавое месиво, один глаз заплыл, губы разбиты. Но самым странным было то, что его рот был чем-то набит, чем-то тёмным и отвратительным, что Мейкар в тусклом свете не мог сразу разобрать. — Что у него во рту? — произнёс он, не оборачиваясь. Эйрион, не меняя позы, спокойно положил руку на рукоять меча. — Яйца, — ответил он буднично, словно речь шла о погоде. — Его собственные яйца. Мейкар бросил на сына пронзительный, тяжёлый взгляд. Его глаза вспыхнули. — Ты сдурел? — процедил он сквозь зубы. Эйрион поднял плечи в жесте, который мог бы показаться невинным, если бы не обстоятельства. — Он молчал, — пояснил он, и в его голосе не было ни тени раскаяния. — Долго молчал. Гвардейцы уже устали. А это... помогло развязать ему язык. Мейкар выдержал паузу, глядя на сына. В его взгляде смешались раздражение, усталость и... что-то похожее на мрачную гордость. Он не стал развивать эту тему. Вместо этого он коротким жестом указал гвардейцам убрать то, что мешало пленнику говорить. Один из них, скривившись от отвращения, вытащил из его рта окровавленную, изуродованную массу и бросил её в угол. Пленник застонал, сплёвывая кровь и остатки собственной плоти. — Говори, — произнёс Мейкар. Его голос был ровным, почти спокойным, но в нём звенела сталь. — Кто послал тебя? — Я не знаю, мой лорд, — прошептал мужчина разбитыми губами. Его голос дрожал, а глаза, полные ужаса, бегали по камере, не в силах остановиться на чём-то одном. — Я не знаю его имени... Мейкар скривил лицо и медленно, многозначительно перевёл взгляд на сына. Эйрион понял без слов. Его пальцы поигрывали рукоятью меча, а на губах заиграла едва заметная, жестокая улыбка. — Я могу оставить тебя здесь, — произнёс Мейкар, снова глядя на пленника. Его голос был тихим, почти вкрадчивым. — И они будут мучить тебя. Долго. Очень долго. Дни. Недели. Ты будешь молить о смерти, но она не придёт. Он выпрямился во весь рост, и его голос изменился, став спокойным, почти доброжелательным.— А если скажешь всё, что знаешь, я отпущу тебя. Клянусь. Мужчина жалобно заскулил. Его тело затряслось так, что зазвенели цепи на запястьях, а из глаз — тех, что ещё могли видеть, — потекли слёзы, смешиваясь с кровью на разбитых щеках. Он был жалок. Сломлен. Раздавлен. От него разило страхом — едким, животным, пропитавшим воздух темницы. — Я не знаю его имени… — повторил он, захлёбываясь рыданиями. — Честно, клянусь старыми богами и новыми! Клянусь матерью! Мне заплатили, много заплатили, я не спрашивал имён. Я просто должен был схватить девушку и доставить её к старой мельнице. Всё! Больше ничего! Его голос дрожал и срывался на визг. Он боялся даже поднять глаза на принцев и гвардейцев, боялся встретиться с этим ледяным, драконьим взглядом, который, казалось, прожигал его насквозь. Он вжался спиной в каменную стену темницы, словно надеялся, что она разверзнется и поглотит его — лишь бы не чувствовать, не видеть, не слышать. А затем, собрав последние, жалкие крохи сил, он выдавил из себя то, за что цеплялся как за последнюю надежду: — Но я знаю одно… — Он судорожно сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Я видел его. Того, кто заплатил. Он был… он был с другим принцем. Молодым. Я видел их вместе во дворе замка. Он тренировал его. Он одобрительно кивнул. Его лицо было непроницаемым. — Благодарю, — произнёс он. Мужчина облегчённо выдохнул. Его плечи опустились, а на изуродованном лице промелькнуло что-то, похожее на надежду. — Вы... вы правда отпустите меня? — прошептал он, не веря своему счастью. Его голос дрожал, а в глазах — тех самых, что ещё могли видеть, — затеплилась крошечная, жалкая искра надежды. Надежды на то, что дракон умеет прощать. Эйрион удивлённо бросил взгляд на отца. Его бровь приподнялась, а рука инстинктивно сжалась на рукояти меча. Он не верил. Не мог поверить, что отец — тот самый человек, который только что угрожал пленнику неделями пыток, — действительно пощадит этого ублюдка. Принц открыл было рот, чтобы возразить, но осёкся, заметив выражение лица отца. И промолчал. Потому что узнал этот взгляд. Так Мейкар смотрел на врагов перед тем, как убить. — Я же сказал, — произнёс Мейкар, и его голос прозвучал почти ласково, словно он обращался к заблудшему ребёнку. — Я отпущу тебя. Пленник всхлипнул, его губы растянулись в жалкой, дрожащей улыбке облегчения. Он попытался подняться, опираясь на связанные руки, попытался забормотать слова благодарности, попытался... Он не успел. Последовал сильный, сокрушительный удар ногой по голове. Тяжёлый сапог Мейкара врезался в висок пленника с такой силой, что звук удара эхом разнёсся по каменной камере. Мужчина, не ожидавший нападения, рухнул на спину, как подкошенный, ударившись затылком о каменный пол. Его глаза закатились, а изо рта вырвался сдавленный, булькающий хрип. Кровь хлынула из разбитого виска, заливая камень тёмной, густеющей лужей. Нога Мейкара, обутая в тяжёлый кожаный сапог с металлическими вставками на подошве, опустилась на его горло. Медленно. Неумолимо. Почти ритуально. Пленник захрипел, засучил ногами, заскрёб связанными руками по каменному полу, пытаясь ухватиться за сапог, оттолкнуть его, освободиться — но тщетно. Его лицо начало багроветь, наливаться кровью, а глаза — вылезать из орбит, наполняясь тем самым животным, первобытным ужасом, который он испытывал всего несколько мгновений назад. — Я отпускаю тебя, — произнёс Мейкар, глядя сверху вниз на корчащегося в агонии человека. Его голос был спокойным, почти задумчивым, словно он размышлял о чём-то отвлечённом. — К твоим богам, ублюдок. Он надавил ещё сильнее — не резко, а плавно, с холодной, расчётливой методичностью. Раздался мерзкий, влажный хруст — это сломалась трахея, не выдержав давления. Тело пленника дёрнулось в последний, конвульсивный раз, пальцы скребнули по камню, оставляя кровавые полосы, — и затихло. Глаза, полные ужаса, остекленели, уставившись в темноту каменного свода. Мейкар убрал ногу. Несколько секунд он стоял, глядя на тело, и его лицо было непроницаемым. Ни торжества. Ни удовлетворения. Ни жалости. Только холодная, выжженная яростью пустота. Затем он брезгливо вытер сапог о грязную одежду мёртвого и, не говоря ни слова, развернулся и направился к выходу из камеры. Эйрион, всё ещё стоя у стены, проводил отца взглядом, полным мрачного восхищения. В его глазах читалось не осуждение, не ужас — а понимание. Он знал. Он всегда знал, что его отец не ведает пощады к врагам. Особенно к тем, кто осмелился тронуть то, что принадлежит ему. Мейкар вышел из камеры, и тяжёлая железная дверь с лязгом захлопнулась за его спиной, отрезая звуки темницы — и запахи, и крики, и саму смерть. В коридоре было немногим светлее, но воздух здесь казался почти свежим после смрада камеры — после запаха крови, пота, страха и опорожнившегося в момент смерти тела. Он сделал несколько шагов и остановился прямо перед Валарром, который всё так же сидел на нижней ступени лестницы, уставившись в одну точку. — Где Манфред? — спросил он без предисловий, и его голос прозвучал резко, требовательно. Юный принц поднял голову и непонимающе взглянул на дядю. Его брови сошлись на переносице, а в глазах читалось искреннее недоумение. Он не осознавал, к чему тому знать о местонахождении какого-то рыцаря, пусть даже дальнего родственника его матушки. Манфред был его наставником, да, но не более того. Что такого он мог сделать, чтобы заслужить этот тон? — Я... я понятия не имею, — произнёс Валарр, и его голос прозвучал почти извиняющимся, словно он чувствовал себя виноватым в чём-то, чего даже не понимал. — Я не видел его с самого турнира. После нашего боя с Эйрионом он даже не подошёл ко мне. Просто исчез. Я думал, он в городе или... я не знаю. Мейкар вздохнул. Тяжело, прерывисто, словно выпуская из груди часть той ярости, что всё ещё клокотала внутри. Он не стал ничего объяснять племяннику. Не сейчас. Возможно, позже. А пока у него были другие дела. Он повернул голову в сторону двух гвардейцев, стоявших у стены, и, даже не глядя на них, бросил короткий приказ. — Переоденьтесь. Вы двое идёте со мной. Мы покидаем замок. Остальные — остаются и ждут дальнейших распоряжений. — Он сделал паузу и добавил: — Сир Джорах, охраняй покои принцессы. Никого не впускать без моего личного разрешения. Гвардейцы молча кивнули. Джорах коротко поклонился и направился вверх по лестнице, к покоям Лейны. Двое других двинулись в сторону казарм, чтобы сменить доспехи на гражданскую одежду. Мейкар бросил быстрый взгляд на старшего сына, который всё ещё стоял чуть поодаль, прислонившись к стене. — Вы остаётесь здесь, — произнёс он. — Ты, Эйрион и Валарр. Дейрон кивнул. Он не спорил. Он понимал, что сейчас не время для возражений. Но его лицо, осунувшееся и бледное, выражало тревогу. — А что делать с Эймоном и Эйгоном? — спросил он, и его голос прозвучал тихо, но настойчиво. — Они ведь скоро проснутся. И начнут задавать вопросы. Где отец? Где Лейна? Что нам им сказать? Мейкар тяжело вздохнул. В суматохе событий — похищение, погоня, допрос, ярость, — он совсем забыл про младших сыновей.Они были детьми. Невинными детьми, которые не должны были видеть всего этого ужаса. Он провёл рукой по лицу, стирая усталость и раздражение, и перевёл взгляд на Валарра. — Валарр, — произнёс он, и его голос стал твёрже, приобретая командирские нотки. — Ты возьмёшь Матариса, Эймона и Эйгона и отправишься с ними на турнир. Твой отец желал создать видимость, что всё хорошо. Что ничего не произошло. Вот вы и сделаете это. Он сделал паузу и добавил, глядя прямо в глаза племяннику. — Улыбайтесь. Смейтесь. Делайте вид, что наслаждаетесь праздником. И никому ни слова о том, что случилось ночью. Ни единой душе. Это приказ. Валарр медленно кивнул. Он всё ещё не понимал, что происходит, но в голосе дяди слышалась такая сталь, что спорить было бессмысленно. Он поднялся со ступеней, расправил плечи и направился вверх, в жилые покои, чтобы разбудить младших и подготовиться к этому фарсу. Мейкар проводил его взглядом, а затем, не сказав больше ни слова, двинулся следом — но не наверх, а к выходу из замка. Его ждала охота. Охота на Манфреда.

***

Лейна сидела в покоях на кровати, поджав колени к груди и обхватив их руками. Она казалась совсем маленькой, хрупкой, беззащитной. Её распущенные волосы, всё ещё спутанные после ночи, закрывали лицо, словно занавес, за которым она пыталась спрятаться от всего мира. Каждый звук шагов в коридоре — гулкий, отдающийся эхом в каменных стенах — откликался в её сердце болезненным уколом. Она вздрагивала каждый раз, ожидая, что дверь сейчас откроется и войдёт... она не знала, кто. Похититель? Мейкар? Новый ужас? Дверь открылась. Петли тихо скрипнули, и в покои вошла Мирия. Королева была одета в простой, домашний халат — тёмно-синий, из мягкого бархата, без вышивки и украшений. Она даже не стала переодеваться в дневное платье, не уложила волосы в привычную сложную причёску. Её волосы были небрежно собраны в низкий пучок, а лицо, обычно такое величественное и спокойное, сейчас отражало глубокую, затаённую боль. Её глаза — тёмные, проницательные, — прошлись по сжавшейся на кровати фигуре, и в них мелькнуло что-то, чего Лейна никогда раньше не видела. Понимание. Не королевское сочувствие, а женское, глубинное понимание. Лейна поспешно, словно её застали за чем-то неприличным, встала с кровати и попыталась сделать поклон. Ноги дрожали, голова кружилась, но она обязана была соблюсти этикет перед королевой. Мирия мягко, но решительно остановила её, положив руку на плечо. — Не надо, дитя, — произнесла она, и её голос прозвучал непривычно мягко, почти по-матерински. Она подошла ближе и осторожно, словно боясь спугнуть, протянула руки, давая Лейне возможность самой решить, принять ли объятия. Это был жест уважения к её границам, к её травме. Лейна, не раздумывая, подалась вперёд и уткнулась лицом в плечо королевы. Мирия обняла её крепко, но бережно, словно самую большую драгоценность. И тогда слёзы, которые Лейна так долго сдерживала, хлынули потоком. Она плакала беззвучно, только плечи её вздрагивали, а пальцы судорожно вцепились в мягкий бархат халата. Мирия гладила её по голове, перебирая спутанные пряди, и что-то тихо говорила — слова были неразборчивы, но важен был сам звук её голоса, низкий, успокаивающий, как шум моря. Они долго так стояли — королева и принцесса, две женщины, разделённые возрастом и статусом, но объединённые общей болью. Наконец Мирия слегка отстранилась, но не отпустила её плечи, заглядывая в заплаканное лицо. — Бейлор сообщил нам только сейчас, — произнесла она, и в её голосе прозвучала едва заметная горечь. — Мужчины думают, что, утаивая правду, они нас берегут. Глупцы. В этот момент дверь снова приоткрылась, и в покои бесшумно вошла Эсме с небольшим подносом в руках. На нём стоял чайник и две изящные фарфоровые чашки. Служанка двигалась тихо, почти на цыпочках, словно боялась нарушить хрупкую атмосферу. — Мейстер приготовил чай, чтобы успокоиться, — произнесла она, ставя поднос на столик. Мирия бросила на служанку быстрый, острый взгляд. В нём не было слов, но он был красноречивее любых упрёков. Эсме, почувствовав этот взгляд, опустила голову и отступила на шаг, её пальцы нервно теребили край фартука. — Приготовьте чуть позже воду, — произнесла Мирия, и её голос снова стал властным, королевским. — Лейне нужно принять ванну и смыть с себя остатки этого ужаса. Всё, что на ней было, сжечь. Эсме коротко поклонилась и бесшумно выскользнула за дверь. Мирия взяла с подноса одну из чашек и протянула Лейне. Девушка неохотно, дрожащими пальцами приняла её и сделала маленький глоток. Тёплая жидкость с травянистым, чуть сладковатым вкусом обожгла горло и немного согрела изнутри. — Быть женщиной тяжело, — произнесла Мирия неожиданно, глядя куда-то в окно, за которым уже разгорался серый, безрадостный рассвет. — Мужчины не думают ничем, кроме причинного места. Им ударяет семя в голову, и они творят бесчинства, считая, что им всё позволено. Лейна сжалась от этих слов. Они были слишком прямыми, слишком жестокими, но в то же время... правдивыми. — Я бы сказала тебе, что это пройдёт, что ты забудешь, — продолжила Мирия, и её голос стал тише, мягче. Она грустно улыбнулась, и в этой улыбке была горечь прожитых лет. — Но боюсь, я не хочу давать тебе ложные надежды. Такое не забывается. С этим просто... учишься жить. Лейна подняла глаза. В её взгляде читался немой вопрос: "Вы тоже? Вы тоже пострадали?" Мирия кивнула, зная, какой вопрос крутится в голове девушки. — Можно по пальцам пересчитать, скольких девушек никто не тронул, — произнесла она, и её голос зазвучал глухо, безжизненно. — Их будет мало. Ужасно мало. Королева бросила взгляд на стену, где ещё недавно стоял стул, а теперь валялись лишь щепки. Её глаза задержались на вмятине в камне. — Это было до моего брака с Дейроном, — начала она, и её голос стал отстранённым, словно она рассказывала не о себе, а о какой-то другой женщине. — Я была юной, красивой и беззаботной. Отец привёз меня на турнир, я была так счастлива... И один лорд — я даже не помню его имени, — он явно перепил и решил, что имеет право зайти в мой шатёр. На мои просьбы и мольбы уйти ничего не последовало. Он просто... начал снимать с меня платье. Лейна затаила дыхание. Её сердце колотилось где-то в горле. — Как же вы спаслись? — прошептала она. Мирия усмехнулась — криво, горько, но в этой усмешке промелькнул отблеск былой, юной дерзости. — Я сделала вид, что соглашаюсь. Перестала плакать. Улыбнулась ему. Сказала, что хочу... доставить ему удовольствие. По-особенному. — Она сделала паузу, и её глаза блеснули. — Я встала перед ним на колени. Он был так доволен собой, так уверен в своей победе... А потом я прикусила то, что у него зудело между ног. Сильно. До крови. Так, что он с воем выбежал из моего шатра и больше никогда не попадался мне на глаза. Она замолчала, глядя на Лейну. В её взгляде больше не было боли — только сила. Сила женщины, которая прошла через ад и выжила. — Ты сильная, Лейна, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Ты справишься. Не сегодня. Не завтра. Но справишься. ...

***

Королева провела почти весь день в покоях Лейны. Она сидела в кресле у окна, иногда читала какую-то книгу, иногда просто смотрела на догорающий в камине огонь, но большую часть времени её взгляд был устремлён на Лейну — не навязчиво, не изучающе, а с той спокойной, молчаливой поддержкой, которая говорит больше любых слов. Её слугам даже пришлось принести сюда её дневное платье, драгоценности и всё необходимое для укладки волос. Мирия переодевалась прямо в этих покоях, за ширмой, не стесняясь и не создавая из этого церемонии. Она лишь изредка, на короткое время, покидала комнату — видимо, необходимо было показываться на виду у гостей, появляться на турнире, улыбаться и делать вид, что всё в порядке. Но каждый раз она возвращалась. Снова садилась в кресло. Снова была рядом. Уже ближе к вечеру, когда за окнами сгустились сумерки, а в покоях зажгли свечи, Эсме приготовила ванну — как ей и было приказано. Горячая вода была налита в большую медную лохань, и над ней поднимался лёгкий, душистый пар, пахнущий лавандой и ромашкой. Служанка расставила полотенца, масла и мягкую ткань, а затем замерла в ожидании дальнейших указаний. Мирия взглядом указала ей на дверь. — Можешь идти, — произнесла она. — Я сама. Эсме поклонилась и бесшумно выскользнула из покоев, плотно притворив за собой дверь. Королева повернулась к Лейне и мягко, почти просительно произнесла: — Я могу помочь тебе. Лейна робко покачала головой. Её щёки, ещё недавно бледные как полотно, слегка порозовели. Ей было бы невыносимо стыдно, если бы её мыла сама королева, даже если эта королева — мать её мужа. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком... унизительно. Мирия не стала настаивать. Она лишь понимающе кивнула и отвернулась к столику, где стоял кувшин с вином и одинокий бокал. Она налила себе тёмно-рубиновой жидкости и сделала глоток, давая Лейне возможность раздеться и опуститься в воду без свидетелей. Девушка медленно, преодолевая боль в затёкших мышцах и пульсирующую тяжесть в виске, сняла с себя халат и осторожно опустилась в ванну. Горячая вода обожгла кожу, и на её лице возникла непроизвольная гримаса. Вода была горячее обычного — или, может быть, её тело, измученное и травмированное, стало слишком чувствительным ко всему. Каждое прикосновение, каждый глоток воздуха, каждый звук — всё ощущалось острее, болезненнее. — Она чувствует свою вину, — произнесла королева, делая ещё один глоток вина и глядя куда-то в тёмное окно. — Кто? — непонимающе произнесла Лейна, поднимая глаза от воды. — Джена, — ответила Мирия, слегка приподняв бровь. В её голосе прозвучала смесь усталости и лёгкой, почти незаметной иронии. — Она винит себя в том, что уговорила Бейлора оставить его. Манфреда. Что позволила ему тренировать Валарра. Что ввела этого человека в наш дом, в нашу семью. Да и к тому же, он её дальняя родня. Какая-то там седьмая вода на киселе, но всё же. Она покрутила бокал в пальцах, наблюдая, как рубиновая жидкость стекает по стенкам, и сморщила лицо — то ли от терпкого вкуса вина, то ли от горькой иронии ситуации. — Ей стыдно видеть тебя такой, — продолжила она, и её голос стал тише, мягче. — Она не знает, как посмотреть тебе в глаза. Боится, что ты будешь винить её. Что возненавидишь. Лейна опустила взгляд на свои руки, лежащие на коленях под водой. Мелкие царапины, синяки, грязь под ногтями — всё это постепенно смывалось, растворялось в душистой воде. Она думала о Джене. О её искренней, почти сестринской заботе. О её смехе. О том, как она помогала ей освоиться при дворе. — Я не виню её, — прошептала Лейна, и голос её прозвучал глухо, но твёрдо. — Она не знала. Никто не знал. Мирия перевела на неё взгляд. В её глазах, тёмных и мудрых, мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Ты добрая, Лейна, — произнесла она. — Добрее, чем многие из нас. Это твоя сила. И твоя слабость. Не позволяй никому использовать это против тебя. Она сделала ещё глоток и замолчала, погрузившись в свои мысли. В покоях воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим плеском воды и потрескиванием свечей. Лейна закрыла глаза, позволяя теплу наконец проникнуть глубже, в самые кости, согревая не только тело, но и израненную душу. Сильный, гулкий удар пробудил её. Звук был похож на то, как захлопывается тяжёлая дверь или как что-то падает на каменный пол. Лейна вздрогнула всем телом и резко выпрямилась, расплёскивая воду через край ванны. Она уснула. Прямо в воде. Тепло и усталость сделали своё дело, утянув её в спасительное забытьё, где не было ни страха, ни боли, ни воспоминаний. Её руки инстинктивно взметнулись вверх и прикрыли грудь. Жест был древним, животным, продиктованным не стыдом, а потребностью защититься, закрыться от возможной угрозы. Она судорожно огляделась, пытаясь понять, что происходит. — Ты вернулся. Голос Мирии прозвучал откуда-то со стороны двери. В нём слышался лёгкий, почти незаметный упрёк — словно она была недовольна тем, что её сын появился так внезапно и так шумно, без предупреждения, без стука. Но под этим упрёком скрывалось и что-то ещё. Облегчение. Она ждала его. Беспокоилась. И теперь, увидев, что он жив, позволила себе этот тон — тон матери, которая имеет право журить даже взрослого сына. — Где она? — произнёс он. Его голос был тихим, но Лейна услышала его так же отчётливо, как если бы он прошептал ей на ухо. В нём не было ярости — той самой, драконьей, что пугала даже бывалых воинов. Не было холода. Не было стали. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость, от которой у неё сжалось сердце. — Она принимает ванну, — ответила Мирия, и Лейна услышала, как зашуршали её юбки — королева встала с кресла и направилась к выходу. Её шаги были медленными, размеренными, но в них чувствовалась та особая материнская забота, которую она проявляла только к тем, кого любила по-настоящему. — Выглядишь ужасно.. Последние слова прозвучали уже у самой двери — мягкая, почти нежная колкость, за которой скрывалась тревога, — а затем раздался тихий щелчок закрывающегося замка. Мирия покинула покои, оставив их вдвоём. Лейна поджала губы. Она опустила голову на прохладный бортик ванны, прижимаясь щекой к меди. Она не видела его, но даже здесь, за ширмой, она слышала его дыхание. Тяжёлое. Неровное. Недовольное. Он не нашёл его? Или нашёл, но не смог ничего сделать? Или... случилось что-то ещё? Вопросы роились в голове, но она не решалась задать их вслух. Она просто слушала. Слушала, как он ходит по покоям — шаги были тяжёлыми, размашистыми, но какими-то... потерянными. Словно он не знал, куда себя деть. Девушка стёрла последние остатки грязи с себя — уже остывшей водой и мягкой губкой. Она тщательно, почти остервенело тёрла кожу, словно пыталась смыть не только физическую грязь, но и прикосновения чужих рук, запах подземелья, липкий страх. Затем осторожно, стараясь не шуметь, вылезла из ванны. На каменный пол упали капли, и звук эхом прошелся по притихшим покоям, нарушая звенящую тишину. Она взяла полотенце и начала вытираться. Мягкая ткань скользила по коже, но когда она прошлась по синяку на руке — тому самому, оставленному хваткой похитителя, — горло обожгло острой, пронзительной болью. Она зашипела сквозь зубы, зажмурившись. Не от физической боли. От воспоминания. От унижения. От бессилия. Она попыталась сделать глубокий вдох, чтобы унять дрожь. Руки быстро накинули на ещё влажное тело новую, белоснежную сорочку из тонкого льна, а поверх — мягкий халат, пахнущий лавандой. Она затянула пояс потуже, словно этот простой жест мог защитить её, сделать неуязвимой. Она осторожно, ступая босыми ногами по холодному каменному полу, вышла из-за ширмы. Он стоял у окна, спиной к ней. Его плечи были напряжены, а руки сцеплены за спиной. Даже не видя его лица, она чувствовала исходящую от него бурю — сдерживаемую, запертую внутри, но оттого не менее опасную. Он не обернулся на звук её шагов. Просто продолжал смотреть в темноту за окном, словно там были ответы на все его вопросы. Лейна остановилась в нескольких шагах от него. Она не знала, что сказать. Что сделать. Она просто стояла и ждала. Ждала, когда он решит заговорить первым. Или когда его молчание станет невыносимым и раздавит её окончательно. Мейкар обернулся. Его глаза, обычно такие тёмные и непроницаемые, сейчас были полны дикой, всепоглощающей усталости. Под ними залегли глубокие тени, а белки покраснели от бессонной ночи и напряжения. Он сделал пару тяжёлых, медленных шагов ей навстречу, и в тусклом свете свечей она увидела их — тёмные, ржавые капли на его одежде. На рукаве камзола. На вороте рубашки. Кровь. Чужая кровь. Её губы приоткрылись, чтобы задать вопрос — "Чья это кровь? Ты ранен? Ты нашёл его?", — но он не дал ей этого сделать. Его взгляд, встретившись с её, стал жёстче, отрезая любые расспросы. Он устало, почти с отвращением швырнул свой тяжёлый плащ на спинку кресла. Ткань упала с глухим звуком, и в воздух поднялось лёгкое облачко дорожной пыли. — Ложись спать, — тихо произнёс он, не глядя на неё. Его голос прозвучал глухо, безжизненно. — Ты ничего не скажешь мне? — произнесла она так же тихо, но в её голосе дрожала не обида, а тревога. За него. Мейкар не ответил. Вместо этого он начал нервно, раздражённо снимать камзол. Его пальцы, обычно такие ловкие и уверенные, сейчас путались в застёжках, дёргали ткань, не могли справиться с простыми пуговицами. Он был на пределе. Не физически — эмоционально. Лейна осторожно, словно боясь спугнуть, подошла к нему. Её босые ноги бесшумно ступали по холодному полу. Она остановилась вплотную, и её пальцы — тонкие, прохладные после ванны, всё ещё слегка дрожащие — мягко отстранили его руки и начали осторожно, одну за другой, расстёгивать пуговицы на его камзоле. Она двигалась медленно, почти ритуально, словно этот простой жест мог исцелить их обоих. Мейкар замер. Его руки безвольно опустились вдоль тела, словно стали чужими, неподъёмными. А затем он тяжело, прерывисто вздохнул — прямо ей в волосы. Его дыхание, тёплое и усталое, коснулось её макушки, и она почувствовала, как дрогнули его плечи. Словно он на мгновение позволил себе расслабиться, опереться на неё — не физически, а эмоционально. — Мне нечего рассказывать, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, словно из-под земли. Она не ответила. Просто продолжала расстёгивать пуговицы — медленно, бережно, одну за другой. Когда камзол был расстёгнут, она не остановилась. Её пальцы перешли к рубашке, освобождая его от одежды, которая, казалось, весила целую тонну. Он стоял неподвижно, позволяя ей это. Позволяя ей заботиться о себе. Когда рубашка соскользнула с его плеч и упала на пол, глаза Лейны невольно обратили внимание на его грудь и торс. Шрамы. Много. И все разные. Тонкие, бледные линии от старых, давно заживших ран. Грубые, рваные рубцы от более серьёзных увечий. Один — широкий и неровный — тянулся от плеча к груди, словно след от когтей или грубого клинка. Другой, маленький и круглый, темнел под ребром — возможно, от стрелы. Его тело было картой пережитых битв, свидетельством того, сколько раз он смотрел в лицо смерти и выживал. Его ладонь — тёплая, тяжёлая, мозолистая — осторожно коснулась её мокрых волос. Он наклонил голову вбок, всматриваясь во что-то, а затем очень медленно, почти невесомо, провёл пальцем по краю её раны на виске. Прикосновение было лёгким, но она всё равно почувствовала его. Почувствовала, как дрогнул его палец, когда он коснулся припухшей, воспалённой кожи. — Ложись спать, Лейна, — повторил он ещё раз, но теперь его голос прозвучал иначе — более требовательно, почти жёстко. Словно он злился. Не на неё. На себя. На то, что не смог защитить её. Он сделал пару шагов назад, отстраняясь, увеличивая дистанцию между ними. Его движения были резкими, почти раздражёнными. Он подобрал с пола свою рубашку и, не глядя на неё, скрылся за ширмой. Оттуда послышался плеск воды — он опустился в ванну, в уже остывшую, почти холодную воду. Но ему, видимо, было плевать. Холод помогал. Отрезвлял. Заглушал. Лейна не стала спорить. Да и смысла не было. У неё не осталось сил ни на споры, ни на слова. Она медленно, словно во сне, подошла к кровати, откинула тяжёлое одеяло и залезла под него. Ткань была прохладной, почти ледяной, но она не обратила на это внимания. Она лежала, глядя в темноту потолка, и слушала звуки за ширмой. Редкие всплески воды. Тяжёлое, неровное дыхание. Тишину. Она погрязла в своих мыслях. О шрамах на его теле. О крови на его одежде. О его глазах, полных дикой усталости. О том, что он не захотел  или не смог  ей рассказать. И о его пальце, так осторожно коснувшемся её раны. Этот жест сказал ей больше, чем любые слова. Он боялся. Боялся за неё. Боялся прикоснуться. Боялся сломать. Она закрыла глаза, но сон не шёл. Она просто лежала и ждала. Ждала, когда он выйдет из-за ширмы. Ждала, когда он ляжет рядом. Ждала хоть какого-то знака. Звук воды вытащил её из мыслей. Громкий всплеск, затем тихое журчание — это Мейкар вылез из ванны. Лейна быстро, почти инстинктивно прикрыла глаза, стараясь сделать видимость сна. Она не хотела, чтобы он знал, что она не спит. Она услышала, как его босые ноги ступают по каменному полу — шаги были тяжёлыми, уставшими. А затем в покоях начало становиться темнее. Один за другим он задувал источники света — свечи на столиках, на каминной полке, у зеркала. Каждое короткое, резкое дуновение погружало комнату в ещё более густой, вязкий полумрак, пока не остался только слабый, красноватый отблеск от угасающих углей в камине. А потом она услышала звук, от которого её сердце сжалось. Звук металла. Тихий, но отчётливый лязг стали о камень. Мейкар положил меч прямо возле кровати, на расстоянии вытянутой руки. Даже сейчас. Даже здесь, в своих собственных покоях, в самом сердце Красного Замка, он не был спокоен. Он всё ещё был настороже. Всё ещё готов в любой момент схватиться за оружие и защищать её. Лейна старалась лежать неподвижно, ровно дышать, не выдавать себя. Она чувствовала, как матрас прогнулся под его весом, когда он лёг рядом. Чувствовала тепло его тела, исходящее от него даже сквозь разделяющее их небольшое расстояние. А затем она почувствовала его руку. Тёплая, тяжёлая ладонь легла на её талию, и он одним плавным, но уверенным движением потянул её на себя. Прижал к своей груди. Крепко. Надёжно. Словно боялся, что она исчезнет, растворится в темноте, если он не будет держать её. Её спина упиралась в его тёплую, твёрдую грудь. Она чувствовала, как бьётся его сердце — сильно, но уже не так неровно, как раньше. Его дыхание, тёплое и размеренное, касалось её затылка, шевеля влажные волосы. Его рука, лежащая на её талии, чуть сжалась, притягивая её ещё ближе, словно он пытался впитать её в себя, сделать частью себя, чтобы никогда больше не терять. Он думал, что она спит. Он не видел, как её губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке.

***

Сквозь сон — тяжёлый, вязкий, полный обрывочных, тревожных образов — Лейна почувствовала, как что-то сжимает её грудь. Не физически. Эмоционально. Это была тревога. Сильная, нарастающая, словно она начала тонуть в ледяной, чёрной воде, а берег был где-то далеко, вне досягаемости. Она пробудилась ото сна быстро, рывком, с громким, судорожным вдохом, жадно глотая воздух, которого, казалось, не было в комнате. В покоях было темно. Только слабые, красноватые отблески от давно угасших углей в камине едва освещали очертания мебели. Она приложила руку к груди, пытаясь унять бешено колотящееся сердце, пытаясь заставить себя дышать ровно, глубоко. Но всё было тщетно. Воздух стал густым, вязким, он застревал в горле, не доходя до лёгких. Стены давили, темнота душила. Она осторожно, стараясь не разбудить его, убрала руку Мейкара со своей талии и выскользнула из-под одеяла. Её босые ноги коснулись холодного каменного пола, и этот контраст с теплом постели на мгновение отрезвил её. Самый большой источник воздуха был там — открытый балкон. Она, не разбирая дороги, шагнула в его сторону. Лейна вышла на балкон и подалась вперёд, хватаясь за холодные каменные перила. Ночной воздух, прохладный и влажный, коснулся её лица, но не принёс облегчения. Она старалась вдохнуть глубже, полной грудью, но ничего не получалось. Лёгкие отказывались работать. Это была паническая атака. Она узнала её — тупая, всепоглощающая, лишающая воли и разума. Она опустилась на холодный каменный пол балкона, прямо на голые камни. Холод проникал сквозь тонкую ткань сорочки, но она не чувствовала его. Она прижала ладони к лицу, пытаясь успокоить себя, унять бешеный ритм сердца. Глаза были плотно закрыты. Она мысленно пыталась выстроить перед собой красивую картинку — заснеженный лес, спокойное озеро, лицо отца, — чтобы обмануть себя и тем самым успокоить. Но картинка рассыпалась, сменяясь образами из кошмара: темнота, чужие руки, удар, кровь. Становилось только хуже. Внезапно горячая, широкая ладонь обхватила её ледяные, дрожащие пальцы. — В чём дело? — прозвучал голос. Родной. Мягкий. Нежный. Голос, который она так хорошо знала, но сейчас слышала словно сквозь толщу воды. Лейна с трудом приоткрыла глаза. Перед ней, опустившись на одно колено, стоял Мейкар. Сонный, взъерошенный, с волосами, торчащими в разные стороны. Он был одет только в ночные штаны, и его грудь, покрытая шрамами, тяжело вздымалась. В его глазах не было ни раздражения, ни усталости. Только тревога. За неё. — Дышать трудно, — произнесла она тихо, едва слышно. Её голос дрожал, срывался. Мейкар не стал тратить время на расспросы. Он одним плавным, уверенным движением подхватил её на руки, словно она ничего не весила, и усадил прямо на широкие каменные перила балкона. Её босые ноги свесились вниз. Он встал перед ней, заслоняя собой весь мир, и положил руки на её плечи. — Дыши, — произнёс он тихо, но настойчиво. — Вдох. Выдох. Медленно. Смотри на меня. Но это не помогало. Его лицо расплывалось перед глазами. Его голос доносился словно издалека. Паника, подстёгнутая его присутствием, его тревогой за неё, нарастала ещё сильнее. Она чувствовала, как сердце сейчас выпрыгнет из груди, как темнеет в глазах, как немеют кончики пальцев. Она вцепилась в его плечи, впиваясь ногтями в кожу, и смотрела на него расширенными, полными ужаса глазами. Она тонула, и он, её спаситель, не мог её вытащить. Его слова не долетали. Его лицо расплывалось. И тогда он перестал говорить. Он просто подался вперёд и обнял её. Крепко. Сильно. Отчаянно. Одна его рука обхватила её спину, прижимая к своей груди так, что она почувствовала биение его сердца — ровное, сильное, успокаивающее, как прибой. Другая рука легла на её затылок, прижимая её голову к изгибу своей шеи, туда, где кожа была тёплой и где она могла слышать его дыхание. Он не говорил ни слова. Он просто держал её, заслоняя собой от всего мира, от темноты, от кошмаров, от самой паники. Лейна замерла. Её пальцы, только что впивавшиеся в его плечи, медленно разжались. Она уткнулась лицом в его шею и вдохнула — глубоко, судорожно. Запах. Его запах.Что-то тёплое, живое, родное. Этот запах стал якорем. Он вернул её в реальность. Она слышала его сердце. Ровное. Сильное. Оно билось в такт её собственному, постепенно замедляя его, успокаивая. Его тепло окутало её, прогоняя ледяной холод паники. Его руки, такие сильные и в то же время такие нежные, создали вокруг неё кокон, в котором не было места страху. Она не знала, сколько они так простояли. Минуту. Час. Вечность. Но постепенно её дыхание выровнялось. Хватка на его плечах ослабла. Сердце перестало биться где-то в горле и вернулось в грудь. Она всё ещё дрожала, но теперь это была не паника — это была усталость, облегчение, благодарность. Мейкар почувствовал это. Как расслабилось её тело, как её дыхание стало ровным и глубоким. Но он не отпустил её. Он продолжал держать её в своих объятиях, прижимая к себе, словно боялся, что она снова исчезнет, растворится в этой ночи. — Стоило остаться в Летнем замке, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал глухо, задумчиво, словно он говорил сам с собой. — Мне? — произнесла она в ответ, тихо, без сил. Её голос был едва слышен, но в нём читалось искреннее недоумение. — Нам всем, — ответил он. Его рука, лежащая на её спине, чуть сжалась. Лейна медленно, преодолевая слабость, подняла голову и посмотрела в глаза Мейкара. В них, в этих тёмных, бездонных глазах, она увидела то, что он так редко показывал — вину. Глубокую, застарелую вину за всё, что произошло с ней. Он легко, словно она ничего не весила, взял её на руки. Она инстинктивно, но уже без страха, а с доверием, обхватила его за шею. Он занёс её обратно в покои, в тепло и полумрак, и осторожно, словно самую большую драгоценность, положил на кровать. — Надо поспать, — произнёс он. Он лёг на свою сторону кровати и снова, уже привычным, собственническим движением потянул её на себя. Но в этот раз она лежала лицом к нему. Её глаза, всё ещё смотрели прямо на него. Он наклонился, и его губы осторожно, почти благоговейно коснулись её лба — почти рядом с раной, но достаточно далеко, чтобы не причинить боли. — Спи, моя северная звезда, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал как колыбельная. Как обещание. Как клятва. Лейна закрыла глаза. Его рука лежала на её талии, тёплая и надёжная. Его дыхание было ровным и спокойным. Его сердце билось рядом, в унисон с её собственным. И впервые за эту бесконечную, кошмарную ночь она почувствовала, как страх отступает, уступая место чему-то другому. Чему-то, похожему на покой.

***

Лейна проснулась от шума — негромкого, но чуждого утренней тишине покоев. Это был сухой, металлический лязг пряжки, за которым последовал шелест плотной ткани. Мейкар одевался. Она приоткрыла глаза, наблюдая за ним сквозь завесу спутанных со сна ресниц. Его спина, широкая и напряжённая, была обращена к ней, и каждое его движение — резкое, выверенное, лишённое привычной утренней медлительности — казалось частью какого-то безмолвного ритуала. Он уже был не здесь. Она чувствовала это кожей. Потерев глаза, Лейна облизнула пересохшие, шершавые губы. Во рту было горько и сухо, словно она проглотила пепел вчерашнего дня. Собравшись с силами, она тихо произнесла, почти шёпотом, надеясь, что голос не выдаст той щемящей тревоги, что снова начала просыпаться в груди. — Ты уже уходишь? Мейкар обернулся. Резко, словно её голос застал его врасплох, вырвал из глубокой задумчивости. На мгновение в его тёмных глазах мелькнуло что-то похожее на удивление. — Я разбудил тебя? — произнёс он. Лейна покачала головой, но это была лишь полуправда. Причиной пробуждения был, конечно, он. И этот тихий, крадущийся звук его сборов, который говорил ей яснее всяких слов. Он хотел уйти, пока она спала. Он подошёл к кровати и склонился над ней, заслоняя собой бледный утренний свет. Его губы коснулись её лба. Поцелуй был лёгким, почти целомудренным, но в нём чувствовалась странная, несвойственная ему задержка — он на мгновение замер, прикрыв глаза, словно пытался вобрать в себя тепло её кожи, запомнить его. Лейна подняла голову, и их взгляды встретились. Мейкар был спокоен. И это спокойствие пугало её до дрожи. Она слишком хорошо его знала. Знала, что его обычная суровость и утренняя хмурость были, как ни странно, более безопасны. В них была жизнь, были эмоции. Это же спокойствие было… монолитным. Ледяным. Так спокоен воин, который уже написал завещание и теперь ждёт рассвета, чтобы молча двинуться навстречу врагу. В этом покое не было умиротворения — в нём была застывшая, концентрированная решимость, и именно она вызывала у Лейны глухое, саднящее чувство приближающейся беды. — Тебе нужно будет пойти на турнир, — произнёс он тоном, не терпящим возражений, но в глубине его голоса ей послышалась едва уловимая, тщательно скрытая хрипотца. — Сегодня. Тебя сопроводят. Лейна молча кивнула, не тратя сил на пустые вопросы. Она понимала. Спектакль для всего двора, как и говорил Бейлор. Ей предстояло играть роль беззаботной принцессы... Мейкар сел на край кровати, и матрас прогнулся под его тяжестью. Он протянул руку и осторожно, почти благоговейно, убрал прядь волос с её лица. Его пальцы — грубые, с мозолями от меча, — двигались с неожиданной, пронзительной нежностью. Он внимательно рассматривал её лицо: задержал взгляд на тёмных кругах под глазами, на бледной, почти прозрачной коже щёк. А затем его взгляд упал на багровый, вспухший синяк на её виске. Он не сказал ни слова. Его большой палец скользнул вниз и остановился в миллиметре от раны, не касаясь её, но Лейна отчётливо ощутила жар, исходящий от его ладони. Этот простой, почти невесомый жест сказал ей больше, чем любые слова. В его глазах, только что бывших спокойными, на долю секунды промелькнуло что-то тёмное, хищное — та самая драконья ярость, которую он с таким трудом запер внутри. И это короткое, почти незаметное проявление гнева парадоксальным образом немного успокоило её. Рука Лейны, ещё слабая после сна и пережитого, потянулась к нему — к его шее, к тёплой, живой коже над воротником камзола. Она хотела притянуть его к себе, почувствовать его близость, стереть то холодное, пугающее расстояние, что вдруг возникло между ними. Но Мейкар не шелохнулся. Он сидел, словно скала, неподвижный и неумолимый, и мышцы под её пальцами были тверды как камень. Она приподнялась сама, опираясь на дрожащую руку, и подалась вперёд, почти коснувшись губами его губ. Но он отстранился. Снова. Лёгкое, почти незаметное движение головой в сторону — но его хватило, чтобы между ними разверзлась пропасть. Лейна замерла, её губы всё ещё были приоткрыты, а в глазах, устремлённых на него, читалось искреннее, детское недоумение. Она не понимала. После всего, что было между ними. После его признания. После ночи в его объятиях. Почему? И тогда Мейкар сам прервал молчание. Голос его прозвучал глухо, непривычно мягко, но в нём слышалась та самая самобичующая горечь, которую он так редко позволял себе показывать. — Мне не стоило вчера утром так себя вести и кричать на тебя. Он замолчал, поджал губы, и взгляд его, устремлённый куда-то в сторону, избегал её глаз. Лейна видела, как на его скулах снова заходили желваки — верный признак того, что внутри него шла борьба. Когда он снова заговорил, его голос был тише, но в нём промелькнула неожиданная, горькая усмешка. — Боюсь, твой поцелуй мне ещё нужно заслужить. Лейна смотрела на него, растерянная, не зная, что сказать. Перед ней снова был тот Мейкар, которого она, казалось, уже начала забывать — человек, который считал себя недостойным её любви. Человек, который наказывал сам себя за каждую ошибку, за каждую причинённую ей боль. Его усмешка была тихой, но в ней не было ни капли веселья — только усталость и странная, извращённая форма благородства, от которого у неё сжималось сердце. Он резко, словно боясь передумать, встал с кровати и широкими, размашистыми шагами направился в дальний угол комнаты. Лейна не осталась сидеть. Она поднялась следом. Она стояла, кутаясь в тонкую ткань сорочки, и напряжённо всматривалась в его спину, в его движения. Каждый мускул его тела был напряжён, словно перед битвой. Он был как натянутая тетива — ещё мгновение, и сорвётся. Из тёмного угла он вынес его. Тот самый большой свёрток, укутанный в плотную ткань, перевязанный простой верёвкой. Тот самый, что он приносил ей в день пира. Тот самый, от которого она отказалась, ослеплённая гневом и обидой. Лейна приподняла бровь, не в силах скрыть удивления. Он хранил его. Всё это время. Мейкар шагнул к ней и протянул свёрток. Его лицо было непроницаемым, но в голосе, когда он заговорил, прозвучала сталь — не грубая, но непреклонная. — Возьми это. Она колебалась, и он это заметил. Его глаза — тёмные, серьёзные, полные той самой тихой, отчаянной решимости, — встретились с её. — Это не просьба. В его голосе не было угрозы. Скорее, это звучало как забота, облечённая в форму приказа — единственную форму, которую он знал. Словно это был не просто подарок, а нечто гораздо более важное. Словно он пытался дать ей что-то, что, по его мнению, могло её защитить или утешить, когда его не будет рядом. Лейна приняла свёрток. Её пальцы, всё еще хранящие лёгкую утреннюю дрожь, неохотно потянулись к грубой верёвке. Узел был затянут крепко, словно Мейкар, завязывая его, вкладывал в это простое действие нечто большее, чем просто заботу о сохранности содержимого. Она боролась с неподатливой пенькой, периодически бросая быстрые, изучающие взгляды на мужа — он стоял чуть поодаль и смотрел на неё с тем самым пугающим спокойствием, от которого у неё по спине бежали мурашки. Последний узел наконец поддался. Шершавая ткань соскользнула вниз, открывая взору то, что было скрыто внутри. У Лейны перехватило дыхание. Она замерла, не в силах вымолвить ни слова. Это был лук. Не просто оружие — произведение искусства. Он был невиданной, захватывающей дух красоты. Древесина, из которой он был вырезан, имела тот самый характерный, молочно-белый оттенок, который она узнала бы из тысячи — цвет коры чардрева, пронизанный тонкими, едва заметными алыми прожилками. Лук был изящен и грациозен, словно его создавал мастер, вкладывавший в каждый изгиб не только умение, но и душу. На одной стороне, вдоль всего изгиба, искусной резьбой были вырезаны ветви чардрева — тонкие, переплетённые, с крошечными, почти живыми листьями. А в самом центре, там, где ладонь должна была ложиться на рукоять, гордо вырисовывался лютоволк Старков — символ её дома, её крови, её прошлого. Лейна провела дрожащими пальцами по резьбе, и мороз пробежал по коже от этого прикосновения. Но Мейкар не был бы Мейкаром, если бы не оставил на этом даре и свой след. Она повернула лук другой стороной — и увидела его. Трехглавый дракон Таргариенов. Вырезанный с той же тщательностью, с тем же мастерством, он словно дышал на бледной древесине, а его крылья, расправленные в вечном полёте, обнимали изгиб лука с противоположной стороны. Старк и Таргариен. Север и Юг. Лёд и пламя — навечно соединённые в одном оружии. Лейна удивлённо посмотрела на Мейкара. Она не знала, что сказать. Слова застряли в горле, тугой ком благодарности и неверия не давал дышать. Её пальцы, словно сами собой, потянулись к тетиве и осторожно, почти благоговейно коснулись её. Тетива была тугой, идеально натянутой — она пела под пальцами, обещая силу и точность. Мейкар первым прервал молчание. Его голос прозвучал непривычно тихо, почти задумчиво. — Лук из чардрева… — Он сделал короткую паузу, словно подбирая правильные слова. — Мейстер сказал, что из вашего священного дерева можно сделать лук. И что это не богохульство и не кощунство, а... дар. Если подойти с уважением. Он снова замолчал, и Лейна видела, как тяжело ему даются следующие слова. Его челюсть сжалась, а взгляд на мгновение ушёл куда-то в сторону. — Я хочу быть уверен, что если ты вдруг окажешься одна, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал глухо, с той самой хрипотцой, которая появлялась у него только в моменты крайней уязвимости, — ты сможешь дать отпор. Эти слова почти не выходили из его губ. Он выталкивал их с усилием, словно каждое было острым осколком стекла. Он не хотел оставлять её одну. Сама мысль об этом была для него пыткой. Но он слишком хорошо знал правду жизни — суровую, жестокую, не прощающую слабости. И лучше быть готовым к худшему, чем снова увидеть её беззащитной перед лицом опасности. Он перевёл взгляд на лук в её руках, и его лицо на мгновение смягчилось, утратив свою обычную суровость. — Надеюсь, он пригодится тебе только для охоты. Лейна поджала губы. Слова благодарности, такие простые и привычные для других, не могли выйти из её груди. Они застревали где-то в горле, превращаясь в тугой, горячий ком, который не давал ни вздохнуть, ни вымолвить ни звука. Как можно было отблагодарить за такое? За лук, который соединил её прошлое и настоящее? За его молчаливое внимание ко всему, что было ей дорого? Простое "спасибо" казалось кощунственно мелким, ничего не значащим звуком. Она осторожно, с почти религиозным трепетом отложила лук на кровать, устроив его среди смятых простыней, словно драгоценную реликвию. Её босые ноги бесшумно пронесли её через разделявшее их расстояние. Она подошла к Мейкару почти вплотную — так близко, что уловила исходящий от него запах. Он не отступил. Не отстранился, как делал это раньше. Словно ждал. Словно замер в ожидании её дальнейших действий, предоставляя ей самой решать, что будет дальше. Его неподвижность была не холодной, не отвергающей — скорее, это была настороженная готовность принять всё, что она ему предложит. Даже если это будет гнев. Даже если это будут слёзы. Лейна подняла руку и осторожно, почти невесомо погладила его по груди. Её ладонь легла на тёмную ткань камзола, и даже сквозь неё она ощущала жар его тела, твёрдость мышц, тяжёлое, неровное биение его сердца. Оно колотилось сильно и часто — совсем не так, как должно биться сердце спокойного человека. Мейкар тяжело выдохнул. Этот выдох был долгим, прерывистым, словно он из последних сил сдерживал внутри себя нечто огромное и требовательное. Его глаза медленно прикрылись, ресницы, отбросили трепещущую тень на скулы. Горячее дыхание, вырвавшееся из его груди, коснулось её лица, заставив лёгкие пряди волос у виска затрепетать, словно от невидимого ветра. — Как мне отблагодарить тебя за все твои дары? — почти шёпотом произнесла она. Её голос дрожал, но не от слабости — от переполнявших её чувств, которым она не могла найти выхода. Она грустно улыбнулась, и в этой улыбке смешались нежность, печаль и лёгкая, самоироничная горечь. Истина была проста и горька одновременно. Он одаривал её снова и снова — цветами, красками, Луной, своим сердцем, а теперь ещё и этим невероятным луком, который был больше, чем просто оружием. Он был символом. Символом того, что он принимает её целиком — со всеми её корнями, верованиями и прошлым. А она? Она за всё время их якобы брака не сделала ему ни одного подарка. Ни единого. Эта мысль обожгла её, заставив опустить глаза, словно в чём-то провинившись. Но затем она снова подняла взгляд на него — на этого сурового, резкого, не умеющего говорить о чувствах мужчину, который стоял перед ней и молча ждал, затаив дыхание. И в его глазах, всё ещё прикрытых, но внимательных, она увидела ответ. Ему не нужны были дары. Ему не нужны были слова. Ему нужна была только она. Её присутствие. Её выбор. Её любовь. Это и было тем единственным даром, который она могла ему предложить — и который он ценил превыше всего на свете. — Мне нужна ты, — произнёс он наконец, и голос его прозвучал низко, хрипловато, идущим откуда-то из самой глубины души, куда он редко кого пускал. Он прикусил губу — резко, сильно, до побеления, до знакомого металлического привкуса во рту. Этот жест, почти детский в своей беспомощности, выдавал его с головой. Вся его напускная суровость, всё его пугающее утреннее спокойствие рушились, обнажая человека, который отчаянно, до дрожи боялся потерять самое дорогое. — Целиком и полностью. Больше ничего. Лейна мягко улыбнулась. Это была та самая редкая, тёплая улыбка, что появлялась на её лице только в минуты абсолютного доверия и покоя. Сейчас, стоя перед ним в утреннем полумраке покоев, она чувствовала себя в безопасности. Несмотря ни на что. Несмотря на его вчерашнюю ярость, на его ночную охоту, на тяжесть невысказанных слов, всё ещё висевшую в воздухе. Она знала его. Знала, что скрывается за бронёй из грубости и молчания. — Я ведь и так твоя, — тихо произнесла она. С этими словами она взяла его ладонь — широкую, грубую и бережно, почти благоговейно поднесла к своему лицу. Её щека легла в его ладонь, словно в надёжную, тёплую колыбель. Она прикрыла глаза, на мгновение растворяясь в тепле его кожи, в этом простом, но бесконечно интимном прикосновении. Мейкар тяжело сглотнул. Кадык дёрнулся, проходя по горлу, словно он пытался проглотить тугой, колючий ком, мешающий дышать. Её доверие. Её спокойная, непоколебимая уверенность в своём выборе. Это было слишком. Слишком сильно. Слишком нежно. Слишком… незаслуженно. Он сделал шаг вперёд. Уверенный. Плавный. Решительный. Его тело сократило расстояние между ними до опасного минимума, и Лейна почувствовала исходящий от него сухой жар, услышала, как сбилось его дыхание. Он наклонился к её лицу так близко, что она могла видеть золотистые крапинки в глубине его тёмных зрачков. Его взгляд, жадный, почти голодный, был прикован к её губам. Он желал её. Сейчас. Здесь. Немедленно. Она видела это в каждой напряжённой мышце его тела, в том, как дрогнули его ресницы, как участился пульс на шее, бьющийся в такт её собственному. Но он замер. Словно наткнулся на невидимую стену. — Ты ещё не моя, — произнёс он. Голос его прозвучал глухо, надломленно, словно каждое слово давалось ему ценой неимоверных усилий. Это были не просто слова. Это был приговор. Себе. За вчерашнюю вспышку ярости, когда он сорвался на неё. За разбитый стул. За то, что не смог её защитить. За то, что она, раненая и напуганная, стояла сейчас перед ним, а он… он, по своему собственному суровому кодексу чести, не заслужил права на её поцелуй. На её ласку. На то, чтобы сделать её своей по-настоящему. Горько. Больно. В этих двух словах была вся его суть — человека, который привык казнить себя за каждую ошибку и который сейчас, на пороге долгожданного счастья, сам воздвигал перед собой последнее, самое мучительное препятствие. Мейкар отстранился. Резко, почти судорожно, словно невидимая, беспощадная сила оттянула его от неё против его собственной воли. Его ладонь, только что согревавшая её щёку, исчезла, оставив на коже ощущение прохладной пустоты. Он бросил на неё взгляд — быстрый, колючий, полный невысказанной муки, — и сделал шаг назад. Ещё один. Он обходил её стороной, словно она была не женой, которую он любил, а источником опасности. Опасности для его собственной, шаткой решимости. Он обошёл кровать, и его рука сомкнулась на рукояти меча, лежавшего на полу. Знакомый, успокаивающий холод стали, казалось, придал ему сил. Он снова становился тем Мейкаром, которого знали все — собранным, жёстким, непроницаемым. — Сир Джорах и сир Арлан будут тебя сопровождать, — произнёс он отрывисто. Его взгляд снова метнулся к ней, на мгновение задержавшись на багровом синяке у виска. Он смотрел на рану так, словно она была живым укором. — Это стоит прикрыть. Лейна вздохнула. Не обиженно, не раздражённо. Просто устало. — Слушаюсь, мой принц, — произнесла она без эмоций. Мейкар ничего не ответил. Даже не попрощавшись, даже не бросив на неё последнего взгляда, он развернулся и вышел из покоев. Дверь закрылась за ним, и звук его шагов — быстрых, решительных, почти бегущих — эхом разнёсся по коридору. Он уходил так стремительно, словно боялся, что ещё мгновение — и он передумает. Вот только о чём? О том, что должен сделать? О том, что оставляет её? Или о своём дурацком, рыцарском решении не целовать её, пока он, по собственному мнению, этого не заслужит? Лейна ещё какое-то время сидела в его покоях, приходя в себя. В комнате всё ещё витал его запах — смесь кожи, металла и лаванды из вчерашней ванны. Она накинула на плечи халат поверх тонкой сорочки, затянула пояс потуже и, собрав остатки сил, вышла за дверь. Два гвардейца встретили её сразу. Джорах и Арлан. Они стояли по обе стороны от двери, прямые, как статуи, но их лица выдавали их с головой. Осунувшиеся, бледные, с глубокими тенями под воспалёнными глазами. Они явно не спали всю ночь — стояли здесь, на посту, пока она пыталась забыться сном. Лейне стало их искренне жаль. Но стоило ей бросить на них взгляд, полный беспокойства, как они оба мгновенно выпрямились, расправили плечи, словно и не было этих бессонных часов. Они сопроводили её до её собственных покоев. Молча. Только звон доспехов нарушал тишину пустого утреннего коридора. И у самой двери Лейна замерла. Пятно крови встретило её прямо на пороге. Слуги так и не смогли отмыть его до конца. Тёмное, ржавое пятно въелось в пористый камень пола, словно зловещее напоминание о прошлой ночи. Оно было именно там, где похититель схватил её за волосы. Где она ударила его ножом. Лейна бросила взгляд на свою руку. На пальцы, которые ещё помнили, как сжимали рукоять. На ладонь, ощущавшую сопротивление плоти. И воспоминания обрушились на неё — не длинные, связные, а короткие, рваные вспышки. Холодная сталь в руке. Звук — влажный, тошнотворный, — с которым лезвие вошло в чужую ладонь. Брызнувшая кровь. Это была первая рана, которую она нанесла не животному на охоте. Первая кровь человека, пролитая её рукой. Её дыхание сбилось. Она смотрела на пятно, не в силах отвести взгляд. Или это был всё же не человек? Разве можно назвать человеком того, кто действовал с такой звериной жестокостью? Кто ударил её, не колеблясь, кто намеревался сделать с ней нечто гораздо худшее? Возможно, это и правда был зверь. Просто в человеческом обличье. И она защищалась. Как загнанный в угол волк. Эта мысль не прогнала холод, поселившийся в душе, но придала ей сил. Она сделала глубокий вдох и перешагнула через тёмное пятно. Лейна переступила порог своих покоев и на мгновение замерла, оглядываясь. Здесь почти ничего не изменилось. Почти. Цветы, подаренные Мейкаром всего двое суток назад — или это была уже целая вечность? — всё ещё стояли в своих вазах, источая тонкий, увядающий аромат. Большинство бутонов ещё держались, но несколько лепестков уже осыпалось на столешницу, а пара роз поникла, склонив свои тяжёлые головки. И даже в этом увядании была странная, щемящая красота. Но стоило Лейне присмотреться внимательнее, как её взгляд начал выхватывать детали, которые она пропустила в первые мгновения. Вот высокая напольная ваза, опрокинутая на бок и застывшая в неестественном положении. Вот шкатулка с украшениями, сброшенная со столика; её содержимое — ожерелья, кольца, браслеты — рассыпалось по полу, тускло мерцая в скупом утреннем свете. Вещи были разбросаны, словно после бури. Следы борьбы. Её борьбы. В покои никто не заходил с момента покушения. Даже слуги. Словно это место стало проклятым, отмеченным насилием, и никто не решался переступить его порог. Или, возможно, Мейкар просто запретил. Чтобы ничего не трогали. Чтобы она сама решила, что с этим делать. Лейна уже хотела быстро, почти трусливо схватить свои вещи и выйти, сбежать из этой комнаты, пропитанной воспоминаниями, как дверь позади неё тихо скрипнула. — Меня прислали вас собрать. Голос Эсме прозвучал тихо, почти безжизненно. Лейна обернулась и увидела свою верную служанку. И то, что она увидела, заставило её похолодеть. На Эсме не было лица. В прямом смысле. Конечно, глаза, нос, губы — всё было на месте. Но то выражение, та искорка жизни и преданности, что всегда светилась в ней, исчезла без следа. Лицо служанки было бледным, осунувшимся, а взгляд был потухшим и испуганным. Ей тоже досталось. От гнева принца. Лейна кивнула, чувствуя, как к горлу подступает горький ком стыда. Она почти физически ощущала груз вины, который нёс на себе каждый, кто был рядом с ней в ту ночь. Эсме начала собирать её к турниру медленно, стараясь не торопиться, словно каждое движение давалось ей с трудом. Раньше, при прошлых сборах, Эсме любила щебетать без умолку — рассказать последние дворцовые сплетни, обсудить наряды придворных дам или просто посмеяться над какой-нибудь нелепицей. Лейна, в свою очередь, делилась с ней своими мыслями, спрашивала совета. Сборы были временем, когда они были не просто госпожой и служанкой, а почти подругами. Но в этот раз сборы были молчаливые. Тишину нарушал лишь шелест ткани и тихое позвякивание застёжек. Каждая из них была погружена в свои собственные, тяжёлые мысли. Наконец, платье было надето. Это был настоящий шедевр портновского искусства. Длина в пол. Приталенный корсет из плотной, как ночь, чёрной ткани подчёркивал фигуру, а длинные, строгие рукава контрастировали с низким, почти дерзким декольте, щедро украшенным золотой вышивкой. Золотые нити, словно расплавленный металл, струились вниз, визуально удлиняя силуэт. От корсета плавно ниспадала пышная юбка насыщенного, бордового цвета — цвета запёкшейся крови и драконьего пламени. Этот резкий контраст между траурным чёрным и царственным бордовым был драматичен и захватывал дух. Но самым необычным элементом была вуаль. Полупрозрачная, почти невесомая, светлого бежевого оттенка, она ниспадала с головы, обрамляя лицо и спускаясь на плечи. По её краям шла изысканная золотая вышивка, перекликающаяся с узором на корсете. Вуаль придавала образу мистическую, почти королевскую ауру, одновременно скрывая и подчёркивая её черты. Когда Эсме застегнула последнюю застёжку на сложной, богатой вышивке, что расходилась по спине от самой шеи, Лейна посмотрела на своё отражение. Из зеркала на неё смотрела воин или жрица. Она не узнавала себя. Наряд был великолепен, но в то же время казался доспехом — роскошным, но доспехом, призванным скрыть её раны от посторонних глаз. Эсме поднесла массивное золотое ожерелье и такие же серьги, но Лейна покачала головой. Она потянулась к маленькой шкатулке, стоявшей на туалетном столике, и достала оттуда лишь одно украшение. Валирийская сталь. Неровный, волнообразный узор на тёмном металле замерцал в свете свечей. Она надела его сама. Холодный металл лёг точно в вырез корсета — символ дома Таргариенов, знак её выбора, надетый поверх чёрного и бордового. Лейна осторожно, почти невесомо взяла Эсме за руку. Ладонь служанки была холодной и мелко дрожала, словно у пойманной птицы. — Спасибо, — тихо произнесла она. Эсме поджала губы, и Лейна увидела, как задрожал её подбородок. Служанка изо всех сил сдерживала поток слёз, готовый прорваться в любой момент. Она часто заморгала, пытаясь загнать предательскую влагу обратно, но тщетно. И тогда Лейна, не раздумывая, подалась вперёд и обняла её. Крепко. По-настоящему. Без оглядки на этикет, без мыслей о том, что подумают другие. Увидев их сейчас, кто-то из придворных, несомненно, осудил бы этот жест. Принцесса и служанка. Так не положено. Нужно держать дистанцию, соблюдать субординацию, помнить о своём статусе. Но в этот момент, после всего пережитого, Лейна решила иначе. Все правила и условности казались ей сейчас такими же хрупкими и ненужными, как осыпавшиеся лепестки увядших роз. — Простите, — прошептала Эсме, хлюпая слезами, которые уже невозможно было остановить. Лейна покачала головой. Извиняться ей было не за что. Совершенно. Она подняла руку и осторожно, кончиками пальцев, провела по мокрой дорожке на щеке служанки, стирая слёзы. Жест был простым, почти материнским, и в нём было столько нежности, что Эсме тихо всхлипнула ещё раз, но уже не от горя — от благодарности. — Ты ни в чём не виновата, — произнесла Лейна мягко, но твёрдо. Она гладила служанку по спине, чувствуя, как постепенно расслабляются её напряжённые плечи, как выравнивается её дыхание. — Никто не виноват. Эти слова были предназначены не только для Эсме. Она дарила спокойствие не только ей, но и себе. Убеждая служанку в отсутствии вины, она сама начинала в это верить. Хотя бы на мгновение. Эсме начала понемногу успокаиваться. Она вытерла глаза, сделала глубокий вдох и снова стала той собранной и внимательной служанкой, какой её знала Лейна. Её пальцы ловко, но бережно поправили полупрозрачную вуаль, ниспадающую с головы принцессы. Лёгкая ткань легла именно так, как было задумано — прикрывая багровый синяк на виске, скрывая его от любопытных глаз. — Вы великолепны, — произнесла Эсме, и в её голосе прозвучала искренняя, неподдельная гордость. Лейна вышла из покоев, и её мгновенно встретил холодный, пропитанный тяжёлыми воспоминаниями воздух коридора. Её взгляд упал на одинокую фигуру, застывшую у стены. Джена. Она стояла неподвижно, опустив голову, и смотрела на тёмное пятно засохшей крови на каменном полу. На то самое пятно, которое Лейна перешагнула всего полчаса назад. Женщина неторопливо, словно преодолевая сопротивление, подняла голову. Лейна едва узнала её. Это была не та Джена, которую она знала — не та искрящаяся жизнью, весёлая, остроумная женщина, что встречала её по прибытии, что смеялась и делилась сплетнями. Даже в день турнира, когда на арену вышел её сын Валарр, Джена не выглядела настолько разбитой. На ней не было лица. Бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под покрасневшими глазами. Ей тоже досталось от гнева Мейкара? Или была другая, более глубокая причина для этой всепоглощающей скорби? Джена с видимым трудом выдавила из себя слабую, едва заметную улыбку — бледную тень той, что обычно сияла на её лице. Она медленно осмотрела Лейну с ног до головы. — Выглядишь прекрасно, Лейна, — произнесла она, и её голос прозвучал глухо. Она сделала шаг вперёд и поднесла свой локоть, предлагая взять её под руку. Жест был привычным, почти машинальным, но в нём чувствовалась какая-то отчаянная, молчаливая мольба. — Не против пройтись со мной до трибуны? Лейна одобрительно кивнула и взяла Джену под руку. Они направились по коридору молча. Это было странно. Весь этот день был пронизан странной, гнетущей тишиной. Все, кого она встречала, были молчаливы, словно каждый хранил в душе какую-то тайну или вину. Сир Арлан шёл впереди, прокладывая путь, а сир Джорах держался позади, но при этом оба гвардейца соблюдали почтительную дистанцию, давая женщинам пространство для разговора. Лейна первой нарушила молчание. Слишком тяжёлым оно было, слишком давящим. — Что-то не так, Джена? В тот же миг она почувствовала, как женщина, идущая рядом с ней, сжалась. Её локоть дрогнул, а плечи опустились, словно под непосильной тяжестью. Джена не просто нервничала. Она была на грани. И это молчание было страшнее любых слов. Джена бросила короткий, властный взгляд на сира Джораха, давая понять, чтобы он не приближался. Гвардеец послушно отступил на несколько шагов. — Я хотела бы извиниться, — произнесла она тихо, почти шёпотом. Лейна быстро перебила её, ещё до того, как смысл этих слов успел дойти до её сознания: — Ты не виновата, что он твой родственник, и уж тем более ты не знала, что он такое сделает. Джена поджала губы. На её лице отразилась мучительная внутренняя борьба — она словно собиралась с духом, чтобы сказать что-то, что давалось ей неимоверно тяжело. — Я виновата, — произнесла она с неожиданной, пугающей уверенностью. Она осторожно, но настойчиво отвела Лейну чуть в сторону, в небольшую нишу у окна, оставаясь при этом в поле зрения гвардейцев. Её пальцы, холодные и дрожащие, легли на ладонь Лейны и сжались с отчаянной силой. — Лейна… видят боги, я не думала, что так будет. Лейна непонимающе посмотрела на женщину. Тревога, копившаяся всё это странное утро, начала перерастать в глухое, сосущее предчувствие беды. Джена глубоко вздохнула, словно перед прыжком в ледяную воду, и продолжила: — Моя служанка… это она взяла твой гребень. Эти слова прогремели как гром среди ясного неба. Лейна отшатнулась так резко, словно её ударили. Глаза её расширились, а затем сузились от ужаса и неверия. Гребень. Тот самый гребень, который Манфред показывал ей в саду. Который он купил у одной из служанок. Служанки Джены. Джена попыталась сделать шаг вперёд, но Лейна инстинктивно выставила руку, отгораживаясь от неё. Всего один жест. Но в нём было всё: шок, предательство, рухнувшее доверие. Женщина, которой она открыла душу. С которой делилась самым сокровенным. Которая стала ей почти сестрой. — Позволь мне объяснить, — тихо, почти умоляюще произнесла Джена. — В последний день, перед ужином, моя служанка пришла ко мне и рассказала… Манфред подошёл к ней с каким-то предложением. Сначала я просто рассмеялась. Решила, что это очередная глупость моего недотёпы-кузена. Я даже не придала этому значения. Она замолчала, приложив дрожащую ладонь к губам, пытаясь совладать с собой. — А потом я подумала… я подумала, что, возможно, это будет даже неплохо. Если Мейкар узнает, что кто-то оказывает тебе знаки внимания… Если он немного приревнует… Её голос сорвался, и из глаз наконец хлынули слёзы. — Я дала ей добро на это… — прошептала Джена, и её голос сорвался в глухое, полное боли рыдание. — Я подумала, что это поможет вам сблизиться. Я не знала, Лейна. Я не знала, во что это выльется. Бейлор рассказал мне… что Манфред… Она не смогла договорить. Слова застряли в горле, превратившись в тугой, удушающий ком. Она не оправдывалась. Не пыталась выставить себя жертвой обстоятельств. Она стояла перед Лейной — разбитая, уничтоженная собственным чувством вины, — и исповедовалась. И в этой исповеди было больше муки, чем в любом, самом изощрённом наказании. — А теперь… — её голос задрожал с новой силой, — её могут казнить… А она лишь сделала то, что я ей велела. Она не виновата. Это всё я. Только я. Лейна отвернулась. Медленно, словно тело двигалось само по себе, а разум был где-то далеко. Голова начала гудеть — мысли наскакивали одна на другую, сталкивались, разбивались вдребезги, не оставляя после себя ничего, кроме звенящей пустоты. Джена. Её Джена. Та, что обнимала её, когда было тяжело. Та, что смешила её на мрачных придворных приёмах. Та, что стала ей ближе, чем родная мать. Руки начали дрожать — мелко, предательски, — но Лейна быстро, усилием воли, уняла эту дрожь. Она сжала пальцы в кулак, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Физическая боль помогла. Отрезвила. Вернула контроль. Она обернулась к Джене. Её лицо было бесстрастным, почти безжизненным — маска, за которой скрывалась буря. — Никто никого не казнит, — произнесла она без эмоций. Слова прозвучали ровно, холодно, словно их произнесла не она, а кто-то другой. Лейна посмотрела на Джену. И в этом взгляде, устремлённом на подругу, читалось не презрение, не ярость, а нечто гораздо более горькое. Разочарование. Глубокое, всепоглощающее разочарование, от которого у неё самой сжималось сердце. — Я даже не знаю, что ответить на твои слова… — произнесла она тихо. Она прикусила губу — сильно, почти до крови, пытаясь этой болью заглушить другую, куда более страшную. Боль от предательства. От того, что даже самые близкие люди, сами того не желая, могут причинить непоправимый вред. — Почему все так настойчиво лезут в наш брак? — вдруг вырвалось у неё. Этот вопрос был риторическим. Ей не нужен был ответ. Она и так знала его. Мать — из ненависти. Манфред — из одержимости. А Джена… Джена — из любви. Из искреннего, но такого разрушительного желания помочь. Ирония была чудовищной. Лейна сделала шаг вперёд, проходя мимо Джен. Она не обернулась, не бросила прощального взгляда. Только на мгновение задержалась, поравнявшись с ней. — Думаю, я сама дойду до турнирной площадки. Голос её прозвучал тихо, но твёрдо. В нём не было гнева. Только усталость. Огромная, вселенская усталость от того, что её жизнь постоянно пытаются прожить за неё. И впервые за долгое время она не убегала и не пряталась. Она просто устанавливала границу. Чёткую. Ясную. Непреодолимую. Лейна поднялась в королевское ложе. Принцы уже были там — все, кроме старших. Эймон и Эйгон сидели рядом, оживлённо обсуждая прошедшие поединки. Завидев Лейну, Эйгон сорвался с места и с разбегу врезался в неё, ударяясь головой о её живот. Лейна покачнулась, но устояла, и её руки сами собой опустились на плечи мальчика. — Мой маленький принц, — произнесла она, и голос её прозвучал звонко, почти беззаботно. Почти. Дети Мейкара были её отдушиной. Она погладила Эйгона по серебристым волосам, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение в плечах. Эймон подошёл следом — неторопливо, с достоинством, но с той же радостной искоркой в глазах. Лейна должна была сидеть рядом с королевой и Дженой. Но последний разговор всё решил сам собой. Ей нужно было быть в кругу тех, кому она ещё могла доверять без оглядки. Она села между мальчиками. Те наперебой, перебивая друг друга, начали рассказывать, как шёл турнир, кто кого победил, кто вылетел из седла, а кто сломал копьё. Лейна слушала их внимательно, вникая в каждое слово. Похоже, из всего её окружения только эти двое оставались по-настоящему честны и открыты с ней. Джена бросила короткий, почти умоляющий взгляд на Лейну. Но ответного взгляда не получила. Лейна смотрела прямо перед собой, на залитое солнцем ристалище. Джена, сделав над собой усилие, заняла своё место рядом с королевой и начала общаться с придворными так, словно ничего не произошло. Словно она не разбила только что сердце своей подруги. Внезапно Эйгон, который до этого вертелся на месте, замер. Он вгляделся в дальний конец арены, прищурился, а затем, вскочив с места, закричал на весь зал: — ГРОМ! ТАМ ГРОМ! Лейна непонимающе посмотрела на маленького принца, затем перевела взгляд на арену. Её взгляд скользил по всадникам, пока не упёрся в одного-единственного. Конь. Вороной, мощный, с гордо поднятой головой и заплетённой в косицы гривой. Она узнала бы его из тысячи. Это был Гром. Конь Мейкара. Первая мысль, которая промелькнула в её голове, была почти панической надеждой: "Может, это Дейрон? Может, он взял отцовского коня для поединка?" Сердце забилось чаще, цепляясь за эту соломинку. Но тут раздались глухие, тяжёлые шаги за её спиной. Она обернулась и увидела, как в королевское ложе входят Бейлор, Эйрион и Дейрон. Все трое. Все, кроме одного. Лейна быстро подхватилась с места, едва не опрокинув кубок с вином и чуть не сбив с ног кого-то из гостей. Она вцепилась пальцами в деревянные перила так, что побелели костяшки, и судорожно начала обшаривать взглядом ристалище. Внутри всё оборвалось и рухнуло вниз, оставив после себя лишь звенящую, ледяную пустоту. Её дыхание сбилось, сердце колотилось где-то в горле, заглушая гул толпы. И тут она увидела его. Мейкар. Он вышел из тени подтрибунного прохода и направился к Грому. Шёл неторопливо, но в каждом его шаге чувствовалась смертоносная, сдерживаемая ярость. Он не смотрел по сторонам, не замечал ни толпы, ни герольдов, ни даже её. Его взгляд был прикован только к одной точке. Противоположный конец ристалища. Лейна перевела взгляд туда, куда он смотрел, и мир покачнулся у неё перед глазами. Воздух стал вязким, а все звуки — гул толпы, крики глашатаев — превратились в неразборчивый, давящий на уши шум. Там, уже в седле, в начищенных до блеска доспехах, ждал Манфред. Он сидел неподвижно, словно изваяние, и даже на расстоянии Лейна узнала этот холодный, оценивающий взгляд. Её ладони, сжимавшие перила, стали влажными.

Это был не турнир. Это было начало казни.