Королевство нашей юности

...Что ж... Раз уж я оказалась главной героиней новой истории, для начала позвольте представиться. Меня зовут Гвиневра. Да-да, та самая. Королева. Драма. Золотые локоны в ветреный день. И хроническая аллергия на одного конкретного рыцаря. Разумеется, я говорю о Ланселоте. С самого утра он бесит меня просто до жути идеально. — Ваше Величество, — хрипло говорит он, падая на одно колено передо мной так изящно, будто репетировал это свое падение всю ночь перед зеркалом, — я принёс вам розы. — Спасибо, но... Я ведь просила у тебя голову дракона. - поджав губы от едва скрываемого мной недовольства, отвечаю я ему. — Просите, моя королева, но... Он был чрезвычайно занят. - тяжело вздыхая, оправдывается мой верный рыцарь. — Чем же? - я удивлённо выгибаю бровь. — Он... Горел. И вот так всегда. Я — Гвиневра, королева при дворе славного и благородного короля Артура, где каждый второй рыцарь страдает от чрезмерной поэтичности, а каждый первый — от полного отсутствия мозгов. Но только Ланселот ухитряется совмещать оба эти редких таланта. Он несомненно очень красив. Невыносимо красив. До такой степени, что солнце над Камелотом каждый день вынужденно делает паузу, чтобы убедиться, что его никто не затмевает. И я его ненавижу. Потому что он знает. Он знает, что когда я смотрю на него, у меня внутри начинается странный шум — будто барды одновременно настроили лютни не в той тональности. Он знает, что если он ранен, то я почти не сплю. Он знает, что если он улыбается, я забываю, что хотела его выгнать. И он пользуется этим. Бессовестно пользуется. Нахал! *** — Вы опять подрались с сэром Гавейном? — спрашиваю я, стараясь звучать как можно более холодно и беспристрастно. — Он сказал, что я слишком долго смотрю на вас. - мрачно отвечает Ланселот. — И? — И Я с ним согласился. - невозмутимо отвечает он. — Ланселот! - в ужасе восклицаю я. — Что? Это был абсолютно честный ответ. - невозмутимо пожимает он широкими плечами. Я кидаю в него яблоко. Он ловит его с лёгкостью. Ну разумеется... Он всегда всё ловит. Кроме моих намёков. — Вы ставите меня в неловкое положение, — рассерженно шиплю я. — Я стою перед вами на коленях вот уже три года, ваше величество, — отвечает он тихо. — Неловкое положение — это моя специализация. Я открываю рот, чтобы сказать ему что-нибудь поистине уничтожающее. Например: «Вы мне безразличны». Но вместо этого лишь тяжело вздыхаю и говорю: — Почему вы всё ещё здесь? Он поднимается. Подходит ближе. — Потому что вы никогда не просили меня уйти по-настоящему. И это... Ужасно несправедливо. Нечестно. Запрещено всеми правилами жанра. Я толкаю его в грудь. Он не отступает. Это вообще законно — быть таким твёрдым? — Вы... Просто ужасно самодовольны! — А вы так же жутко упрямы. - парирует он. — Вы... Вы невозможны! — А вы — моё всё. - тихо отвечает он. И вот тут… вот тут я должна была его ударить. Или выгнать. Или вызвать совет старейшин. Но вместо этого я чувствую, как у меня предательски дрожат пальцы. *** Той ночью я не сплю. И знаю, что и он тоже не спит. Камелот вообще подозрительно часто не спит — стены здесь слишком уж тонкие. Он приходит ко мне на балкон. Конечно приходит. Он всегда приходит. Даже когда я запираю двери, он каким-то образом оказывается там, словно драматический эффект. — Вы снова ненавидите меня? — спрашивает он. — Больше обычного. - устало отвечаю я. — Прекрасно. Тогда я... Я тоже вас ненавижу. — Врёте. — Да. Мы молчим. Луна светит так ярко, что, кажется, специально подсвечивает наше безумие. — Почему это так сложно? — спрашиваю я. — Потому что вы — королева, — отвечает он. — А я — идиот. — Вы не идиот. — Тогда что я? Я смотрю на него. Долго. Очень долго. Так долго, что повествователь начинает нервничать. — Вы — моя проблема, — говорю я. Он улыбается. Эта улыбка — оружие массового поражения. — А вы — моя гибель. И мы смеёмся. Потому что это абсурд. Потому что это неправильно. Потому что это... слишком. Потому что это любовь, замаскированная под постоянную войну. *** Я всё ещё его ненавижу. Ненавижу, как он смотрит на меня, будто я — центр его вселенной. Ненавижу, что он первым замечает, когда мне холодно. Ненавижу, что он всегда встаёт между мной и опасностью. Ненавижу, что без него Камелот кажется пустым. И если вы ожидали морали, то вот она: Иногда любовь — это не цветы и клятвы. Иногда любовь — это яблоко, брошенное в голову рыцарю. Иногда любовь — это постоянное «я тебя терпеть не могу», за которым скрывается «не смей уходить». И если завтра Ланселот снова принесёт мне розы вместо головы дракона… Я, конечно, закочу глаза. А потом поставлю их в воду. *** Утро начинается с того, что весь Камелот шепчется. Шепчутся стены. Шепчутся фрейлины. Шепчется даже кот Мерлина, а он вообще философ. — Ваше Величество, — осторожно сообщает мне придворная дама, — ходят слухи. — Пусть ходят. Им полезно движение. — О вас и сэре Ланселоте. Я роняю чашку. Случайно. Абсолютно случайно. Чисто театрально. Разумеется, через десять минут в зал входит Ланселот. С видом человека, который либо спас мир, либо собирается его поджечь. — Вы слышали? — спрашивает он. — К сожалению. — Нам нужно что-то сделать. — Например? — Возненавидеть друг друга официально. Я смотрю на него. — Мы и так ненавидим друг друга. — Недостаточно убедительно, — серьёзно говорит он. — Нужно с репетицией. *** И вот... Мы стоим посреди большого зала. За нами наблюдают половина рыцарей Круглого стола и лично Артур, который выглядит так, будто чувствует, что жанр снова выходит из-под контроля. — Начинайте, — шепчет Ланселот. — Я не умею ненавидеть по заказу. — Вы умеете. Вы практикуетесь на мне уже три года. Я делаю шаг вперёд. — Сэр Ланселот, — говорю я ледяным голосом, — вы самодовольны, самонадеянны и слишком уверены в своей неотразимости. Он кланяется. — Ваше Величество, вы холодны, язвительны и абсолютно невыносимы. Рыцари ахают. — Вы слишком часто смотрите в мою сторону! — Потому что вы слишком часто оказываетесь в моей! — Вы раздражаете меня! — Вы меня уничтожаете! …Ой. Тишина становится такой густой, что её можно намазать на тост. Я медленно поворачиваюсь к нему. — Что вы сказали? Он тоже, кажется, понял, что произнёс это вслух. — Я сказал… э… вы… стратегически влияете на моё эмоциональное состояние. — Вы только что признались. — Вы первая начали! — Это была часть плана! — Тогда план провалился. Мы смотрим друг на друга. И вдруг я начинаю смеяться. Потому что это абсурд. Потому что мы оба актёры без сценария. Потому что ненависть — это самый плохой камуфляж для любви. *** Вечером — бал. Свечи, музыка, блеск. И, разумеется, политически выгодные дамы, которые слишком долго улыбаются Ланселоту. Я не ревную. Совсем. Абсолютно. Я просто случайно роняю веер. Три раза. Прямо в его направлении. Он танцует с одной из них. Потом с другой. Я улыбаюсь так широко, что барды начинают писать трагедию заранее. И вот он подходит ко мне. — Вы выглядите сердито. — Я? Никогда. — Вы испепеляли ту бедную леди взглядом. — Я просто проверяла, горит ли шёлк. Он наклоняется ближе. — Если вы ревнуете… — Я не ревную! — …то мне это нравится. Я наступаю ему на ногу. — Это за самодовольство. Он морщится, но все равно улыбается. — Ещё раз наступите — и я поцелую вас. Я замираю. — Вы не посмеете. Он делает шаг ближе. — Попробуйте. Я наступаю. Он целует. В зале раздаётся коллективный вдох, будто кто-то резко открыл окно. Мы стоим посреди бала. Я — с пылающими щеками. Он — с выражением человека, который наконец выиграл самую длинную партию в шахматы. — Это было неприлично, — шепчу я. — Абсолютно. — Нас видели. — Пусть записывают. — Артур… Мы оба медленно поворачиваем головы. Артур смотрит на нас. Долго. Очень долго. Потом вздыхает. — Если вы двое наконец закончили воевать, может, начнёте защищать королевство? И уходит. Мы молчим. — Он знал? — спрашиваю я. — Он всегда знал. — И позволял? — Он слишком мудр, чтобы мешать тому, что всё равно случится. Я выдыхаю. — Значит, всё это время мы драматизировали напрасно? Ланселот берёт мою руку. Осторожно. Будто это самая хрупкая вещь в мире. — Нет, — говорит он тихо. — Мы просто были трусами. — И что теперь? Он улыбается. Не дерзко. Не самодовольно. По-настоящему. — Теперь вы можете ненавидеть меня официально. — И любить неофициально? — Или наоборот. Я закатываю глаза. — Вы невозможны. — Но вы всё равно выбрали меня. Я вздыхаю. — Да. К сожалению. И, разумеется, я всё ещё его ненавижу. Особенно когда он целует меня так, будто весь Камелот — это просто декорации, а мы — единственная настоящая история.