Ритм твоего пульса | юные сердца/young hearts.

Вечер в этом городе всегда наступал внезапно, словно кто-то наверху гасил свет, не заботясь о тех, кто не успел найти дорогу домой. Лу замер под раскидистым кленом, прислонившись спиной к шершавой коре. Восемь вечера. Время, которое утром казалось обещанием рая, теперь ощущалось как неизбежный визит к палачу. Громоздкий серый свитер, служивший ему броней в холодных коридорах колледжа, остался лежать бесформенной кучей на полу в своей квартире. Лу бросил его туда в порыве тихой, удушающей ярости сразу после того, как Камилла в очередной раз проигнорировала его звонок. Сейчас на нем была только черная шелковая рубашка. Тонкая ткань, стоившая, вероятно, больше, чем его месячный бюджет на краски, была абсолютно бесполезна против пронзительного ветра, тянущего сыростью от реки. Лу дрожал, но не только от холода. Его трясло от унижения, которое за день успело осесть в легких едкой пылью. Каждое слово Мариуса, сказанное в аудитории, продолжало звучать в его голове, обретая новые, еще более обидные интонации. «Пустая страница». «Красивая обложка». Он чувствовал себя ободранным до мяса. Студенты в столовой, которые раньше едва замечали его существование, сегодня перешептывались у него за спиной, смакуя его провал. Мариус не просто поставил его на место - он стер его идентичность художника, выставив его никчемным бездельником, живущим за счет мнимого очарования. Свет фар разрезал темноту переулка, заставив Лу зажмуриться. Черный седан плавно, почти бесшумно замер у тротуара. Стекло опустилось, и в полумраке салона Лу увидел безупречный, холодный профиль Мариуса. Тот даже не повернул головы, его взгляд был прикован к приборной панели. — Садись. - коротко бросил он. Голос звучал так же официально, как на лекции. Лу молча обошел машину и сел на переднее сиденье. В салоне было тепло, пахло кожей, дорогим табаком и тем самым проклятым бергамотом, который теперь ассоциировался у Лу с публичной казнью. Он не расслабился в мягком кресле. Напротив, он сел максимально прямо, сжимая в руках рюкзак, в котором лежал чистый лист бумаги и томик Бодлера. Мариус плавно тронул машину с места. Они ехали сквозь вечерние пробки, и неоновые вывески магазинов расцвечивали лицо профессора всполохами красного и синего. Лу смотрел в боковое окно, наблюдая, как капли начинающегося дождя расплываются по стеклу в длинные, красивые полосы. Прошло десять минут. Пятнадцать. Молчание в машине стало настолько густым, что его, казалось, можно было потрогать руками. Мариус вел машину одной рукой, вторая легла на рычаг переключения передач - длинные пальцы в тонкой черной коже перчаток выглядели пугающе спокойными. — Ты принес анализ Гимна красоте? Наконец нарушил тишину Мариус. Его голос был ровным, лишенным всякого сочувствия. Этот обычный, поучающий тон, этот переход к делам после того, как он растоптал его душу, стал последней каплей. Лу почувствовал, как внутри него что-то с треском лопнуло. Весь тот страх, всё благоговение перед профессором испарились, оставив после себя чистую, концентрированную боль. Он резко повернулся к Мариусу, и его голос, сорвавшийся на высокой ноте, прорезал тишину салона: — Тебе действительно интересно только эссе? После того, что ты сделал сегодня? После того, как ты выпотрошил меня перед сотней человек? Мариус даже не вздрогнул. Он лишь слегка приподнял бровь, не отрывая взгляда от дороги. — Я сделал то, что было необходимо, Лу. Мы договорились: в стенах колледжа мы - незнакомцы. Я обеспечил нам безопасность от лишних слухов. — Безопасность?! Лу почти выплюнул это слово, чувствуя, как к глазам подступают злые, горячие слезы. Ты не просто обеспечил безопасность, Мариус. Ты наслаждался каждой секундой этой экзекуции. Я видел это в твоих глазах - этот триумф хищника, который загнал жертву в угол. Ты не просто читал мне лекцию, ты уничтожал меня. Ты назвал меня пустой страницей. Ты выставил меня идиотом перед Камиллой и Софи. Ты хоть понимаешь, что Камилла теперь смотреть на меня не может? Она думает, что я - мусор, об который ты вытер ноги! Лу замолчал, пытаясь перевести дыхание, но обида требовала выхода. — Это было жестоко. Даже для тебя. Одно дело - играть роль холодного преподавателя, и совсем другое - втаптывать меня в грязь с таким профессиональным изяществом. Ты хоть на секунду задумался, как я себя чувствую? Я разбит, Мариус. Я чувствую себя... вещью. Очередным экспонатом в твоей коллекции, который ты утром ласкаешь в своей постели, а днем вышвыриваешь в мусор, потому что он оскорбляет твой предмет. Я для тебя - просто декорация, да? Красивое пятно на фоне твоих рубашек? Мариус резко, до визга шин, ударил по тормозам. Машину качнуло, рюкзак Лу слетел на пол. Седан замер в темном, неосвещенном переулке между двумя кирпичными складами. Мариус одним движением выключил зажигание, и тишина, воцарившаяся в салоне, стала давящей, почти осязаемой. Мариус медленно повернулся к Лу. Его лицо в полумраке казалось высеченным из холодного базальта, но в глубине зрачков, превратившихся в две черные дыры, опасно пульсировал гнев. — Вещью? - его голос упал до пугающего, вибрирующего шепота. Ты думаешь, мне было легко стоять там и смотреть, как ты дрожишь под моим взглядом, едва удерживаясь, чтобы не расплакаться? Ты думаешь, я не видел, как ты вцепился в эту парту, словно она - единственная опора, не дающая тебе рухнуть? Кареглазый подался вперед, резко сокращая расстояние между ними. Лу почувствовал запах его парфюма - теперь он казался тяжелым и удушающим. — Либо мы играем по моим правилам, Лу, либо мы не играем вообще. Мариус протянул руку и жестко схватил парня за подбородок, заставляя смотреть прямо на себя. В том мире, где живу я, в мире де Сагеров, слабость - это смертный приговор. Если бы я проявил к тебе в той аудитории хоть каплю снисхождения, хоть один мягкий взгляд - завтра об этом знала бы вся кафедра, а послезавтра ты бы вылетел из колледжа с клеймом подстилки профессора. Ты этого хочешь? Чтобы тебя жалели как слабака? — Я хочу, чтобы ты видел во мне человека! - Лу сорвался на крик, и первая слеза всё же скатилась по щеке, оставляя влажный след. Человека, которому больно, когда его называют пустым. Ты же сам утром говорил, что я - текст, который ты пишешь собственноручно. А сегодня ты просто взял и перечеркнул всё красными чернилами, размазал меня по бумаге и выбросил в корзину. Ты сломал меня сегодня, Мариус. И я не уверен, что хочу, чтобы ты продолжал это письмо. Лу попытался отвернуться, но хватка Мариуса на его подбородке была железной. — Ты сломал мой мир. - прошептал Лу, и его голос сорвался в беззвучный всхлип. Я пришел к тебе за защитой, а получил удар в спину. Я чувствую себя разбитым. И самое страшное... что мне не к кому идти, кроме тебя, потому что из-за тебя я потерял единственных друзей. Мариус долго молчал. В полумраке машины было слышно только их тяжелое, неровное дыхание. Его пальцы на подбородок Лу заметно дрогнули. Ярость в его глазах начала медленно сменяться чем-то другим - глубоким, почти болезненным узнаванием. Он не стал извиняться. Такие люди, как Мариус, не просят прощения словами, они делают это через смыслы. Вместо этого он медленно, почти осторожно, провел большим пальцем по щеке Лу, стирая соленую дорожку слез. — Знаешь. Тихо произнес он, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, от которой у Лу по позвоночнику пробежал ток. — Есть старая традиция: когда дорогая чаша разбивается, её не выбрасывают. Трещины заливают золотом. Считается, что такая вещь становится в сто раз ценнее, потому что у неё теперь есть история. Она выжила после удара. Он придвинулся еще ближе, так что их лбы почти соприкоснулись. — Если я бил сегодня слишком точно... это только потому, что ты единственный здесь, кто не рассыплется в пыль от моих слов. Не смей называть себя декорацией. Декорации не умеют так искренне ненавидеть своего создателя. И декорации не заставляют меня забывать, как дышать, когда я вхожу в аудиторию и вижу тебя. Мариус отпустил его подбородок и снова завел двигатель. Машина вздрогнула и плавно выехала из темного переулка. — Мы едем ко мне. -отрезал проффесор, возвращаясь к своему привычному властному тону. Ты перепишешь этот анализ Бодлера. И на этот раз ты сделаешь это не для того, чтобы получить оценку. Ты напишешь его, чтобы доказать мне, что я ошибся, назвав тебя пустым. Используй свою злость на меня как топливо, Лу. Только так получается что-то стоящее. Лу отвернулся к окну, прижавшись горячим лбом к холодному стеклу. Боль никуда не ушла, она просто свернулась холодным клубком где-то внизу живота. Но к ней примешалось странное, колючее чувство - азарт. Мариус хотел увидеть его глубину? Что ж, Лу покажет ему такие бездны, в которые сам профессор побоится заглянуть. ------------------ Оставшийся путь до апартаментов Мариуса прошел в совершенно иной тишине. Это уже не был вакуум, полный взаимной ненависти, теперь это было затишье перед штормом другого рода. Мариус включил обогрев сидений, словно только сейчас заметил, что Лу всё еще мелко дрожит в своей тонкой шелковой рубашке. Город за окном превращался в размытое полотно из огней и теней. Лу смотрел на отражение Мариуса в боковом стекле. В неверном свете уличных фонарей тот казался не человеком, а каким-то мифическим существом, созданным из мрака и воли. Лу поймал себя на мысли, что этот мужчина - его личный наркотик. Мариус наносил глубокие, болезненные раны своим безразличием и публичной жестокостью, но он же был единственным, кто мог эти раны залечить. Это была извращенная петля, из которой Лу не был уверен, что хочет выбираться. — Почему ты молчишь? - негромко спросил Мариус. Он перестроился в крайний левый ряд, готовясь к повороту на набережную. Его голос больше не резал, он окутывал, как тяжелый бархат. — Думаю о золоте. Ответил Лу, не оборачиваясь. О том, сколько его понадобится, чтобы залить всё то, что ты сегодня наговорил. Мариус коротко усмехнулся. В этом звуке не было издевки - только странное, почти отеческое одобрение. — Тебе не нужно золото, Лу. Тебе нужны смыслы. Ты слишком долго полагался на свою внешность и на то, как люди на тебя смотрят. Сегодня я лишил тебя этого костыля. Я сорвал с тебя эту маску красивого мальчика, чтобы посмотреть, что останется, когда тебе не за что будет прятаться. — И что ты увидел? - Лу наконец повернул голову, встречаясь с ним взглядом. — Я увидел то, что ожидал. Ярость. Настоящую, чистую ярость. - Мариус на секунду снял руку с руля и быстро, почти неощутимо сжал ладонь Лу. Его кожа была горячей. Это лучшее топливо для того, что ты напишешь сегодня. Если ты сможешь переплавить эту обиду в слова, ты заставишь замолчать не только Камиллу, но и меня. Машина въехала в подземный паркинг его дома. Резкий свет ламп ударил по глазам. Когда двигатель заглох, Мариус не спешил выходить. Он сидел, глядя на свои руки на руле, словно собираясь с духом перед чем-то важным. — Сегодня не будет лекции, Лу. - произнес он, глядя прямо перед собой. Сегодня будет допрос. Я хочу, чтобы ты вывернул свою душу наизнанку на бумаге. И если я почувствую хоть каплю фальши... если ты снова попытаешься спрятаться за красивыми метафорами... я действительно аннулирую твой допуск. Не как твой создатель, а как твой критик. Лу кивнул, чувствуя, как внутри него просыпается холодное, стальное упрямство. Он больше не был разбит. Он был закален. — Хорошо. Выдохнул он, открывая дверь машины. Но приготовьтесь, профессор. Вам может не понравиться то, что вы там прочтете. Мариус посмотрел на него вслед, и в его глазах промелькнула искра чего-то, похожего на гордость. Он знал, что сегодня Лу перешагнет через свою слабость. И он знал, что именно этот момент сделает их связь неразрывной. Они поднялись в лифте в полном молчании. В пентхаусе было темно, только тусклые огни города пробивались сквозь панорамные окна. Мариус молча указал Лу на дверь своего кабинета - святая святых, куда раньше вход был заказан. — Иди. Виски на столе. Бумага там же. - бросил он, снимая пиджак. - у тебя есть три часа. Покажи мне, что ты - не пустое место. Лу вошел в кабинет, чувствуя, как тяжелая дубовая дверь закрывается за ним, отрезая его от всего остального мира. Перед ним лежал чистый лист, а за окном начиналась настоящая буря.