Ритм твоего пульса | юные сердца/young hearts.

Гардеробная Мариуса напоминала операционную: стерильная чистота, ряды идентичных белых рубашек, строгие костюмы и запах дорогой кожи. Лу стоял посреди этого царства порядка, чувствуя себя инородным телом. Он выбрал простую белую рубашку - она была ему безнадежно велика, плечевые швы свисали почти до середины предплечий, а манжеты приходилось подворачивать в несколько раз. Когда он вышел в гостиную, Мариус уже сидел за столом. На нем были строгие брюки и тонкая водолазка, он снова выглядел собранным, словно утреннего разговора на кухне никогда не было. Перед ним лежал планшет и несколько папок. — Садись. — Мариус даже не поднял глаз, указывая на кресло напротив. — Нам нужно обсудить завтрашний день. Лу опустился в кресло, подтянув колени к груди. Огромная рубашка окутывала его, создавая ложное чувство безопасности. — Ты уже включил режим профессора? — тихо спросил он. — Я включил режим выживания, Лу, — Мариус наконец посмотрел на него. Его взгляд был холодным и расчетливым. В колледже поползут слухи. Твое исчезновение и моя мигрень в один и тот же день - это слишком жирная улика для тех, кто умеет сопоставлять факты. Твоя Камилла может верить в поездку к реке, но администрация не так наивна. Мариус пододвинул к нему лист бумаги. — Правило первое: в университете мы не пересекаемся вне аудиторий. Правило второе: на лекциях ты отвечаешь только тогда, когда я вызываю тебя сам. Никаких дерзких взглядов, никаких попыток спровоцировать меня. Ты должен выглядеть так, будто всё еще меня ненавидишь. Нет, сильнее - ты должен выглядеть так, будто ты меня боишься. Лу почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. — Опять дрессировка? Ты только что показывал мне свои детские фото, рассказывал, как тебя ломали, а теперь делаешь то же самое со мной? Ты снова строишь между нами стену. — Я строю щит! — Мариус резко подался вперед, и его голос полоснул по тишине комнаты. — Если нас поймают, Лу, меня просто попросят уйти по собственному желанию. У меня есть имя, деньги и связи. А тебя раздавят. Тебя вышвырнут из колледжа без права восстановления, и ни одна приличная галерея не примет твои работы. Ты станешь никем. Он замолчал, тяжело дыша. На его шее отчетливо пульсировала жилка. — Завтра в девять утра я снова стану для тебя монстром. Самым большим кошмаром в твоей жизни. И ты будешь подыгрывать мне так, словно от этого зависит твоя жизнь. Потому что это правда. Лу смотрел на него, и ярость медленно сменялась осознанием. Он видел, что за этой ледяной инструкцией скрывается не желание властвовать, а почти панический страх за него. Мариус де Сагер, который никогда никого не защищал, сейчас пытался спасти Лу от самого себя. — Хорошо, — Лу выпрямился, сбрасывая ноги с кресла. — Я буду идеальным актером. Буду смотреть в пол, дрожать при твоем появлении и писать безупречные эссе. Но здесь... — он обвел рукой комнату. — Здесь мы не будем играть. Мариус медленно расслабился, откидываясь на спинку стула. — Здесь мы — никто, Лу. Просто два человека в бетонной коробке над городом. Он протянул руку через стол, и Лу вложил свою ладонь в его. Это был их пакт. Их личная сделка с дьяволом, подписанная в тишине пентхауса перед тем, как завтрашний день снова превратит их во врагов. — Иди сюда, — негромко приказал Мариус. Лу встал и подошел к нему. Мариус обхватил его за талию, прижимаясь лбом к его животу, скрытому под слоями огромной рубашки. В этом жесте было столько усталости и скрытого отчаяния, что у Лу перехватило дыхание. Мариус не ответил. Он просто сильнее сжал руки на талии Лу, сминая ткань своей же рубашки. В тишине квартиры, где едва гудел кондиционер, они оба чувствовали, как время уходит, приближая утро. — Идем. — негромко сказал Мариус и отстранился. Он повел его не в спальню, а вглубь квартиры, в небольшую комнату, явно скрытую от чужих глаз. Здесь не было огромных окон, зато вся стена была забита полками со старыми набросками и холстами. Посреди комнаты стоял мольберт, накрытый плотной тканью. — Ты сказал, что здесь мы не будем играть, — Мариус включил лампу, которая отбросила длинные тени на пол. — Тогда покажи мне то, что ты боишься рисовать в колледже. Ту правду, о которой ты писал в своем эссе. Он показал на стол, где лежала коробка с мягкой масляной пастелью и плотные темные листы бумаги. — Прямо сейчас? — Лу посмотрел на свои подвернутые рукава. — Я в твоей рубашке, в твоем доме... Ты уверен, что хочешь увидеть это? — Я уверен, что хочу увидеть тебя настоящего. Рисуй меня, Лу. Но не профессора. Рисуй того, кого ты обнимал сегодня на кухне. Если мы договорились быть честными, я хочу видеть, что ты на самом деле во мне разглядел. Лу замер. Это было страшнее, чем любой экзамен. Рисовать Мариуса - значит рассматривать его в упор, замечать каждую морщинку и каждую слабость. Лу медленно подошел к столу и взял мелок темно-синего цвета. Мариус сел на простой деревянный табурет. Он не старался держать спину ровно. Он немного ссутулился, положил руки на колени и просто смотрел на Лу - без своей привычной маски. — Не двигайся. — шепнул Лу, нанося первый жирный штрих. — Я постараюсь. Но ты смотришь так, будто хочешь вскрыть мне грудную клетку этим мелком. — А разве не за этим ты меня сюда привел? Лу начал рисовать. Пастель мягко ложилась на бумагу, смешиваясь прямо под его пальцами. В комнате был слышен только глухой звук трения мелка. Лу видел, как свет выделяет челюсть Мариуса, как тени ложатся на его ключицы. Он рисовал не просто мужчину, а его внутреннюю тишину, втирая цвет в бумагу так, словно пытался добраться до самой сути. Прошло часа два. Время как будто остановилось. — Устал? — тихо спросил Мариус, не меняя позы. — Почти закончил. Не ломай момент. Когда Лу наконец отложил пастель, его подушечки пальцев были густо перепачканы в синем и черном, а на щеке красовалось яркое пятно. Он развернул лист к Мариусу. На бумаге не было идеального профессора. Там был человек, созданный из грубых слоев краски и глубоких теней. Его глаза на рисунке казались темными провалами, полными тоски. Портрет одинокого человека, у которого есть только его власть. Мариус долго смотрел на рисунок. Его лицо оставалось спокойным, но Лу заметил, как у него дрогнули ресницы. — Некрасиво, да? — Лу опустил взгляд на свои испачканные руки. — Нет, — прошептал Мариус. — Просто ты видишь слишком много. Это опасно, Лу. Люди не прощают, когда кто-то видит их настоящими. Он поднялся, подошел к Лу и взял его лицо в ладони, пачкаясь в мягком пигменте. Он осторожно размазал синюю пыль по коже парня. — Ты ненавидишь этот портрет? — спросил Лу, глядя ему прямо в глаза. — Я ненавижу то, как точно ты его передал. Завтра я буду давить тебя перед всем курсом именно за этот взгляд. Потому что если я этого не сделаю, все поймут, что я тебе проиграл. Мариус поднял Лу на руки и отнес в спальню. В эту последнюю ночь перед колледжем они не сходили с ума. Они просто лежали вместе. — Ты действительно сможешь? — тихо спросил Лу, утыкаясь носом в его плечо. — Снова стать тем холодным идиотом в пиджаке? — У меня не будет выбора. — Пообещай одну вещь. — Какую? — Что бы ты ни говорил завтра в аудитории... не забывай про этот рисунок. Мариус ничего не ответил, только сильнее прижал его к себе. — Спи, — наконец сказал он в темноту. — Завтра в девять утра я сделаю вид, что тебя не знаю. Лу закрыл глаза, чувствуя, как сердце Мариуса бьется совсем рядом. Это было их последнее спокойное время. За окнами город уже просыпался, и скоро им обоим придется начать свою большую и болезненную ложь.